Глава 41. Дар крови

Кровь не всегда доказывает родство.

Иногда она доказывает путь, которым магия уже однажды вернулась домой.

Из полевых заметок Гермионы Грейнджер

Сначала кровь должен был принять пробник. Эта мысль оказалась слишком маленькой для того, что происходило в комнате. Слишком тонкой, почти смешной: три стеклянных капилляра в тёмном футляре, один особый флакон с пепельной жилой внутри, несколько капель состава, несколько капель крови — и Гермиона Грейнджер, неподвижная на трансфигурированной ткани, с открытыми чёрными глазами, где под слоем тьмы угасал оранжево-золотой огонь. Вокруг неё стояли пять защитных слоёв. Гарри держал палочку у двери, но всё время смотрел через плечо, будто боялся, что если отвернётся слишком надолго, Гермиона перестанет дышать. Рон стоял ближе всех к её ногам, с ножом в руке и таким лицом, словно его уже ударили, просто боль ещё не успела дойти до тела. Блейз держал внешний контур и слушал коридор за дверью. Тео сидел у футляра на коленях, сухой, собранный, с пальцами, которые почти не дрожали. Драко был рядом с Гермионой и всё ещё чувствовал на ладонях ожог её пепельной волны. Дыхание у неё было редким. Одно. Пауза. Второе. Пауза длиннее, чем могла выдержать человеческая грудь. — Давай уже, — сказал Рон. Тео не поднял головы. — Снейп сказал ждать. — Снейпа здесь нет. — Именно поэтому мы, к сожалению, вынуждены помнить, что он говорил. Рон сжал нож сильнее. — Она угасает. Никто не ответил. Огонь в чёрных глазах Гермионы действительно стал слабее. Он не исчезал, не гас окончательно, но уходил глубже, будто кто-то медленно закрывал перед ним слой за слоем. Пепельные прожилки на её горле тлели неровно, местами серое темнело, и каждый такой тёмный изгиб заставлял Драко слышать в голове голос Снейпа: если начинают чернеть — не увеличиваете дозу, а удерживаете контур. Удерживать. Как будто это было действие. Как будто удерживать можно было не руками, не зубами, не собственной кровью, а одним решением не развалиться раньше неё. — Сейчас, — сказал Тео. Рон уже протянул руку. — Бери мою. — В пробник, — уточнил Тео. — Не в основной флакон. И не лей так, будто пытаешься выиграть соревнование на идиотизм. — Нотт, я тебя сейчас... — Не сейчас, Уизли. Гарри сделал шаг ближе. — Рон. Рон стиснул зубы, но остановился. Тео взял первый капилляр. Тонкое стекло блеснуло в свете факелов, и этот блеск оказался почти невыносимым: слишком хрупкая вещь для того, чтобы держать такую ставку. Он откупорил крошечное отделение, капнул внутрь одну каплю особого состава. Пепельная жила в основном флаконе дрогнула, но осталась на месте, а в пробнике тонкая серая нить вытянулась в прозрачной жидкости, словно маленький дымный корень. Рон провёл ножом по ладони. Быстро. Без колебания. Кровь выступила сразу, тёмная в свете комнаты, слишком живая на фоне пепла, стекла и чёрных глаз. Он поднёс руку к капилляру, и одна капля сорвалась вниз. Она коснулась состава. Сначала ничего не произошло. Рон вдохнул так резко, будто уже решил, что это хороший знак. Потом пепельная нить дёрнулась. Не к крови. От неё. Жила свернулась, потемнела, раздробилась на несколько тонких чёрных нитей, и стекло капилляра изнутри запотело серым налётом. В тот же миг Гермиона резко втянула воздух — слишком резко для неподвижного тела, слишком рвано, словно вдох прошёл через закрытую дверь и порезался о край. Прожилки на её горле вспыхнули тёмным. Огонь в глазах поднялся из глубины короткой болезненной вспышкой. — Убери, — сказал Тео. Рон застыл. — Нет. — Убери руку. — Почему? Ответ был уже в пробнике. В чёрных нитях. В дыхании Гермионы. В том, как её пальцы едва заметно согнулись на ткани, хотя сама она не вернулась, не моргнула, не увидела никого. Тео сжал капилляр