⊱❀⊰

      Шэнь Юань умер.       Не трагично, не героически, не по-книжному красиво — он просто подавился баоцзы за компьютером. Последний кусок застрял в горле, и руки судорожно вцепились в край стола. В глазах потемнело, иероглифы на экране расплылись, и в последний момент, вместо вспышки света или слайд-шоу счастливых воспоминаний, была только новелла. Эта проклятая, бесконечно раздражающая, до зубовного скрежета нелепая новелла — «Путь Гордого Бессмертного Демона». Он умер, уткнувшись лбом в клавиатуру, на последней странице новеллы, проклиная и её, и её пустоголового автора.       Ирония, достойная пера того самого автора, которого он в сотый раз мысленно проклинал. Какая дерзкая насмешка: антифанат умер, перечитывая то, что презирал. Однако в отличие от большинства мертвецов он получил второй шанс. Кто-то там, наверху, то ли сжалился, то ли посмеялся над ним.       Ему повезло — он возродился, но были и минусы: он переродился в гнуснейшем гаремном романе, который захейтил, с трудом дочитав, и к тому же притащил с собой какую-то чёртову Систему, которая контролировала и оценивала каждый его шаг. Но и это не было самым ужасным. Он переродился в мастера меча Сюя, Шэнь Цинцю — насквозь прогнившего злодея, питавшего чёрную зависть к непревзойдённым природным талантам главного героя и закончившего свою жизнь в виде изувеченной человеческой палки.       Поняв всё это, Шэнь Юань ужаснулся. Он захотел тут же переломить ситуацию, стать главному герою добрым наставником и надёжным другом, заняться его обучением со всем усердием и серьёзностью, но стоило ему только задуматься об этом, как Система наградила его головной болью и раскрыла карты: функция ООС была заморожена. Это означало, что он был вынужден действовать, как оригинальный Шэнь Цинцю, стараясь не выдать себя ни словом, ни делом, — иначе Система снимала с него баллы притворства. А стоит этим баллам дойти до нуля, она грозила отправить его в исходный мир, где он был мёртв.       Шэнь Юаню пришлось быстро привыкать. Он больше не мог быть собой, не мог поступать по совести, не мог просто стать хорошим человеком.       Первое пробуждение в чужом теле было мучительным: тело болело, глаза не хотели фокусироваться, а по лбу тёк холодный пот. В сознании стоял странный гул, а мышцы казались деревянными. Он помнил этот день смутно, но ясно помнил, как открыл глаза, медленно осознавая произошедшее и общаясь с Системой, — и встретился взглядом с молодым человеком.       Он сидел рядом с его ложем, высокий, собранный, с тем же выражением лица, которое было у врачей в его прошлой жизни, когда они готовились озвучить пациенту тяжёлый диагноз. Его лицо омрачало глубокое беспокойство.       — Шиди, — глаза молодого человека радостно заблестели, когда Шэнь Юань пошевелилися и взял лежащий рядом веер, — наконец-то ты очнулся! Как ты себя чувствуешь?       Шэнь Юань тогда невнятно что-то промычал, опасаясь выдать себя. Он прочитал множество новелл о путешествиях во времени и перерождениях, чтобы твёрдо определиться со следующим: если в один прекрасный день ты очнёшься, обнаружив себя в крайне непривычном окружении, не понимая, как ты здесь оказался и что происходит, то ни в коем случае не стоит вести себя так, словно это какой-то розыгрыш. Если, конечно, не хочешь, чтобы тебя сочли сумасшедшим и тебе не наплевать на собственную безопасность.       — Где… это я? — осторожно поинтересовался он, делая вид, что попросту не вполне пришёл в себя. Он попытался сесть, и молодой человек поспешил поддержать его за спину, помогая ему опереться на изголовье кровати. Руки у него были крепкие, ладони — горячие.       — Мы не стали переносить тебя на пик Цяньцао, я знаю, как ты не любишь там бывать, так что ты все ещё на своём пике Цинцзин.       — Что… случилось?       — Му Цинфан сказал, что у тебя произошло сильное искажение ци, и если бы твой главный ученик не нашёл тебя вовремя… — молодой человек замолчал, покачав головой, будто отказываясь произносить эти слова, в его голосе проскочила дрожь. — Но, похоже, восстановление идёт хорошо. Это радует. Конечно, я понимаю, что близится собрание Союза бессмертных, и ты серьёзно настроен на то, чтобы твои ученики непременно добились успеха. Однако доброе имя нашего хребта Цанцюн покоится на прочных основаниях, так что не изводи себя, шиди.       