Глава 61. Комо

"Есть дома, которые требуют, чтобы ты соответствовал имени.

И есть дома, которые просто открывают дверь, потому что ты наконец дошёл."

Из закрытых записей Драко Малфоя

Утро в лондонском доме Дагворт-Грейнджеров началось не с солнца. Сначала был запах горячей воды, пепельных трав и ткани, высушенной домовичьей магией. Потом — тишина. Не мёртвая, не тяжёлая, не та, что ложилась в Хогвартсе после битвы на камень и кровь, а другая: осторожная, выжидающая, будто сам дом ещё не решил, имеет ли право шевелиться громче, пока Гермиона спит. Она проснулась от того, что Драко провёл большим пальцем по её запястью. Он не будил её. Просто касался так тихо, что тело вспомнило раньше разума: она не одна. Гермиона открыла глаза не сразу. Несколько секунд она лежала неподвижно, слушая собственное дыхание, слабый шум где-то в глубине дома, далёкий скрип половиц, будто здание устраивалось вокруг них заново. Пепельные прожилки на руке выглядели темнее в утреннем свете, чем вечером, но уже не пугали её так, как первые дни после пробуждения. Теперь они казались не только шрамом, а картой. Доказательством, что она прошла через огонь и вернулась не прежней, но своей. Драко сидел на краю кровати. Вчерашняя одежда была аккуратно сложена на стуле, сам он успел умыться, но волосы всё ещё лежали влажными прядями у висков, а под глазами тянулась такая тень, будто сон так и не решился приблизиться к нему достаточно близко. Он смотрел не на её лицо, а на руку, на ту самую линию пепла у запястья, которую гладил так осторожно, будто боялся, что кожа под пальцами снова станет хрупкой. — Ты спал? — спросила Гермиона. Голос вышел низким, чуть хриплым. Драко поднял глаза. — Немного. — Это значит "нет"? — Это значит "не задавай вопросы, на которые знаешь ответ". Она посмотрела на него несколько секунд, потом медленно повернулась на бок, не убирая руки из-под его пальцев. — Ты отвратительно врёшь по утрам. — Я отвратительно вру всегда, когда рядом ты. — Даже грамматика выжила лучше тебя. Уголок его рта дрогнул, и этого почти Гермионе почему-то хватило, чтобы грудь сжалась от нежности так резко, что она отвернулась к окну. За тяжёлыми шторами уже было светло. Лондонское небо оставалось серым, низким, приличным до уныния, будто мир снаружи не знал, что ночью в этом доме что-то изменилось окончательно. Она сказала родителям "нет". Не вслух им, не в лицо, не письмом, которое они никогда не должны были получить. Но себе. Элиану. Дому. Роду, который умел хранить следы и мог бы дать ей инструмент вернуть память, если бы она только решила, что её боль важнее их новой жизни. Гермиона медленно вдохнула. — Мне снилась мама, — сказала она. Драко не изменился в лице, только пальцы на её запястье стали чуть тяжелее. — Плохой сон? Она подумала. — Нет. Странный. Она сидела на кухне в Австралии. Я почему-то знала, что это Австралия, хотя кухни не видела. Она резала лимон и ругалась, что нож тупой. Папа читал газету. Они говорили о погоде. Об оплате за электричество. О каком-то пациенте, который снова опоздал на приём. Драко молчал. Гермиона смотрела на светлую полоску между шторами. — И я стояла в дверях, но они меня не видели. — Гермиона. — Нет, — она закрыла глаза. — Это было не страшно. Больно, но не страшно. Они были живы. Обычны. Раздражены счетами. Папа искал очки, которые были у него на голове. Мама смеялась. Мне хотелось подойти, конечно. Мне до сих пор хочется. Но я не хочу врываться к ним как катастрофа. Не хочу снова доказывать себе, что имею право на их любовь, если для этого нужно сломать их защиту. Даже если эту защиту поставила я. Он поднёс её руку к губам и поцеловал запястье чуть ниже пепельной линии. — Ты не обязана решить всю свою жизнь за одно утро. — Я уже решила главное. — Знаю. — Откуда? Драко посмотрел на неё так, будто вопрос был почти оскорбительным. — Ты иначе дышишь. Гермиона замолчала. Потом выдохнула — не специально, не демонстративно, просто тело вдруг проверило это за неё. Драко был прав. Воздух входил не легко, нет. Но