двумя пальцами, произнёс короткое заклинание, и стекло вместе с испорченной каплей свернулось внутрь себя, стало серой пылью и исчезло, не коснувшись пола. — Не приняло, — сказал он. Рон посмотрел на него. Так, будто эти два слова были не выводом, а предательством. — Это ничего не значит, — сказал Гарри. Голос у него был хриплый. Он уже протягивал руку. — Проверь мою. Драко хотел сказать что-то. Не смог. Потому что Гарри Поттер резал собственную ладонь так же быстро, как Рон, без торга и без страха за себя. Потому что в этом движении было всё, что Драко так долго презирал, высмеивал, называл гриффиндорской тупостью, а теперь не мог не видеть: они оба были готовы отдать кровь сразу, просто потому что это была Гермиона. Не вместо него. Не против него. За неё. Тео взял второй капилляр. Капля состава. Тонкая пепельная нить. Кровь Гарри. На этот раз жила не раздробилась сразу. Она вытянулась к капле, почти коснулась, и Гарри на мгновение задержал дыхание. В комнате стало так тихо, что было слышно, как за стенами защиты дрожит камень. Потом пепельная нить отвернулась. Иначе нельзя было назвать это движение. Она скользнула к стеклу, прижалась к стенке капилляра, стала бледной, почти бесцветной, будто вся сила ушла в отказ. Гермиона не выгнулась, не дернулась, но огонь в её глазах стал острым, тонким, как лезвие под золой. Один пепельный сосуд у виска почернел на долю секунды, и Драко почувствовал, как у него под ногами ушёл пол. — Нет, — сказал Тео прежде, чем кто-то успел спросить. Он уничтожил второй капилляр. Гарри стоял неподвижно. Кровь стекала по его ладони к запястью, капала на камень и была просто кровью: красной, горячей, пахнущей железом. Драко смотрел на неё и вдруг вспомнил ковёр в Мэноре. Кровь Гермионы тогда была такой же. Кровь Поттера — такой же. Кровь Уизли на ладони — такой же. Его собственная, когда он резал её для заклинаний, для наказаний, для чужих доказательств верности, была такой же. Она пачкала кожу, темнела на воздухе, оставляла металлический запах, от которого мутило, и ни одна капля не умела носить герб. Ему всю жизнь говорили о крови так, будто она говорит фамилиями. Но кровь молчала. Текла. Остывала. Пачкала одинаково. И сейчас, посреди войны, рядом с девочкой, которую его мир когда-то назвал грязной, это знание оказалось не мыслью, а физическим крахом где-то под рёбрами. — Это не про то, кто любит её сильнее, — сказал Тео. Он говорил Рону, но смотрел на пробники, будто боялся поднять глаза и увидеть слишком много человеческого сразу. — Не начинай, — сказал Рон. — Я не утешаю тебя. — Заметно. — Это контур. След. Форма. Её магия ищет не чувство, а дорогу, которую уже знает. — Очень удобно, — произнёс Рон. Слова вышли тихими. И оттого хуже. Блейз, стоявший у двери, сказал: — Удобно было бы, если бы подошла первая же кровь, и мы все могли бы продолжить ненавидеть друг друга по расписанию. Рон повернулся к нему, но не ответил. Гарри тоже молчал. Его взгляд был на Гермионе. На её открытых чёрных глазах. На огне, который становился всё тоньше. На двух пепельных прядях у виска. И только после этого он посмотрел на Драко. Не приказал. Не попросил. Просто посмотрел так, что Драко понял: теперь твоя очередь. Драко взял нож. Тот самый, которым Рон только что резал ладонь. На рукояти осталась чужая кровь. Драко на секунду увидел её на своих пальцах, и в груди что-то болезненно дёрнулось — не от отвращения, не от старой выученной гадливости, а от того, что мир оказался намного проще и страшнее всех уроков отца. Кровь Уизли на его руке. Кровь Поттера на камне. Кровь Гермионы в памяти. И его собственная, которая сейчас должна была решить то, что не имело права решаться так. — Малфой, — сказал Тео. Драко разрезал ладонь. Глубже, чем