Шэнь Юань слушал его с выражением глубокой вдумчивости, но внутри трясло от паники. Во-первых, он понятия не имел, кто перед ним — ни имя, ни положение, ни отношение к телу, в котором он теперь обитал, — не всплывало в памяти. Во-вторых, слова о «хребте Цанцюн» и «Союзе бессмертных» пронзили, как иголкой. С какой стати всё это звучало для него столь привычно? Вернее, почему этот сеттинг казался ему таким знакомым?       Следующая фраза молодого человека, произнесённая столь же проникновенным тоном, окончательно подтвердила его догадку:       — Цинцю, ты слушаешь своего шисюна?       В это мгновение в голове Шэнь Юаня раздалось звонкое «Динь!», звонкое и почти насмешливое, как будто кто-то специально ждал идеального момента, чтобы всунуть нож — пусть пока виртуальный — между рёбер. В ушах зазвучал знакомый голос, механически выверенный, слишком глянцево-ровный, как если бы гугл транслейт научили имитировать интонации, но не научили понимать их смысл:       🔹[Система успешно активирована! Осуществлена привязка аккаунта к учётной записи: «Учитель героя «Ло Бинхэ», глава пика Цинцзин хребта Цанцюн, «Шэнь Цинцю». Оружие: меч Сюя. Исходный уровень баллов притворства: 100.]🔹       Ему показалось, что прошло несколько минут, пока он спорил с Системой и пытался вытянуть из неё ответы, но молодой человек — нет, Юэ Цинъюань — терпеливо ждал, смотря на него взглядом побитой собаки. И это было неловко до дрожи в спине. Шэнь Юань знал — он просто знал! — что Юэ Цинъюань, судя по своим глазам цвета прозрачного янтаря и трагически опущенным уголкам губ, очень переживал.       Наверное, в оригинальной новелле Шэнь Цинцю был к нему хоть немного добр. Может, когда-то, в каких-то вырезанных сценах, он относился к Юэ Цинъюаню с уважением, или хотя бы сдержанной симпатией. Может, даже умел смеяться в его присутствии — не язвительно, а по-человечески. Самолёт, этот бездарный графоман, всегда бросал намёки в тексте, как обгрызанные кости: смачно, с интригой, но без намерения когда-либо к ним вернуться. Он просто пихал в читателя эмоциональные заготовки, надеясь, что фанаты додумывают всё за него, но никогда не подтверждал их теории.       А теперь Шэнь Юань был внутри этой истории. Внутри намёков и недомолвок, которые раньше воспринимал как фанон. И сейчас перед ним сидел человек, который, вероятно, был единственным, кто по какой-то упрямой причине всё ещё верил в Шэнь Цинцю. Несмотря на его язвительность, холод, манерность и железную, отталкивающую стену равнодушия. И стоило ему хоть на мгновение подумать о том, чтобы изменить своё поведение — облегчить Юэ Цинъюаню жизнь, наконец, поблагодарить его, — как Система тут же зловеще завибрировала болью где-то под черепом.       🔻[Внимание! Зафиксирована попытка ООС! Минус 5 баллов притворства. Остаток: 95.]🔻       Он едва сдержал всхлип, превратив его в резкий вдох и ответил сквозь зубы:       — Я слушаю.       Это прозвучало так, как и должно было — отстранённо, надменно, с ледяной нотой в голосе. И это было невыносимо. Однако это соответствовало тому, как Шэнь Цинцю общался с Юэ Цинъюанем в новелле. И Система была определённо довольна, если судить по тому, что головная боль прекратилась.       Юэ Цинъюань никак не отреагировал: он не нахмурился, не отпрянул и не обиделся. Быть может, он просто привык к такому обращению. Он только на мгновение отвёл взгляд и кивнул, будто такого ответа и ожидал.       — Хорошо, — сказал он мягко. — Тогда отдохни. Я передам Му Цинфану, что ты пришёл в себя. И я уверен, что он будет рад, если ты заглянешь к нему сам.       Он поднялся, стряхнув невидимую пылинку с рукава, склонил голову, прощаясь, и направился к выходу.       И вот тут Шэнь Юань впервые по-настоящему понял, в какой заднице оказался.       