глубже. Без того внутреннего рывка, будто каждый вдох должен пройти через список долгов. В дверь постучали. Не костяшками — чем-то мягким, едва слышно. Драко поднял голову первым. — Войдите. Дверь открылась, и Этта шагнула внутрь с видом существа, которое уже успело за утро привести в порядок половину дома, переубедить древний камин, разбудить кухню и составить три плана на случай, если хозяева снова решат умереть, не предупредив персонал. В руках у неё был поднос с чайником, двумя чашками, маленькой серебряной миской с ягодами, горячими булочками и сложенным белым конвертом. — Мисс Гермионе нужно поесть, — сказала Этта. — Мистеру Малфою тоже. — Доброе утро, Этта, — сказала Гермиона. Домовик посмотрела на неё так строго, будто "доброе утро" было милой, но совершенно недостаточной попыткой заменить завтрак. — Этта сказала: нужно поесть. Драко забрал поднос раньше, чем Гермиона успела возразить, поставил на низкий столик у кровати и поднял на неё бровь. — Даже не пытайся. — Я ничего не сказала. — Ты уже выглядела как человек, собирающийся поспорить с домовиком. Этта кивнула с явным одобрением. — Мистер Малфой наблюдательный. — Мистер Малфой опасно близок к тому, чтобы стать невыносимым, — сказала Гермиона, садясь осторожно. — Слишком поздно, — сказал Драко. — Я всегда был. Гермиона взяла чашку, но взгляд её всё равно упал на белый конверт. Этта заметила. — Из Гринготтса, мисс. И от дома Комо. Гермиона замерла. Чай едва заметно дрогнул в чашке. — От дома? — Дома иногда отвечают на решения быстрее, чем банк, — сказала Этта таким тоном, будто объясняла простейшее правило приличия. — Лондонский дом ночью отправил подтверждение по родовому контуру. Комо проснулся на рассвете. Драко посмотрел на Гермиону. Она медленно поставила чашку обратно. — Комо проснулся? Этта кивнула. — Вилла ждёт наследницу. Это слово по-прежнему отзывалось в Гермионе странно. Наследница. Не девочка, которую приняли за случайность. Не магглорождённая, вынужденная доказывать право быть в мире магии вдвое громче остальных. Не чужая в старом доме. Наследница. И всё равно первое, что она почувствовала, было не торжество, а усталость. Нежелание снова становиться значением. Драко, кажется, понял раньше, чем она успела отвернуться. — Мы можем не ехать сегодня. Этта сразу посмотрела на него с таким ужасом, будто он предложил оставить открытым портал в Азкабан. — Вилла Комо ждёт. — Она подождёт ещё день, — сказал Драко. — Дома не любят, когда их заставляют ждать после пробуждения. — Люди тоже. Этта поджала губы. Гермиона посмотрела на них обоих и вдруг почти улыбнулась. — Мы поедем. Драко повернулся к ней. — Ты уверена? — Нет. — Прекрасное начало. — Но я не хочу бояться каждого следующего шага. Вчера был Лондон. Сегодня пусть будет Комо. Если дом проснулся на рассвете, возможно, он знает что-то, чего я пока не знаю. Этта просияла так, будто именно этого и ждала от разумной хозяйки. Драко не выглядел убеждённым, но спорить не стал. Он взял конверт, протянул Гермионе и дождался, пока она сама вскроет его. Внутри лежала плотная карточка кремовой бумаги, на которой постепенно проступали строки. "Вилла Серенитас, озеро Комо, признала пробуждение основного контура Дагворт-Грейнджеров. Доступ наследницы подтверждён. Переход возможен через камин лондонского дома или родовой портключ. Первичное открытие рекомендуется провести лично, до захода солнца." Ниже, другим почерком, более старым и тонким, проступила последняя фраза: "Сердце рода открывается не крови, а тому, кто возвращается в форму." Гермиона провела пальцем по строке. Чернила были тёплыми. — Серенитас, — произнесла она. — Безмятежность, — сказал Драко. — Слишком самоуверенное название для дома, который проснулся после войны. — Может, у него чувство юмора. Этта тихо фыркнула, но тут же сделала вид, что просто переставляет чашку. Гермиона ещё раз перечитала последнюю строку, потом сложила карточку. — Нам нужна одежда. — Этта уже подготовила, — сказала Этта. Драко посмотрел на неё. — Откуда у тебя моя одежда? Домовик