нужно. Блейз выдохнул сквозь зубы. — Конечно. Иначе было бы слишком разумно. Кровь выступила сразу, горячая и тёмная, побежала по линии ладони, заполнила углубление у большого пальца. Драко поднёс руку к третьему капилляру, но не сразу дал капле упасть. Он посмотрел на Гермиону. Она не смотрела на него. Чёрные глаза были открыты в потолок, и огонь внутри них стал таким далёким, что почти перестал быть огнём. — Я не знаю, — сказал Драко. Никто не спросил, о чём он. Наверное, все поняли. Он не знал, будет ли это спасением. Не знал, имеет ли право надеяться, что его кровь, кровь Малфоя, кровь семьи, которая так долго гордилась собственной чистотой, войдёт в состав для Гермионы Грейнджер и не будет отвергнута. Не знал, переживёт ли он, если и она не подойдёт. Капля сорвалась вниз. Коснулась состава. Пепельная жила не вспыхнула. Не засияла. Не сделала ничего похожего на красивое чудо. Она дрогнула и медленно, почти осторожно, потянулась к крови. Серая нить обогнула каплю, не растворяя её сразу, не пожирая, не отталкивая; просто легла вокруг тонкой спиралью, как снег ложится на тёмную воду, когда вода ещё жива подо льдом. Кровь Драко распалась в составе не грязной кляксой, а ровным тёмным следом, и пепельная жила, обвив его, выпрямилась. Стала глубже, спокойнее. Гермиона вдохнула. Не резко или больно, а впервые за эти минуты — ровнее. Пепельные прожилки на её горле перестали темнеть. Огонь в чёрных глазах не вернулся к прежней силе, но перестал проваливаться вглубь. Он тлел ровно, глухо, удержанно, как уголь, который успели закрыть ладонями от ветра. Тео долго смотрел на капилляр. Потом сказал: — Приняло. Это слово ударило всех по-разному. Рон закрыл глаза. Гарри отвернулся к двери, будто ему нужно было проверить защиту, хотя защита держалась. Блейз очень тихо выругался. Драко стоял с разрезанной ладонью над футляром и не чувствовал боли. Не потому, что её не было. Потому что она оказалась слишком простой. — Основной флакон, — сказал Тео. Драко кивнул. Пальцы слушались плохо, но слушались. Он взял особый флакон, откупорил его, и пепельная жила внутри будто сразу повернулась к разрезу на его ладони. Драко стиснул зубы и дал одной капле крови упасть в основной состав. На этот раз реакция прошла глубже. Жидкость на мгновение стала серой до самого стекла, потом внутри неё закрутилась тёмная спираль, и пепельная жила, вобрав кровь, выровнялась вдоль флакона, как тонкая нить, по которой можно было идти в темноте. — Три капли, — сказал Тео. — Не больше. Драко опустился рядом с Гермионой. И вдруг застыл. Сделать это оказалось страшнее, чем разрезать ладонь. Страшнее, чем встать перед огнём. Страшнее, чем смотреть, как кровь Поттера и Уизли не подходит. Ему нужно было коснуться её лица, открыть губы, дать зелье под язык, и в этом не было ничего романтического, ничего красивого, ничего похожего на все те ночи, когда он думал о её рте иначе. Это было почти медицински. Почти жестоко. Слишком близко, беспомощно. Слишком много власти над человеком, который никогда не должен был лежать перед ним вот так. — Малфой, — сказал Гарри. Голос у него был напряжённый. Драко не посмотрел на него. — Я знаю. — Тогда делай. Рон стоял рядом, бледный, с окровавленной ладонью, и молчал так тяжело, что это молчание ощущалось как отдельное проклятие в комнате. Драко коснулся пальцами подбородка Гермионы. Пепельные прожилки у её шеи дрогнули. Не оттолкнули. Он осторожно приоткрыл ей губы и капнул под язык первую каплю. Вторая. Третья. Флакон дрожал в его руке. Несколько секунд ничего не происходило. Потом тело Гермионы выгнулось. Рон рванулся вперёд, Гарри схватил его за плечо, Тео резко вскинул палочку над контуром, а Блейз у двери произнёс что-то на таком тихом, ядовитом