Он был Шэнь Цинцю. Он действительно находился в том самом чёртовом гаремнике, где Шэнь Цинцю сначала ломал жизнь Ло Бинхэ издевательствами, потом бросал его в Бесконечную Бездну, а после он возвращался — красивый, всемогущий и чёртовски мстительный, — чтобы уничтожить каждого, кто хоть раз взглянул на него косо. И первым, кого он уничтожил, был его учитель.       И если всё пойдёт по канону, то его, Шэня, ожидает смерть. Медленная и мучительная. Без малейшего достоинства. От рук того самого юноши, которого он теперь, не зная как, должен был вырастить. Мелькнула мысль, что он может стать для Ло Бинхэ добрым наставником, но Система тут её пресекла, сдавив виски болью.       🔸[Предупреждение! Ваше последнее намерение крайне опасно, поскольку является грубым нарушением. Просим вас оставить его, в противном случае вы будете автоматически подвергнуты штрафу.]🔸       Шэнь Юаню оставалось только смириться.       Он стиснул зубы, отбросив веер в сторону, и опустил голову на подушку. Не в знак покорности, нет — просто чтобы не смотреть в потолок с выражением «да что ж вы творите, ублюдки». Поначалу он старался — правда, старался. Подглядывал в книги и рукописи, чтобы хоть как-то понять, что преподавать ученикам, запоминал лица старейшин, притворялся, что знает, где находится, и не раз засыпал за письменным столом, зубря список имён со всеми их титулами, статусами, причудами и скелетами в шкафу. У него всегда была отличная память и он всегда гордился тем, что помнил о лоре новеллы «Путь Гордого Бессмертного Демона» больше, чем этот чёртов Самолёт. Во что он с удовольствием тыкал автора под каждой главой. Однако, оказавшись в мире новеллы, он осознал, что тот намного больше и шире, описанного Самолётом.       Он пытался быть вежливым, пытался хотя бы не быть гадиной, но каждый раз, когда он случайно улыбался Ло Бинхэ или проявлял хоть каплю заботы, Система с удовольствием награждала его головной болью и снимала баллы.       Иногда он забывался — говорил чересчур мягко, или кивал слишком сочувственно, или позволял себе задумчиво смотреть на Ло Бинхэ подольше, чем позволено антагонисту. И тогда начиналась боль. Не слишком сильная, но настойчивая, неприятная, и главное — с напоминанием: это не твоя история, Шэнь Юань. Ты здесь — чтобы страдать. Или, по крайней мере, быть удобным топливом для взлёта великого героя.       Он ругался про себя. Вслух нельзя — вдруг какой ученик услышит и растрезвонит, что их учитель бормочет нелепые слова вроде «грёбаный Самолёт», «выкуси, Система» или «ещё раз щёлкнешь — засуну тебя в мусорную корзину». Приходилось осторожничать. Он тренировался в искусстве ледяного взгляда перед зеркалом, репетировал свирепый тон и развивал способность говорить фразами вроде «недоразумение» и «разочарование» с особым ядом. Получалось не всегда.       Один раз он споткнулся на многочисленных ступеньках лестницы, что вела на их гору, и выругался будто бедняк из подворотни. Ученики взглянули на него с таким ужасом, словно он совершил нечто ужасное — например, разорвал ребёнка на части, не меньше. Пришлось притвориться, что это специальный метод тренировки выдержки. Он сказал, что хочет научить их быть стойкими в случае вербального нападения. И даже провёл отдельный семинар, в ходе которого показал разницу между площадной руганью и благородным искусством оскорблений, имеющих второе и третье дно. Некоторые ученики восхитились. Некоторые заплакали. Один ученик в обморок упал. Однако Система не сняла баллы — видимо, была довольна.       Так прошёл первый месяц.       Шэнь Юань, некогда молодой господин, третий сын, простой обжора и безработный задрот с форума, а теперь — лорд Цинцзин и гроза юных учеников, пытался выжить. Каждый день был похож на минное поле, где миной могла оказаться даже улыбка. Он говорил мало, мрачно и с расстановкой, прятался за веером и щедро раздавал взгляды, от которых ученики съёживались, стараясь стать меньше. Он при этом чувствовал себя абсолютным мерзавцем, но как раз этого и хотела от него Система. Более того, она даже изредка награждала его баллами, если он соответствовал роли Шэнь Цинцю.       Шэнь Юань хотел разреветься, но не мог. Потому что злодеи не плачут, злодеи точат когти и строят коварные планы.       