важно выпрямилась. — Этта связалась с Тинки, сэр. Имя прозвучало мягко, но в комнате что-то изменилось. Драко застыл так резко, что Гермиона сразу посмотрела на него. — С Тинки? — спросил он. В голосе не было привычной малфоевской холодности. Только удивление, прикрытое слишком поздно. — Тинки передала необходимое мистеру Малфою, — сказала Этта. — И Тинки просила спросить, разрешит ли мистер Малфой ей присоединиться к вам, пока вы будете в Комо. Тинки скучает. Тинки хочет заботиться о мистере Малфое. Драко долго молчал. Слишком долго для простого ответа. Гермиона смотрела на его лицо и вдруг увидела не подсудимого, не Пожирателя с выжженной Меткой, не мальчика с башни, не мужчину, который держал её ночью в душе, пока она плакала так, будто рассыпалась заново. Она увидела ребёнка в огромном холодном доме, где взрослые умели говорить о крови, долге и наследии, но не всегда умели спросить, ел ли он. И где кто-то, возможно, всё-таки спрашивал. Тинки. Не Добби, которого сломали унижением и страхом. Другая связь. Тоже построенная внутри несправедливой системы, тоже невозможная для Гермионы до конца, тоже не свободная так, как должна была бы быть свободной любовь и забота, но настоящая в том, как Драко на секунду не сумел скрыть, что по нему скучали. — Она сказала это? — спросил он тихо. — Да, сэр. Драко посмотрел на Гермиону. Не с просьбой разрешить владеть. С вопросом, имеет ли он право принять заботу от существа, чья служба сама по себе была тем, что Гермиона ненавидела в волшебном мире. Гермиона выдержала его взгляд. Потом кивнула. — Если Тинки хочет приехать, пусть приезжает. Этта внимательно смотрела на неё. Гермиона добавила: — Именно если хочет. Не потому что должна. — Тинки хочет, мисс, — сказала Этта, и в её голосе впервые за утро не было строгости. — Тинки очень хочет. Драко медленно выдохнул. — Передай ей, что она может приехать на виллу. Если хочет. Этта кивнула. — И... — Драко запнулся, будто это слово давалось сложнее любого проклятия. — Скажи, что я буду рад. Этта посмотрела на него почти мягко. — Этта передаст.

* * *

Камин лондонского дома не вспыхнул зелёным, когда они спустились вниз. Он стал серебряным. Пепельная искра прошла по резному порталу, по старым рунам у каменной рамы, по линии пола, где дом ночью, видимо, вписал новый маршрут в родовой контур. Гермиона стояла перед огнём в тёмной дорожной мантии, которую Этта сочла "разумной, пока мисс Гермиона не решит снова проигнорировать погоду". Волосы после душа успели высохнуть не до конца и лежали тяжелее обычного, две пепельные пряди у лица светлели почти металлически. Изумруд Драко был у неё на шее. Она поймала его взгляд и почему-то не стала спрашивать, стоит ли снять. Драко стоял рядом в светлом льняном костюме, который Тинки передала через камин так быстро, будто держала его готовым с самого утра. Брюки были свободными, пиджак — мягким, не формальным, рубашка расстёгнута у горла, рукава закатаны. Светлая ткань делала его непривычным для Гермионы: не холодным наследником Малфоев, не мальчиком в чёрной школьной мантии, не подсудимым в сером зале суда, а человеком, которого будто вынесли в воздух и заставили впервые за долгое время не сливаться с тенью. Он заметил, как она смотрит. — Что? — Тебе идёт. — Это прозвучало так, будто ты удивлена. — Я немного удивлена, что тебе идёт не только чёрное, дорогая трагедия и вид, будто все вокруг недостойны твоей фамилии. — Все вокруг действительно недостойны моей фамилии. — Драко. — Кроме тебя, разумеется. Гермиона фыркнула. — Великодушно. — Я стараюсь. Этта, стоявшая чуть сбоку, явно считала, что оба они недостаточно сосредоточены на переходе, но мудро промолчала. В руках она держала небольшую шкатулку из светлого дерева с серебряной застёжкой. — Портключ дома, мисс. Камин проведёт только до ворот. Вилла должна открыть себя сама. Гермиона взяла шкатулку. Дерево было тёплым. — Что внутри? — Ключ, который не открывает замок. — Звучит как всё наследие Дагворт-Грейнджеров сразу. Этта выглядела довольной. — Верно, мисс. Драко