итальянском, что в другой жизни это могло бы быть почти смешно. Пепельные прожилки вспыхнули. Серым. Оранжевым. Золотым на самом краю — и тут же вернулись к серо-оранжевому, как будто состав поймал слишком сильный отклик и мягко задавил его до допустимого ритма. Гермиона выдохнула. Длинно. Тонко. Почти беззвучно. Её глаза остались открытыми и чёрными, но огонь внутри больше не падал в глубину. Он тлел ровнее. Не жизнь в полном смысле. Ещё нет. Но уже не распад. Тео опустил палочку. — Дыхание ровнее. Блейз не обернулся от двери. — Прекрасно. Она не умирает прямо в эту секунду. Почти праздничная новость. Голос у него сорвался в конце. Он сделал вид, что кашлянул. Рон посмотрел на Драко. — Это ничего не доказывает. Драко закрыл флакон. Пальцы были в крови. Его крови. — Знаю. Рон моргнул, будто ожидал другого ответа. — Не делай вид, что... — Я не делаю. Драко поднял на него глаза. — Это не про тебя, Уизли. — А кажется — про меня. — Тогда потом возненавидишь меня за это. Рон усмехнулся коротко и зло. — Потом? — Да, — сказал Драко. — Потом. Гарри всё ещё держал Рона за плечо. И в этом "потом" было столько невозможной роскоши, что все на секунду замолчали. За стенами ударило снова. На этот раз ближе. Один из защитных слоёв Гарри вспыхнул по двери белым, слой Рона скрипнул, как засов под ударом, слизеринский контур Драко ответил холодным металлическим блеском. Комната выдержала, но пыль посыпалась с потолка, и разбитые песочные часы на подоконнике окончательно рассыпались серой кучкой. Гарри посмотрел на дверь. Потом на Гермиону. Потом на Рона. — Мы должны идти. — Нет, — сказал Рон сразу. — Рон. — Нет. Гарри сжал его плечо сильнее. — Она бы нас убила, если бы мы остались. Рон посмотрел на него так, будто Гарри выбрал самое нечестное оружие. И, возможно, так и было. Потому что это было правдой. Гермиона, если бы могла говорить, если бы могла моргнуть, если бы могла подняться на локоть с этими страшными чёрными глазами и пепельными венами под кожей, сказала бы им идти. Она сказала бы, что диадема уничтожена, что Волдеморт ещё жив, что Хогвартс держится не для того, чтобы они сидели в кабинете и спорили с Малфоем. Она сказала бы это сухо, яростно, с тем самым выражением лица, от которого оба слишком часто делали правильные вещи, даже когда ненавидели сам факт необходимости. Рон опустился рядом с ней на одно колено. Драко напрягся. Рон заметил. — Я не трону её кожу. В его голосе не было уступки. Только понимание правила. Он взял край её мантии, там, где ткань не светилась пеплом, и сжал так, будто держался не за ткань, а за последнюю часть мира, где всё ещё можно было быть мальчишкой, который злился на Гермиону за книги, уроки, правоту и то, что она всегда уходила вперёд раньше него. — Я всё ещё злюсь, — сказал он хрипло. — Так что ты обязана проснуться и выслушать. Гермиона не моргнула. Но огонь в её глазах дрогнул. На этот раз все увидели. Никто не сказал, что это мог быть просто отблеск защиты. Гарри наклонился следом. Он не прикоснулся. Только посмотрел на неё так, будто пытался запомнить не пепел и не кровь, а Гермиону, которая столько раз возвращала его с края решения, где он был готов стать только оружием. — Мы закончим, — сказал он. Драко хотел ненавидеть его за это. Не смог. Потому что сейчас Поттер уходил туда, куда Драко не мог пойти, и это было не превосходство, не героизм, не легенда, а просто ещё один вид приговора. Гарри выпрямился. — Если она... — Я знаю, — сказал Драко. Без угрозы, очереди или попытки ударить раньше, чем ударят его. Гарри смотрел на него несколько секунд, потом кивнул. Он не мог ему доверять, не мог его простить, но он признал тот факт, что выбора больше нет. — Рон. Рон поднялся. Медленно. Будто отрывал от пола не