Глава 47. Не хозяин

"Чужое имя на коже умирает долго.

Иногда дольше хозяина."

Из закрытых записей Гермионы Дагворт-Грейнджер

Большой зал дышал, как раскрытая грудная клетка замка. Дым тянулся под зачарованным потолком серыми пластами; в нём вспыхивали заклинания, искры, пыль, каменная крошка и сорванные взрывами перья сов, которые кружили в воздухе слишком медленно для такой ночи. Пахло кровью, гарью, мокрой шерстью, горячим металлом, пылью старого камня и усталостью людей, которые держались уже не на силе, а на злости. Гарри вошёл под мантией-невидимкой вместе с волной боя. Плечо саднило после падения из рук Хагрида, в боку тянуло, в рот набилась пыль, и каждый вдох царапал горло, но боль сейчас казалась почти роскошью. Боль держала его в мире. Тело ещё могло поднять палочку. Он двигался вдоль стены, между опрокинутой скамьёй и колонной, низко пригнувшись, чтобы не задеть никого невидимым плечом. Мимо пролетело заклинание. Камень у его лица раскололся, мелкая крошка ударила по губам. Гарри слизнул кровь и пошёл дальше. В центре зала метался Волдеморт. После смерти Нагайны вокруг него стало слишком много места. Раньше пространство само расступалось перед ним, вытягивалось в коридор страха, позволяло ему идти, говорить, поднимать палочку и получать чужую тишину как дань. Теперь люди отскакивали от его заклинаний, падали, поднимались снова, бросались в бой, и воздух больше не слушался одного голоса. Невилл стоял у входа с мечом в руках. Лицо у него было чёрным от копоти, рукав прожжён, кровь стекала к подбородку, но он держался на ногах. Меч дрожал в руке, которой пришлось сделать то, что Гарри поручил ему перед собственной смертью. Рон бился рядом с Джорджем. У Джорджа было лицо человека, который уже никогда не станет целым прежним образом, а у Рона — лицо мальчика, которому за одну ночь дали слишком много горя и всё равно не разрешили лечь рядом с мёртвыми. Джинни была дальше, у перевёрнутого стола. Её волосы рассыпались по плечам рыжим огнём, лицо побелело от пыли, глаза были мокрыми, дикими, живыми. Гарри остановился на одно дыхание. Посмотри он дольше — пошёл бы к ней. А пока Волдеморт стоял посреди зала, никто ещё не имел права на объятия. Чей-то крик оборвался у правой стены. Беллатриса Лестрейндж прорвалась сквозь троих защитников сразу. Её смех рассёк зал тонко и высоко, как стекло, которым режут кожу. Она двигалась легко, почти радостно, с распущенными волосами, в тёмной мантии, заляпанной чужой кровью, и война не истощила её лицо, а словно наполнила его. Гарри увидел, как Луна отшатнулась. Гермионы рядом не было. От этого в груди стало пусто и горячо. Гермиона должна была быть здесь. С палочкой, с яростью, с кудрями в пыли, с пепельной прядью у лица, с губами, сжатыми от расчёта. Беллатриса должна была увидеть её живой. Но Гермиона лежала за защитами, между пеплом и дыханием, а Беллатриса смеялась в зале, где слишком много людей уже упало от её стороны войны. Заклинание Беллатрисы ударило в камень рядом с Джинни. Так близко, что рыжая прядь у виска вспыхнула и тут же осыпалась тёмным дымком. Джинни отшатнулась, споткнулась о тело, подняла палочку, но Беллатриса уже улыбалась ей так, как улыбалась людям перед пыткой. — Ещё одна маленькая Уизли, — пропела она. Гарри шагнул вперёд. Перед Джинни уже встала Молли Уизли. Она вышла так резко, что воздух вокруг неё будто сам получил форму. Лицо у неё было мокрое от слёз и пыли, волосы выбились из-под чепца, мантия порвалась на плече, на щеке тянулась красная полоса. В этой женщине ещё оставались кухня "Норы", пироги, шерстяные свитера, тёплые руки и запах