восемь| чёрные-чёрные глазища

1996 март/восемнадцать/восемь       Не секунды, нет — патрон, с силой загнанный в патронник.       раз.два.три.четыре.пять.шесть.семь.восемь.       Неужели бесконечность так ощущается?.. Ворон, цепляющийся за ветку, смотрит прямо в глаза. Не отрывается и на секунду. Смотрит высокомерно, чуть вскинув свою пернатую голову. А может... Кажется так только.       восемь.семь.шесть.пять.четыре.три.два.раз.              Ещё немного и земля под ногами испарится, а воздух вокруг закончится так, будто и не было его никогда. Секунда и всё закончится.       Секунда лишь...       раз.два.три.четыре.пять.шесть.семь.восемь.       Секунда! Вот только земля под лопами не иссякает, а под собственными ногами не испаряеется. Лязг ржавого металла о ледяную землю сводит с ума, а глухие удары комьев о дерево — убивают.              — Почему он смотрит на меня?       — Что?..       — Почему он смотрит на меня? — повторяет мальчик, чрезмерно сжимающий ладонь.       Кожа уже неприятно мокрая, скользит. Раздражает жутко, но не отпускает, лишь крепче сжимает.       — Кто на тебя смотрит, Петь? — в голосе ощущается ком, что застрял намертво.       — Да птица вон, — кивает Петя. — Что он смотрит так?       — Интересно ему. Вот и смотрит.       Антон отдаст всё лишь бы оказаться на его — ворона то есть — месте. Смотреть, цепляясь за ветку, в мальчишеские глаза, не думать ни о чём. Моргать бесцельно, да поблескивать глазищами чёрными-чёрными. Не живыми будто.       Курить хочется неистово.       — Попрощаться нужно, Тош, — где-то слева, кажется, раздаётся едва ли знакомый голос.       — Можно я не пойду?.. — Петя услышал, вновь перепугался и сжал ладонь сильнее. Изо всех сил. Лишь бы не видеть, высеченных на дубовых крышках, крестов. Лишь бы не отпускать горячую и мокрую руку. — Антон, я не пойду! — сжимает уже чрезмерно ощутимо.       Больно.       — Тогда и я не пойду. Достаточно уже, — Антон опустил голову, глянув на брата. Почти плачет. Знает наверняка, что щёки искусал себе до крови и давится теперь горячим железом. Наизусть знает. — Пойдём, — голос с надломленной хрипотцой. Почти плачет, но силы последние едва-едва держат. — Ты мне только говори, если совсем плохо, ладно? — наклонившись, поднял мальчишку на руки. Легко-легко, невесомый будто.       Крепкие руки сжимают подрагивающую спину. Петя, уткнувшись в грудь брата, не сдерживается больше. Воет горько-горько так, будто и нет никого вокруг. Ладони мокрые прижимают всё сильнее — вот бы спрятать, укрыть от боли невыносимой, что так внезапно обрушилась.       — Сигаретами пахнешь... — бурчит Петька, чуть успокоившись. Утыкается в грудь крепкую, отстраниться страшно. Так безопасно.       Антон молчит. Сказать, кажется, нечего.       Отошли достаточно, выйдя за пределы кладбища. Не слышно больше ни ударов земли о гробы, ни воя родни, что знали едва ли, ни шороха разговоров и о наследстве, и несчастных сиротках.       В автобусе ритуальном никого, лишь водитель курит рядом.       — Ты меня одного не оставишь? — слёзы катятся по щекам, даже не старается их утереть. Отстранился аккуратно и боязливо заглянул в глаза.       — Нет, — усмехнулся Антон, аккуратно опустив брата на землю.       За спиной — семья. Отец, мачеха, что стала ближе, роднее всех, бабушка и даже собака. Никого больше. У Антона лишь Петя, а у Пети — Антон.       — Ты обещаешь?       — Обещаю, — Антон тянет горячую ладонь. Символ, что не оставит никогда, как бы ни случилось.       ни-ко-го больше