колени, а часть себя. У двери он остановился и обернулся. Драко сидел рядом с Гермионой. Тео уже проверял контур. Блейз держал палочку у защиты. Флакон с остатками состава стоял в футляре рядом с третьим пустым капилляром. Между ними не было ни примирения, ни дружбы, ни красивого общего фронта. Была необходимость. Иногда войне хватало и этого. Гарри открыл дверь ровно настолько, чтобы они с Роном могли выйти. Снаружи ворвался шум битвы, крики, удары, далёкий грохот камня, холодный запах дыма и крови. Потом дверь закрылась снова, и защитные слои легли на место. В кабинете стало почти тихо. Тео выдохнул первым. — Ты знал. Драко смотрел на Гермиону. На чёрные открытые глаза. На ровный теперь огонь внутри. — Я надеялся. — На что именно? — спросил Блейз от двери. — Что Снейп ошибся, Поттер подойдёт, Уизли подойдёт, или что вселенная впервые за ночь проявит вкус к милосердию? Драко закрыл глаза. Перед ним снова был пробник. Кровь Рона, которую пепел отверг. Кровь Поттера, от которой пепельная жила ушла к стеклу. Его кровь, которую состав принял так тихо, будто всегда знал дорогу. — Да, — сказал он. Блейз усмехнулся без веселья. — Исчерпывающе. Тео сел на пол у головы Гермионы, не касаясь её, и начал медленно вести палочкой вдоль края контура. — Мы знали, что она любит тебя. Драко резко поднял глаза. — Снейп постарался сделать это знание максимально неуютным для всех присутствующих, — добавил Блейз. — У него вообще талант превращать чужие чувства в медицинскую инструкцию. — Но знать, что она любит тебя, и видеть, как её стазис принимает твою кровь, — сказал Тео, — это разные вещи. Драко молчал. Тео не поднял глаз от контура. — Любовь объясняет, почему она полезла бы за тобой в огонь. Но не объясняет, почему пепельная жила в пробнике выровнялась от твоей крови. — Объясняет, — сказал Драко глухо. — Нет, — ответил Тео. — Не полностью. Блейз прислонился плечом к стене рядом с дверью. — Вот теперь начнётся неприятная часть, где Малфой либо расскажет правду, либо попытается умереть от внутреннего благородства. — Заткнись, Забини. — Рад бы, но ночь развивается слишком познавательно. Драко посмотрел на свою разрезанную ладонь. Рана всё ещё кровоточила, но слабее. Он мог бы закрыть её заклинанием. Не закрывал. Боль была простая, честная и полезная, потому что всё остальное стало слишком большим. — Она сделала мне зелье, — сказал он. Тео не остановил палочку. Блейз перестал смотреть на дверь. — Мы видели, что Снейп дал тебе флакон, — сказал Тео. — Я думал, это его работа. — Снейп довёл формулу. Проверил. Исправил то, что могло убить меня быстрее, чем боль. Но основную логику вывела она. Блейз тихо хмыкнул. — Конечно. Грейнджер, видимо, не умеет просто переживать. Ей нужно изобрести способ, чтобы кто-нибудь не умер. Драко провёл большим пальцем по краю флакона. — Это называлось Пепельный якорь. Состав после Круциатуса. Не лечил. Возвращал тело к себе. Дыхание, проводимость, связь с магией. После... после Сектумсемпры он тоже помог. Тео поднял глаза. — Так вот почему ты тогда восстановился быстрее, чем должен был. — Я не восстановился. Драко посмотрел на Гермиону. — Я просто не распался до конца. Блейз долго молчал. Потом сказал: — Удивительно неприятная разница. — Она умела видеть её, — сказал Драко. — Разницу между "спасти" и "не дать исчезнуть". Между "всё хорошо" и "ещё можно удержать". Я тогда ненавидел это почти так же сильно, как нуждался в этом. Тео снова повёл палочкой вдоль контура. — И снег? Драко замер. — Что? — Снег, Малфой. Ты думаешь, я после сегодняшнего феникса и флакона не спрошу? Блейз поднял бровь. — Вынужден признать, я тоже собирался, но надеялся, что Нотт сделает это менее светски. Драко усмехнулся. Коротко. Почти беззвучно. — В моей