безопасного дома, но сейчас всё это поднялось на защиту последнего ребёнка, до которого Беллатриса успела дотянуться взглядом. — Не трогай мою дочь, дрянь. Зал будто вдохнул через рану. Беллатриса рассмеялась громче. — Твою дочь? — её палочка лениво описала дугу. — Сколько их у тебя ещё осталось, Молли? Ты уверена, что успеешь сосчитать? Гарри почувствовал, как кровь в нём стала холодной. Молли не ответила сразу. Она просто подняла палочку. И то, что произошло дальше, уже не походило на школьную дуэль, на бой Ордена, на отчаянную защиту коридора. Это была ярость, прожившая годы под слоем заботы. Молли била точно, быстро, страшно. Беллатриса отступила на шаг. Потом ещё. Смех сорвался, стал резче. Волдеморт повернул голову. Гарри видел, как в его лице на миг мелькнуло раздражение: чужая смерть, чужая мать, чужая дочь, чужая боль — всё это мешало ему вернуть центр зала себе. Беллатриса снова бросила заклинание. Молли отбила его так близко к лицу, что искры прошли у неё по щеке. Она даже не моргнула. — Ты никогда не понимала, — сказала Молли низко. Беллатриса оскалилась. — Чего же? — Что мать делает с теми, кто идёт к её детям. Её следующее заклинание ударило прямо в Беллатрису. Смех оборвался. Глаза Беллатрисы Лестрейндж расширились, как у человека, который в последний миг всё-таки понял: чужая любовь тоже может убивать. Она рухнула на каменный пол тяжело, с глухим ударом затылка о плиту. Тёмная мантия раскрылась вокруг неё, волосы рассыпались чёрной лужей, палочка отлетела под стол, а пальцы ещё дёрнулись раз, царапнув камень, и затихли. В зале стало так тихо, что Гарри услышал, как где-то далеко упал кусок стекла. Волдеморт закричал. В этом крике была ярость, но прежняя уверенность уже ушла из него тонкой струйкой крови. Он поднял палочку на Молли. Гарри вышел раньше, чем успел подумать. Щит поднялся перед Молли яркой дугой. Заклинание Волдеморта разбилось о него и ушло вверх, в дымный потолок. Мантия-невидимка соскользнула с плеч Гарри. Ткань упала на пол у его ног. Большой зал увидел его. Сначала не было звука. Все смотрели. Гарри стоял в порванной, грязной мантии, с кровью на губах, с лицом, на котором ещё оставалась земля Запретного леса. Живой. Рон перестал двигаться. Джинни замерла, будто воздух перед ней стал стеклом. Хагрид издал звук, который не был ни плачем, ни смехом, и огромные руки вдруг опустились вдоль тела, пустые, растерянные. Невилл медленно опустил меч на несколько дюймов. Молли, всё ещё стоявшая перед Джинни, повернулась к Гарри, и губы у неё задрожали. Волдеморт смотрел на него. Его лицо стало неподвижным. Белым. Глаза сузились, красные щели в мёртвенно-бледной коже. — Нет, — сказал он. Слово прозвучало почти тихо. Гарри поднял палочку. Вокруг них начал образовываться круг. Люди отступали сами, без приказа и без сговора. Пожиратели тоже. Никто не хотел стоять между Гарри Поттером и Томом Риддлом в последнюю минуту их войны. — Ты ошибся, — сказал Гарри. Голос оказался хриплым после леса, пыли и притворной смерти. Он не стал громче. Зал всё равно услышал. Волдеморт медленно повернулся к нему всем телом. — Ты мёртв. — Был. По залу прошёл шум. Волдеморт вздёрнул палочку. — Ты думаешь, это меняет что-то? Гарри сделал шаг по кругу. Волдеморт двинулся следом. Они начали обходить друг друга, и весь зал вместе с ними повернул дыхание. — Уже изменило. Волдеморт рассмеялся, но смех вышел сухим. — Мальчик, который выжил, снова хочет рассказать сказку? — Я хочу дать тебе шанс. Красные глаза блеснули. — Шанс? — Раскаяться. Слово легло в зал странно. Чуждо. Почти неприлично после стольких тел на полу. Волдеморт