Особым испытанием, разумеется, был Ло Бинхэ. Шэнь Цинцю, по канону, должен был его презирать, третировать, игнорировать или, в лучшем случае, хладнокровно принижать. Но Шэнь Юань, даже стараясь изо всех сил, не мог смотреть на Бинхэ и видеть в нём своего будущего мучителя. Он видел ребёнка: одинокого, талантливого, страстно мечтающего заслужить любовь и признание от своего шицзуна.       Иногда Шэнь Юань ловил себя на том, что просто… смотрит. Смотрит, как ученики занимаются, как спорят между собой, как кто-то лукаво пинает соседа в бок, а кто-то тайком дремлет над мечом. Мир этой новеллы был живым, настоящим. Он был полон теней, запахов, звуков, и он был по-своему прекрасен. И в такие моменты Шэнь Юань вспоминал, почему однажды, скрипя зубами, всё же дочитал «Путь Гордого Бессмертного Демона». Он ненавидел этот роман, он презирал автора, но в глубине души он всегда чувствовал, что под всей этой гаремной мешаниной, под дурацкими названиями и нескончаемыми папапа — настоящая была история.       И сейчас он был в этой истории: превращён в одного из её самых ненавистных персонажей, привязан к нему цепями условий. Но он ведь был не только Шэнем Цинцю. Он был Шэнем Юанем. Однако он никому не мог об этом рассказать и поделиться своей болью. Он даже не мог оплакать свою прошлую жизнь, своих родных. Поэтому, когда наступил Цинмин, Шэнь Юань вовсе не хотел покидать свою хижину. Он даже прятался под одеялом какое-то время, как ребёнок, пытающийся уверить себя, что если не смотреть в глаза проблеме, её не существует. Но Система не дремала. С самого рассвета она начинала пульсировать у него в висках, обещая наказание, если он не проведёт традиционный ритуал поминовения предков.       🔸 [Система напоминает: почтите память предков, иначе вас ждёт наказание.] 🔸       Как лорд Цинцзин, он не мог просто скинуть обязанность на младших учеников или поручить всё мастерам залов. Нет, внешнее уважение традиций было частью образа Шэнь Цинцю, и Система следила, чтобы этот образ не треснул, показывая в разломах Шэнь Юаня. Поэтому он подчинился, как всегда — внешне спокойный.       Шэнь Юань вышел во внутренний двор пика Цинцзин, сжимая в пальцах любимый веер. Прохладное утро тянуло дымку над горами, утренний свет скользил по каменным ступеням, и в этот момент он чувствовал себя чужим.       Цинмин. В прошлой жизни он никогда особо не задумывался об этом дне, хотя его родители, конечно, всегда отправлялись на кладбище, чтобы почтить предков. Он был слишком занят форумными баталиями, жаркими спорами о кривом сюжете и с пеной у рта доказывая, что Ло Бинхэ не мог поступить так в 103 главе, потому что это полностью противоречило произошедшему в 77 главе. Теперь же у него не было ни форума, ни семьи. Только чужое тело и система, злобно сверкающая уведомлениями:       🔸 [Система напоминает: почтите память предков! Иначе вас ждёт наказание.] 🔸       Шэнь Юань едва не закатил глаза. Кто бы мог подумать, что даже в этом Система будет контролировать его?       Ученики пика держались на расстоянии, зная, что их учитель не любит шума. Однако они украдкой наблюдали, как он, плавными, тщательно выверенными движениями зажигает благовония, следуя ритуалу, которому он сам не учился, но тело Шэнь Цинцю помнило.       Ветер донёс до него лёгкий смешок. Он вздрогнул. Звук быстро растворился в воздухе, но что-то в нём было знакомым. Однако он заставил себя не реагировать.       🔸 [Внимание! Не отклоняйтесь от характера.] 🔸       Как будто он собирался! Он не мог позволить Системе отнять у него с трудом заработанные баллы!       Шэнь Юань мысленно выругался, вдыхая терпкий аромат горящих палочек. Он закрыл глаза, думая о родителях, старших братьях и младшей сестре, которые остались в прошлом мире.       Если бы он мог сказать им хоть слово. Сказать, что с ним всё в порядке, что он жив, что он старается и помнит о них.       Его пальцы дрогнули, одно из благовоний погасло. Мелочь. Но сердце будто на мгновение замерло.       — Трогательно, — раздался едва слышный голос, словно чужая мысль проскользнула в его сознание.       