окклюменции было озеро. Чёрное. Лёд трескался, когда он давил. Ни Тео, ни Блейз не спросили, кто "он". — После одного из уроков Снейпа я увидел снег. Сначала думал, что это моя защита. Потом понял, что нет. Он ложился в трещины. Делал лёд плотнее. Матовее. Скрывал то, что могло выдать меня, и не давал трещинам идти глубже. Тео замер. — Она не закрывала тебя собой. — Нет. — Она меняла форму под твою защиту, чтобы её не нашли как источник. Драко посмотрел на него. — Да. Блейз медленно выдохнул. — Ты сейчас звучишь как Лавгуд. Это, пожалуй, самое пугающее, что случилось со мной после адского пламени. — Привыкай, — сказал Тео. — Ночь ещё не закончилась. Драко наклонился ближе к Гермионе. Огонь в её чёрных глазах тлел ровно. — А в Мэноре, когда Беллатриса лезла к ней в голову, там был огонь. Блейз не сразу понял. Тео понял. — Твой. Драко кивнул. — Я не знал, что он там. Не знал, что она пустила меня так глубоко. Я стоял в той комнате и ничего не мог сделать, а где-то внутри её головы мой огонь держал дверь. Я это почувствовал. Он сказал это почти без голоса. Потому что в этом не было утешения. Если бы он мог, он выбрал бы быть рядом с ней не символом, не следом, не огнём в пепельной библиотеке, а руками, телом, проклятием, чем угодно, что могло бы остановить Беллатрису раньше, чем Гермиона закричала на полу Мэнора. Но магия не спрашивала, в каком виде его вина удобнее пережить. Тео сказал: — Значит, её кровь приняла не тебя как Малфоя. — Спасибо, Нотт. Я был почти готов почувствовать себя особенным. — Она приняла дорогу, которая уже существовала. Блейз скривился. — Ты сделал это ещё хуже, поздравляю. — Я не обязан делать лучше. — А хотелось бы. У нас тут, если ты не заметил, лежит Грейнджер с чёрными глазами, Малфой истекает кровью с видом древней трагедии, Поттер где-то пытается победить бессмертного психопата, а ты выбрал момент для точности. — Точность — всё, что у нас осталось, — сказал Тео. И вдруг усталость проступила в нём так явно, что Драко впервые за ночь увидел не только ум, не только сухую злость, не только привычку просчитывать углы, а мальчика, у которого за этой сухостью не осталось почти ничего мягкого, потому что всё мягкое в его доме давно сочли слабостью. — У меня нет семьи, которую можно спасать красивым словом, — сказал Тео тихо. Блейз посмотрел на него. Драко тоже. Тео продолжал водить палочкой над контуром, но голос его стал ниже. — Есть отец, который решил, что безносый ублюдок — это будущее магии. И весь этот год, всё, что мы делали под Кэрроу... Он замолчал, подбирая слово, и угол его рта дрогнул без улыбки. — Скажем так, мне это нравилось заметно меньше, чем он рассчитывал. Блейз не пошутил. Это, возможно, было самым серьёзным ответом из всех. Драко сказал: — Ты мог уйти. — Куда? Тео поднял глаза. — К тётке, которая считает, что отец прав, просто недостаточно элегантен? К кузенам, которые сдали бы меня быстрее, чем я успел бы достать палочку? В лес к Поттеру, чтобы Уизли умер от возмущения раньше голода? Блейз наконец тихо сказал: — Последнее имело бы определённую развлекательную ценность. Тео посмотрел на него. — Я скучал по твоей способности быть мерзким в неподходящий момент. — Я тренировал её, чтобы не сойти с ума. Несколько секунд они молчали. За дверью снова ударило. Защитные слои вздрогнули, но выдержали. Блейз проверил косяк, добавил тонкое заклинание по нижнему краю, затем вернулся к стене. — Забавно, — сказал он. — Не обещает ничего хорошего, — отозвался Тео. — На пятом курсе, когда мы помогали тебе избавиться от того, что устроила Пэнси, я думал, это худшее, во что нас втянет твоя странная тяга к Грейнджер. Драко очень медленно повернул голову. — Ты сейчас серьёзно вспоминаешь это? — А почему нет? Если мы все