будто не сразу понял его смысл. Потом его лицо исказилось. — Ты предлагаешь мне раскаяние? — Да. Гарри думал о белом вокзале. О сыром, дрожащем куске души под скамьёй. О том, что Дамблдор сказал: ему нельзя помочь. Живому Тому Риддлу ещё можно было предложить последнюю секунду. Пусть даже он не возьмёт её. — Попробуй, — сказал Гарри. — Может быть, ещё есть секунда. Волдеморт зашипел: — Ты смеешь жалеть меня? — Я смотрел на то, что от тебя осталось. Волдеморт замер. На миг в его лице прошло что-то очень быстрое. Страх. Такой тонкий, что другой мог бы принять его за ярость. Гарри увидел. И пошёл дальше. — Снейп никогда не был твоим. Волдеморт оскалился. — Он убил Дамблдора по моей воле. — По воле Дамблдора. По залу прошёл новый шум. Гарри не смотрел ни на кого, кроме Риддла. — Дамблдор знал, что умирает. Снейп сделал то, о чём его попросили. Волдеморт поднял подбородок. — Ложь. — Ты убил Снейпа из-за палочки. Голос Гарри стал ниже. — Но она никогда ему не принадлежала. Волдеморт двинулся по кругу быстрее. Его мантия скользнула по камню. — Ты ничего не знаешь о Бузинной палочке. — Достаточно. Гарри сделал ещё шаг. В зале кто-то всхлипнул. Он не отвёл глаз. — Драко Малфой обезоружил Дамблдора раньше, чем Снейп поднял палочку. Имя Драко ударило по залу, как камень по воде. Гарри услышал где-то слева резкий вдох Нарциссы. Люциус, стоявший ближе к колонне, побледнел так сильно, что стал почти одного цвета со своими волосами. — Малфой? — прошипел Волдеморт. В его голосе было больше ненависти, чем удивления. — Да. Гарри держал палочку ровно. — Палочка признала его. — Тогда она должна принадлежать мне, — сказал Волдеморт. — Мальчишка был моим. — Нет. Гарри смотрел на него спокойно. — Он никогда не был твоим так, как ты хотел. Волдеморт резко вскинул палочку. В круге кто-то дёрнулся, но никто не вмешался. — Ты не понимаешь власти. — Ты всегда путал её с владением. Гарри почувствовал, как эти слова проходят через зал и остаются где-то в камне. Возможно, в закрытом кабинете Драко Малфой сейчас ещё не слышал их. Возможно, когда-нибудь услышит. — Я забрал палочку у Драко в Мэноре, — сказал Гарри. — Его палочку. Его сопротивление. Его поражение. Этого хватило. Волдеморт смотрел на него не моргая. — Бузинная палочка не твоя. — Она убивала для меня. — Она слушалась твоей руки. Гарри сжал пальцы. — Хозяином ты не стал. Зал замер. Снаружи ещё гремела битва, но здесь, между разбитых столов и тел, всё стало очень тихим. Волдеморт больше не обходил круг. Он остановился. — Я убил Дамблдора через Снейпа. Я убил Снейпа. Я убил тебя. — Ты убил часть себя во мне. Гарри поднял палочку чуть выше. — Это получилось. Волдеморт не дышал. Или казалось, что не дышит. — Остальное нет, Риддл. Имя сорвало с него последнюю тонкую плёнку. Лицо Волдеморта исказилось. Пальцы вокруг Бузинной палочки побелели. — Не называй меня так. — Это твоё имя. — Я — Лорд Волдеморт. — Ты Том Риддл, — сказал Гарри. — И у тебя больше ничего не осталось, кроме одного тела и палочки, которая ждёт не тебя. В этот миг в закрытом кабинете дрогнули все защиты. * * * Драко стоял на коленях рядом с Гермионой, когда воздух в комнате изменился. Голоса снаружи почти не проходили сквозь заглушки, но магия имела вес. Она прошла под камнем, под контуром, под кожей, как далёкий шаг великана в земле. Гермиона вдохнула. Её пальцы снова дрогнули, и Драко едва удержался, чтобы не накрыть их ладонью. — Тише, — сказал Тео, хотя никто не говорил. Он стоял над флаконами, белый как пергамент, с палочкой в руке и тёмными кругами под глазами. Блейз у двери не двигался. Только плечи у него стали