Он резко открыл глаза и украдкой осмотрелся — никого. Только ветер шевелил листву, а ученики и мастера почтительно склонили головы, сидя на пятках. Но у него возникло странное, неприятное ощущение — ощущение взгляда, направленного прямо на него.       Шэнь Юаня отмахнулся от ощущений, завершил ритуал и поспешил удалиться. Ему хотелось провести остаток дня в одиночестве, о чём он уже сообщил Мин Фаню. Тот пообещал позаботиться, чтобы учителя никто не тревожил.       Прихватив бочонок вина из османтуса, он направился в бамбуковую рощу, находящуюся выше по склону. Там редко бывали люди: мастера предпочитали туда не ходить, а для учеников концентрация природной ци была слишком высока.       Лёгкий ветерок пробежался между стройными стеблями бамбука, наполняя рощу тихим шёпотом, который мог бы убаюкать любого путника, если бы этот путник не был в глубине души трясущимся от напряжения переселенцем, запертым в теле книжного злодея.       Шэнь Юань опустился на нагревшийся под солнцем камень, раскупорил бочонок и сделал глоток. Вино было тёплым, душистым, с лёгким горьковатым послевкусием. Он поморщился, но не остановился — горечь во рту как будто перекликалась с горечью в сердце. Он закрыл глаза и прислонился затылком к стволу. Бамбук хранил прохладу, и это было почти утешением.       Ему хотелось напиться до беспамятства, стереть из памяти Систему, Ло Бинхэ, хрупкие границы дозволенного и запретов. Но он знал: даже если он сейчас напьётся, завтра проснётся в том же теле, с теми же цепями на душе. И баллы притворства тоже никуда не денутся. Всё так же будет запрещено проявлять доброту, всё так же будет нельзя выйти за рамки образа.       — Я не просил об этом, — произнёс он вслух, и голос его прозвучал тускло, как будто кто-то другой говорил за него. — Ни о втором шансе. Ни о Системе. Ни о проклятой роли злодея.       Слова растворялись в тишине, и казалось, что сама роща слушает его — внимательная, немая, терпеливая. В этом мире всё казалось слишком живым. Даже молчание природы тут имело вес, будто мир внимательно смотрел на него, не одобряя, но и не осуждая.       Он сделал ещё глоток и выдохнул. Ему хотелось кричать. Хотелось разбить бочонок о дерево, выбросить веер, сжечь халаты лорда и уйти в горы, подальше от всего. Хотелось обнять сестру, позвонить эр-ге, накричать на автора новеллы, написать тысячу жалоб на форум и посмотреть, как кто-нибудь с жаром кидает «+1» под его комментарием. Но всего этого больше не было. Остался только он, один, в теле персонажа, которого он ненавидел и призывал кастрировать в комментариях. В мире, который он знал, но который не принадлежал ему. В жизни, которая продолжалась, но уже не была его.       Отставив бочонок, он опустился на колени и, дрожащими руками, начал складывать небольшой курган — так, как умел. Пара камней, немного земли и символическая могила, которую некому будет навещать, была готова. Затем он достал из рукава деревянную табличку, на которой, поколебавшись мгновение, старательно вырезал ци один единственный иероглиф: «Шэнь» (沈). Без полного имени, без титула. Только этот знак, который принадлежал им обоим — и тому, кто был Шэнь Цинцю прежде, и тому, кто занял его место.       Он сжал табличку в левой руке и снова подняв бочонок, припал к нему.       — Ты, наверное, меня ненавидишь.       Голос прозвучал непривычно глухо в наполненной шорохами тишине. Но роща не шелохнулась, лишь ветер качнул бамбук, будто соглашаясь: да, ненавидит.       — Я бы на твоём месте точно ненавидел, — продолжил он, склонив голову.       Его пальцы машинально прошлись по вырезанному иероглифу, словно извиняясь, сжали табличку. Шэнь Юань посмотрел на неё ещё мгновение, а потом воткнул в курган.       — Вот так, — пробормотал он, втыкая рядом палочки благовоний и раскладывая подношения в виде фруктов и сладостей.       Сложив пальцы в жесте, он зажёг благовония и смотрел, как дымок поднимается вверх, тонкий, упрямый. Он снова глотнул вина, и голову повело от терпкого аромата османтуса, а от каждого глотка становилось тепло.       — Если тебе легче… знай, я не просил этого. Не просил стать тобой. Не просил чужой жизни и с удовольствием бы вернул её тебе.       