умрём до утра, я хотел бы успеть оскорбить хотя бы одну твою подростковую драму. Тео сказал: — Тогда это ещё выглядело как школьная катастрофа. — Пэнси, Оборотное, Инспекционная дружина, Грейнджер, которая смотрела так, будто собиралась разобрать нас на моральные составляющие... почти уютно, если сравнить с сегодняшним. — Не называй это уютным, — сказал Драко. — А теперь у нас адское пламя, пепельный стазис и кровь Малфоя в зелье для Грейнджер. Прости, я начинаю ценить старые форматы катастроф. Тео смотрел на дверь. — Если Поттер не справится, всё это не будет иметь значения. Блейз повернул к нему голову. — Ненавижу, когда моя жизнь зависит от гриффиндорца с повреждённым инстинктом самосохранения. — Моя тоже, — сказал Тео. — Это не делает положение менее точным. Драко смотрел на Гермиону. Её грудь поднималась медленно. Ровнее, чем раньше. Но всё ещё так редко, что каждый вдох казался выданным в долг. — Она поставила на него всё, — сказал он. Блейз тихо спросил: — Ты теперь веришь Поттеру? Драко не ответил сразу. Вера была слишком светлым словом. Слишком прямым. Слишком гриффиндорским. Он не верил в героев. Не верил в легенды. Не верил в красивые обещания, потому что слишком хорошо знал, как легко люди произносят их до первого настоящего крика. Но Гермиона пошла за Поттером в леса, в Министерство, в Гринготтс, в эту комнату, к этой диадеме, и если бы сейчас могла подняться, она пошла бы дальше, даже с пеплом вместо крови, просто потому что ещё оставалась работа. — Я надеюсь, что она не ошиблась, — сказал Драко. Тео кивнул. — Это ближе к разумному. — Ужасно, — сказал Блейз. — Мы дошли до состояния, где надежда Малфоя считается разумной. Драко вдруг сказал: — Если Лорд победит, вы уходите. Оба посмотрели на него. Блейз оттолкнулся от стены. — Началось. — Я серьёзно. — Это и пугает. Драко не отвёл взгляда от Гермионы. — Если Поттер проиграет, если защита рухнет, если станет понятно, что всё кончено, вы уходите. Оба. Забираете тех, кого сможете. Документы, портключи, старые ходы, деньги, что угодно. Через Ноттов, через мать Забини, через гоблинов, через любую лазейку, которую найдёте. Тео спросил спокойно: — А ты? Драко посмотрел на него. — Я останусь. Блейз резко выдохнул. — Как неожиданно. Никто в этой комнате, кроме, возможно, перевёрнутого портрета, не предполагал такого ответа. — Я не оставлю её. Тео отложил палочку на колено. — Это звучит как начало очень тупой смерти. — Возможно. — Я не хвалил. — Я понял. Блейз подошёл ближе. — Малфой. Драко смотрел на Гермиону и видел не чёрные глаза уже, не пепельные прожилки, не вторую прядь. Он видел Астрономическую башню, тот конец прошлого года, где всё уже было сломано, а он всё равно ушёл с теми, кто пришёл через шкаф. Видел коридоры, в которых не смог вернуться. Видел месяцы, где её не было рядом, а его жизнь продолжалась только потому, что где-то в чёрном озере лежал снег. — Я уже ушёл один раз, — сказал он. — В конце прошлого года. Тео тихо произнёс: — Ты не выбирал. — Неважно. — Важно. — Нет. Драко впервые за долгое время посмотрел на них обоих. — Для неё, может быть, важно. Для истории, если кто-то выживет и решит красиво разложить вину по полкам, важно. Для меня — нет. Я ушёл. Она осталась по ту сторону. Я не был рядом в начале войны. Не был рядом в лесах. Не был рядом в Министерстве. Не был рядом в Гринготтсе. Не был рядом в Мэноре — до того момента, когда уже было слишком поздно быть рядом правильно. Блейз долго смотрел на него. Потом сказал: — Если ты решишь умереть красиво, я тебя оглушу. Тео добавил: — А я помогу спрятать тело, пока не найдём способ сделать смерть менее бесполезной. Драко моргнул. Почти рассмеялся. Не смог, но что-то в груди дрогнуло. — Вы должны уйти. — Мы должны