чуть выше, будто он всем телом слушал замок. — Что там? — спросил Драко. Блейз не ответил сразу. Сквозь заглушки не доходили слова. Давление снаружи откатывалось, снова накатывало, как море за стеной. — Все замерли, — сказал Блейз наконец. Драко поднял голову. — Почему? — Не знаю. Тео вдруг посмотрел на Драко. — Метка? Драко сжал левую руку. После смерти Нагайны она стала ледяной. Теперь холод двигался под кожей медленными, вязкими кольцами. Будто кто-то снаружи пытался вернуть себе то, что уже начало неметь. — Живая, — сказал Драко хрипло. Он ненавидел это слово. Живая. Метка никогда не была просто рисунком. Она ела сны, кожу, волю, дыхание, будущее. Она пульсировала, когда Лорд звал. Горела, когда он был рядом. Болела даже в тишине, потому что чужое имя на теле не нуждалось в голосе, чтобы оставаться приказом. Гермиона снова вдохнула. На этот раз воздух вошёл в неё мягче. Пепельные прожилки у виска налились слабым золотом, совсем тонким, едва заметным. Драко наклонился ближе. — Вот так, — прошептал он. — Ещё. Тео резко повернулся к двери. — Снаружи что-то остановилось. — Бой? — спросил Блейз. — Нет. Тео сглотнул. — Рука перед ударом. Драко понял его. Война замерла на последней границе. * * * В Большом зале круг вокруг Гарри и Волдеморта стал шире. Даже раненые пытались подняться на локтях, чтобы видеть. Нарцисса стояла у колонны. Её лицо было неподвижным, но пальцы так сильно сжимали край мантии, что дорогая ткань пошла складками. Люциус смотрел то на Волдеморта, то на Гарри, и в его глазах впервые не осталось места для политики. Только сын. Только имя, брошенное в зал как доказательство чужой ошибки. Рон стоял рядом с Джорджем и не отрывал глаз от Гарри. Джинни плакала молча. Злость держала её спину ровно. Молли всё ещё стояла перед ней, с палочкой в руке, и не опускала её даже после смерти Беллатрисы. Волдеморт поднял Бузинную палочку. Гарри поднял свою. Время сузилось до двух рук. — Ты проиграл, — сказал Гарри. Губы Волдеморта растянулись. — Я убью тебя перед ними всеми. — Попробуй. Зал вдохнул. Гарри почувствовал гладкое дерево палочки в пальцах. Он подумал о лесной земле на щеке. О Хагридовых слезах. О голосе Джинни. О Роне, который кричал так, будто у него закончился воздух. О Гермионе, лежащей где-то за защитами, пока Драко Малфой держит руки при себе и ждёт. О Дамблдоре. О Снейпе. О Невилле с мечом. О Молли, которая убила Беллатрису, потому что любовь иногда поднимает палочку быстрее ненависти. Волдеморт произнёс: — Авада Кедавра. Гарри сказал: — Экспеллиармус. Зелёный свет сорвался с Бузинной палочки. Красный ударил ему навстречу. На один невозможный миг весь зал стал белым от столкновения. Звука почти не было. Только давление, такое сильное, что у Гарри заложило уши, а каменная пыль поднялась с пола кольцом. Потом Бузинная палочка вылетела из пальцев Волдеморта. Она крутанулась в воздухе, тонкая, светлая, чужая в его руке и наконец свободная от неё. Гарри поднял левую руку. Палочка легла в его ладонь. Зелёное проклятие развернулось обратно. Волдеморт не успел даже понять. Оно ударило в него. Тело Тома Риддла упало на каменный пол. Его рука дёрнулась при ударе, пальцы скребнули по плитам, словно ещё пытались найти палочку, имя, власть, хоть что-нибудь, что удержит его над обычной смертью. Потом пальцы замерли. Чёрная мантия распласталась вокруг него. Белое лицо повернулось к потолку. Красные глаза остались открытыми и пустыми. Том Риддл лежал среди пыли, крови и обломков как мёртвый человек, которого больше не держала легенда. Большой зал молчал. Одна секунда. Вторая. Третья. Потом Хогвартс закричал.