Воздух был прохладным, но почему-то казалось, что ему душно, сложно дышать. Хотелось рвануть ворот мантий, глотнуть холодного воздуха, но вместо этого Шэнь Юань глотнул ещё вина.       — Прости.       🔸[Предупреждение! Ваше поведение является грубым нарушением ООС. Просим вас прекратить, в противном случае вы будете подвергнуты штрафу.]🔸       Шэнь Юань со смешком закатил глаза, не обращая внимание на боль в черепе.       — Ой, ну конечно, Система. Сейчас-то меня никто не видит — вокруг никого. Можно мне хотя бы раз расслабиться, а?       Система ненадолго задумалась, а потом сменила цвет таблички на «безопасный» синий:       🔹[Уважаемому клиенту следует быть внимательным. Штраф отменён.]🔹       Он фыркнул и вернулся взглядом к кургану. Вытащив из рукава бумажные деньги, он поджёг их ци и наблюдал, как пепел от них покрывает подношения. Его взгляд смягчился.       — Не знаю, зачем я сделал эту могилу. Наверное, я хотел попросить у тебя прощения, Шэнь Цинцю. И поблагодарить, — он помолчал, прикладываясь к полупустому бочонку с вином, а потом едва слышно признался: — Я хотел, чтобы кто-то вспомнил и обо мне. О том мне, о Шэнь Юане.       Стоило ему сказать эти слова, как в голове всплыли лица: строгий, но всегда защищающий его да-ге, не терпящий его жалоб, но он всё равно заботящийся эр-ге, редко бывающий дома отец, ласковая мать и таскающаяся за ним хвостиком мэймэй. В груди сжалось от боли сердце (не его!), и Шэнь Юань заплакал.       — Я скучаю по ним, — признался он в тишину, закрывая лицо руками, — по своей семье, по своей жизни.       Он и не подозревал, что кто-то наблюдал за ним.       — Шэнь Юань.       Настоящий Шэнь Цинцю парил рядом. Прозрачный, будто сама его суть выветрилась, но не исчезла, он был привязан к своему телу толстыми цепями.       Цинцю мог признаться самому себе, что уже давно перестал злиться. Когда этот чужак только занял его тело, он видел в нём лишь захватчика. Лжеца. Самозванца. Он горел желанием разорвать его, вернуть своё тело. Он много раз пытался подать знак Юэ Ци и жутко злился, что тот, как и все вокруг, принимают самозванца за него пусть даже и потерявшего память.       Бессильный что либо изменить, он наблюдал за этим чужаком с первого дня. Видел, как тот учился ходить его походкой, говорить его голосом, писать его рукой. Видел, как он спотыкался, ошибался, боялся. Видел, как он украдкой плакал ночами, как спорил с демоническим духом, Системой, как сжимал зубы, вынужденный наказывать учеников. И с каждой слезинкой, с каждым актом доброты, с каждым нарушением инструкции демонического духа Шэнь Цинцю узнавал в чужаке не врага, а… человека. Чем больше он наблюдал, тем меньше становилась его злость.       Теперь же он наблюдал, как чужак, Шэнь Юань, сделал для него могилу в бамбуковой роще, которую он когда-то называл своим убежищем. Пусть могила была оформлена не по правилам, пусть по-своему — но с душой. Этого было достаточно.       А ещё оказалось, что они с Шэнь Юанем делили на двоих одну и ту же фамилию. И от осознания в груди Цинцю разлилось тепло.       Шэнь Цинцю склонил голову, опускаясь на колени перед своей могилой, рядом с Шэнь Юанем — будто прощал или просил прощения. Он и сам не знал. Он не мог сказать, слышит ли его Юань. Не знал, можно ли как-то достучаться, передать, что обиды больше нет.       Шэнь Юань всхлипывал, уткнувшись в ладони, а над ними стелился вечер, наполняя рощу золотистым светом. Запах благовоний смешивался с османтусом и тонким ароматом пепла.       Тихо, едва ощутимо, словно кто-то проводил пальцами по его плечу, налетел ветерок. На миг ему показалось, будто его кто-то обнял.       И тот же голос или не совсем голос, а что-то внутри, прошептало: «ты не один, Шэнь Юань».       Шэнь Юань вздрогнул и поднял голову. Но роща была пуста. Только покачивающийся бамбук, нежное дуновение ветра… и призрачное ощущение объятья. Он выдохнул, тихо и с облегчением, и снова взялся за вино.       — Спасибо, — прошептал он. — Хотел бы я, чтобы твоя следующая жизнь была приятнее этой.       Ночь опустилась на гору Цинцзин, и на какое-то время — пусть и краткое — стало легче дышать.