делать то, что повысит шансы выжить, — сказал Тео. — Иногда это уход. Иногда — удерживание двери. Иногда — оглушить Малфоя, если он путает верность с театральным самоубийством. Блейз кивнул. — Я голосую за третий пункт при первом удобном случае. — Вы не обязаны оставаться из-за неё, — сказал Драко. — Из-за неё? Блейз поднял бровь. — Какая самонадеянность. Я остаюсь из-за себя. Мне не нравится, когда моя сторона превращает школу в скотобойню, мои однокурсники сгорают от заклинаний, которые не умеют контролировать, а Грейнджер, которую я, между прочим, не приглашал становиться моральным центром нашей катастрофы, лежит на полу и делает вид, что смерть — это академическая задача. Тео сказал: — Я остаюсь, потому что если мы все побежим в разные стороны, шансов станет меньше. — И потому что ты наш, — добавил Блейз уже тише, почти зло, будто это признание раздражало его больше всего. Драко посмотрел на него. — Что? — Ты слышал. — Забини... — Не заставляй меня повторять что-то человеческое, Малфой. Ночь и так отвратительная. Тео снова взял палочку и вернулся к контуру. — Она теперь тоже часть этого круга. Блейз поморщился. — Ты сказал это почти красиво. Противно. — Я устал. — Все устали. — Тогда заткнись. — С удовольствием. Как только перестану нервничать. Драко опустил взгляд на Гермиону. Её дыхание было ровным. Редким, но ровным. Огонь в чёрных глазах тлел глубже, спокойнее, будто кровь в стабилизаторе не вернула её, но закрепила путь, по которому однажды можно будет идти обратно. Его ладонь всё ещё кровоточила, капли падали на камень рядом с тканью, и он наконец закрыл рану коротким заклинанием, не потому что боль мешала, а потому что кровь больше не была доказательством. Она уже сделала всё, что могла. За дверью Хогвартс сражался. Поттер где-то там шёл дальше. Уизли шёл с ним, оставив Гермиону в комнате с тремя слизеринцами, потому что война заставила его принять невозможное и не дала времени возненавидеть это как следует. Драко сидел рядом с ней и впервые за всю ночь понял, что не может ускорить ни один важный процесс. Нельзя ускорить дыхание. Нельзя ускорить стазис. Нельзя ускорить победу Поттера. Нельзя ускорить возвращение человека из места, куда его магия ушла, чтобы не умереть. Можно было только удерживать. Драко положил флакон обратно в футляр и закрыл крышку. — Если он победит, — сказал Блейз тихо, — я собираюсь спать неделю. — Если он победит, — сказал Тео, — я собираюсь сделать вид, что не слышал половину сегодняшних признаний. Драко посмотрел на Гермиону. — Если он победит, она проснётся. Никто не сказал, что это не одно и то же.

* * *

В ту же минуту далеко от Хогвартса, в Лондоне, дом, о котором слишком долго никто не вспоминал, впервые за много лет вдохнул. Пыль дрогнула на лестнице. Тёмные окна, десятилетиями смотревшие в улицу пустыми глазами, на миг отразили не фонарь и не ночь, а глубокий пепельный огонь. Где-то в стенах проснулись чары. Старый замок на двери щёлкнул сам собой. Не открываясь. Ожидая. В Гринготтсе, в одном из забытых сейфов, куда давно не спускались даже гоблины без особой причины, воздух над каменным постаментом сгустился, потемнел и осыпался пеплом. На постамент легла книга. Не появилась из пустоты. Вернулась туда, где должна была быть. На стене дрогнули спящие портреты. Один за другим они открыли глаза. Женщина с пепельной прядью у виска посмотрела куда-то сквозь камень, золото, подземелья и войну — туда, где в закрытом кабинете Хогвартса кровь Драко Малфоя вошла в стазис Гермионы Грейнджер и не была отвергнута. — Дар пепла принят, — сказала она тихо. Старик рядом с ней долго молчал. Потом его взгляд стал темнее. — Дар крови тоже. И забытый дом в Лондоне остался ждать когда его покой потревожат присутствием.