* * *

В закрытом кабинете Драко согнулся так резко, что воздух вышибло из лёгких. Метка вспыхнула чёрным. Не цветом. Болью. Она поднялась из кожи внутрь, в кость, в сухожилия, в плечо, в горло, будто мёртвый хозяин в последнюю секунду вцепился в него всем, чем ещё мог. Драко ударился коленом о камень. — Драко! — резко сказал Блейз. Тео бросился к контуру, потому что линия у ложа Гермионы взметнулась серым огнём. Волна пошла внутрь комнаты. К ним. — Руки держать, — выдохнул Тео. Драко сжал зубы до хруста. Из горла всё равно вырвался звук. Он не сразу понял, что кричит. Левая рука больше не принадлежала ему. На коже под рукавом жило чужое умирание. Оно рвалось, цеплялось, царапало, как зверь, которого вытаскивают из норы крючьями. Потом пепельный контур Гермионы вспыхнул глубже. Серый свет прошёл по полу тонкими линиями, как трещины по стеклу. В нём мелькнуло золото. Очень тёмное. Почти оранжевое. Пепел поднялся с защитного круга без ветра. В нём не было мягкости. Это была память пожара, которая идёт по стене тихо и точно, оставляя после себя только то, что устояло. Пепельная волна коснулась Драко первой. Он выгнулся. Рука открылась сама. Рукав соскользнул к локтю. Чёрная Метка на предплечье зашевелилась. Рисунок стал живым пятном. Змея в черепе скрутилась, будто пыталась уйти глубже под кожу. Пепел вошёл в края Метки. Драко перестал дышать. Чёрный цвет начал трескаться. Он не исчезал. Он ломался. Как обугленная краска на старой двери. Как сургучная печать, которую вскрывают с обратной стороны. Блейз резко втянул воздух. Он стоял у двери, но теперь держался за левую руку. Лицо у него изменилось впервые за всю ночь: на нём не осталось ни насмешки, ни холодной вежливости, ни красивой пустоты. Только боль. И удивление. — У меня тоже, — сказал он. Голос сорвался на последнем слове. Тео посмотрел на свою руку. У него пальцы дрожали. Тонко, едва заметно, но дрожали. Из-под рукава по запястью ползли серые линии. — Не двигаться, — сказал он сам себе. И не послушался. Опустился на колено рядом с контуром, чтобы удержать флакон, который начал вибрировать на камне. Пепел прошёл по ним троим. Это ощущалось не как милость, а как хирургия без сна. У Драко Метка сопротивлялась яростнее всех. Каждая чёрная линия цеплялась за кожу, за кровь, за страх, за годы, за голос Волдеморта, произносящий его имя так, будто имя уже принадлежит ему. Драко зажал рот тыльной стороной свободной руки. Он не хотел кричать рядом с Гермионой. Не хотел, чтобы первым настоящим звуком после смерти Лорда в этой комнате стала его боль. Но боль всё равно вышла сквозь зубы. Тихо. Зло. Сломанно. Гермиона вдохнула. Контур вспыхнул сильнее. Пепел будто услышал этот вдох и пошёл глубже. Чёрная змея на руке Драко разломилась по хребту. Череп под ней осыпался серым. Там, где ещё мгновение назад блестела живая тьма, остался рваный пепельно-серый шрам. Кожа не стала чистой. Она стала его. Драко упал на ладонь. Камень под пальцами был холодным. Собственная рука стала чужой от тишины. Он ждал призыва. Боли. Остатка власти. Ничего. Только шрам. Только тело. Только его собственная кровь, шумящая в ушах. Блейз медленно отнял руку от предплечья. У него Метка осыпалась по краям тонкой серой пылью, оставляя под собой гладкий, страшно бледный след, будто кожу обожгли льдом. Он смотрел на неё с выражением почти оскорблённым. Так, словно кто-то позволил себе снять с него перчатку без разрешения. — Какая мерзость, — сказал он хрипло. Тео коротко, почти беззвучно рассмеялся. У него на руке чёрный знак распался тонкими трещинами, как подпись на пергаменте, которую залили кислотой. Серые линии остались в коже, чёткие и сухие. Он смотрел на них слишком долго. Потом поднял глаза на Гермиону. — Она не сняла Метку. Драко попытался вдохнуть. Воздух вошёл рвано. Тео сглотнул. — Она убила живую часть. В комнате стало тихо. Так бывает после грома, когда тело ещё ждёт следующего удара, а небо уже молчит. За дверью Хогвартс кричал. Далеко, глухо, сквозь защиту, но теперь в этом крике не было того ужаса, который давил на стены раньше. Драко не сразу понял. Потом понял. Победа. Он медленно поднял голову. Блейз всё ещё смотрел на свой пепельный шрам. Тео держал флакон, хотя пальцы у него побелели. Гермиона лежала в центре круга, и на её лице впервые за ночь не было того страшного усилия, с которым тело удерживает себя от исчезновения. Глаза оставались закрытыми. Но дыхание изменилось. Драко подполз ближе, забыв о собственной руке, о шраме, о боли, о том, что за дверью только что рухнул мир, который держал его за горло с шестнадцати лет. — Гермиона. Её ресницы дрогнули. Пепельные прожилки на запястье ушли глубже под кожу. Золото под виском стало тёплым, ровным, слабым, как уголь, который больше не грозит дому пожаром. Драко склонился к ней. Голос не слушался. Он всё равно сказал: — Он мёртв. Слова повисли между ними. Впервые за всю ночь они звучали не как потеря, не как тело на руках Хагрида, не как Снейп у стены Лодочной станции, не как список имён, к которым уже нельзя дотянуться. Они звучали как конец чужого голоса в крови. Конец чужой руки на коже. Конец приказа, который мог прийти в любой миг. Гермиона не открыла глаз. Её дыхание впервые за ночь перестало бороться с миром.

* * *

Гарри стоял в Большом зале с двумя палочками в руках и не сразу понял, что всё закончилось. Люди бросились к нему. Рон первым. Он врезался в Гарри так, что тот едва удержался на ногах, и обхватил его руками с такой силой, будто пытался убедиться не ладонями, а костями. — Ты жив, — выдохнул Рон куда-то ему в плечо. — Ты, сукин ты сын, ты жив. Гарри закрыл глаза на секунду. Позволил себе уткнуться лицом в рыжие волосы, пахнущие дымом и кровью. — Жив. Джинни стояла в двух шагах. Она не бросилась сразу. Её лицо было мокрым, бледным, почти злым. Гарри посмотрел на неё поверх плеча Рона и увидел, как она пытается поверить глазам. Потом Рон отступил, и Джинни шагнула вперёд. Ударила Гарри кулаком в грудь. Не сильно. Достаточно, чтобы он охнул. — Никогда больше, — сказала она. Голос дрожал. Гарри хотел ответить. Не нашёл слов. Джинни схватила его за ворот мантии и прижалась к нему так резко, будто падала. Он обнял её одной рукой, второй всё ещё сжимая палочки. Вокруг кричали, плакали, смеялись, звали имена живых и мёртвых. Хагрид поднял Гарри почти с пола и сжал так, что у того хрустнули рёбра. Молли целовала его в лицо и одновременно ругала, сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь невозможность выбрать между любовью и яростью. Невилл стоял чуть в стороне с мечом в опущенной руке. Гарри вывернулся из объятий Хагрида и подошёл к нему. Они посмотрели друг на друга. Невилл был весь в копоти, ожогах, крови, но в глазах у него стояло такое тихое опустошение, что Гарри вдруг понял: геройство не наполняет человека светом. Иногда оно вынимает из груди последний воздух и оставляет стоять. — Ты сделал это, — сказал Гарри. Невилл посмотрел на меч. Потом на мёртвую змею, которую кто-то уже оттащил от центра зала. — Ты попросил. Гарри кивнул. Слова кончились. Они обнялись коротко, неловко, крепко. За спиной кто-то закричал имя Фреда. Победа дрогнула. Она сразу оказалась невыносимой. Потому что под ней лежали тела. Гарри повернулся. Том Риддл всё ещё лежал на полу. Никто не подходил к нему близко. Его тело казалось странно маленьким среди разрушенного зала, среди криков, среди живых, которые снова получили право двигаться. Гарри смотрел на него и не чувствовал триумфа. Только усталость. И пустоту там, где столько лет жила угроза. Потом взгляд сам нашёл Нарциссу Малфой. Она стояла у дальней колонны. Люциус рядом с ней, бледный, растрёпанный, растерянный до почти жалкого вида. Нарцисса смотрела не на Волдеморта. Не на Гарри. На двери. Она искала сына. Гарри вспомнил её пальцы у себя на груди. Её шёпот: "Драко жив?" И свой ответ: "С Гермионой." Она почувствовала его взгляд. Повернулась. Между ними прошла короткая, тёмная, взрослая тишина. Она солгала ради Драко. Он жил из-за её лжи. Теперь оба стояли в мире, где этот долг ещё не имел имени. Гарри слегка кивнул. Нарцисса не улыбнулась. Только закрыла глаза на мгновение. Потом взяла Люциуса за рукав и повела его через зал. Она шла мимо победителей, мимо тела мёртвого хозяина, через крики и обломки — туда, где в глубине замка был её сын. Рон, стоявший рядом, проследил за взглядом Гарри. — Куда они? Гарри сжал палочки. В груди снова поднялась другая тяжесть. Гермиона. — К Драко. Рон резко повернулся к нему. На лице у него что-то изменилось. Боль ещё не успела стать вопросом, но уже нашла направление. — К Малфою? Гарри посмотрел туда, где за дверьми Большого зала, в глубине замка, была закрытая комната, защитный контур, пепел, флаконы Снейпа и Гермиона, которая, возможно, только что перестала бороться с миром. — Он с ней, — сказал Гарри. Рон застыл. Джинни, всё ещё рядом, медленно подняла голову. Вокруг них Хогвартс кричал победу, плакал по мёртвым, обнимал живых, звал пропавших, начинал считать цену. А между Гарри и Роном уже вставала тишина другого разговора. Того, который не закончится этой ночью. Гарри сделал вдох. — Нам надо к Гермионе. Рон побледнел. — Да, — сказал он. — Надо. И в этом коротком слове было столько страха, ревности, боли, надежды и предчувствия, что Гарри вдруг понял, что после смерти Волдеморта страх не закончился. Он просто сменил лицо. Волдеморт был мёртв. Сложное только начиналось.