протянул руку. Не взял её за ладонь сразу. Просто раскрыл пальцы рядом. Гермиона посмотрела на эту руку. На длинные пальцы, на выжженный пепельный шрам вместо Метки, на то место, которое когда-то было доказательством чужой власти, а теперь стало знаком того, что он выжил не пустым. Она вложила свою ладонь в его. Серебряное пламя поднялось выше. Лондонский дом исчез. Сначала был холод. Потом запах воды. Потом свет. Гермиона шагнула из камина не в комнату, а под открытое небо. Перед ней стояли ворота. Высокие, кованые, тёмные от времени, почти чёрные, с заржавевшими петлями и узором из переплетённых ветвей, в котором угадывались ирисы, пепельные листья и маленькие птицы с раскрытыми крыльями. За воротами поднималась аллея кипарисов. Дальше, на холме, стояла вилла. Она была прекрасна даже в запустении. Светлый камень потемнел от времени. Ставни на верхних окнах были закрыты, некоторые — перекошены. В фонтане перед домом не было воды. Оливковые деревья вдоль дорожки разрослись слишком густо, лавр и розмарин забрали себе часть ступеней, плющ поднялся почти до балконов. И всё же в линиях виллы оставалось такое спокойное достоинство, что Гермиона на секунду поняла название. Серенитас. Не безмятежность как отсутствие боли. Безмятежность как форма, которая выдержала долгое отсутствие и не рухнула. За виллой блеснуло озеро Комо. Глубокое, синее, почти неподвижное издалека. Горы вокруг стояли в мягкой дымке, солнце скользило по воде, по крышам, по кипарисам, по белому камню, и после лондонской серости это было почти жестоко. Слишком красиво. Слишком живо. Гермиона почувствовала, как горло сжалось. Драко стоял рядом, всё ещё держа её за руку. — Это твоё, — сказал он. Она не сразу ответила. — Не говори так. — Почему? — Потому что я не знаю, как быть человеком, которому принадлежит вот это. — Может, не надо начинать с "принадлежит". Она посмотрела на него. Драко пожал плечом. — Может, начни с того, что оно тебя узнало. Гермиона выдохнула. Иногда он говорил такие вещи совершенно невыносимо точно и потом имел наглость выглядеть как человек, который просто заметил погоду. — Ты становишься опасно мудрым. — Не распространяй слухи. Моя репутация не переживёт. У ворот появился домовик. Не хлопком, а тихим складом воздуха, будто он всё это время стоял рядом и только решил стать видимым. Он был старше Этты на вид, с длинными ушами, в безупречно чистой жилетке цвета старой оливы и с серебряной цепочкой у запястья, на которой висел маленький ключ без зубцов. Рядом с ним спустя мгновение возникла Тинки. Она держала в руках сложенную светлую шляпу, хотя никакая шляпа Драко, конечно, не была нужна, и смотрела на него так, будто видела сразу всё: похудевшее лицо, светлый костюм, пепельный шрам вместо Метки, Гермиону у его руки, изумруд у её горла, войну между ними и то, что война, несмотря на все старания, не сумела сделать их мёртвыми. — Мистер Малфой худой, — сказала Тинки вместо приветствия. Драко остановился. Гермиона почувствовала, как его рука в её ладони едва заметно дрогнула. — Здравствуй, Тинки. Тинки сжала шляпу сильнее. — Тинки скучала, сэр. В голосе не было раболепия. Было что-то болезненно простое. Домашнее. То, что не умещалось в политические лозунги, реформы, статьи о правах домовиков и вины чистокровных семей. И всё же Гермиона не отступила от мысли: это всё равно должно когда-нибудь измениться. Забота не должна требовать службы, любовь — приказа, привязанность — цепочки на запястье. Но сейчас Тинки смотрела на Драко, а Драко смотрел на неё так, будто ещё один осколок его старого мира не захотел стать только стыдом. Он отпустил руку Гермионы. Потом медленно присел перед Тинки на одно колено. Тинки застыла так резко, что светлая шляпа едва не выпала у неё из пальцев. Драко протянул руки не приказом и не жестом хозяина, которому должны подойти. Просто раскрыл их перед ней — неловко, почти беспомощно, как человек, который не знал, имеет ли право на это после всего. — Я тоже скучал, — сказал он тихо. Тинки издала такой тонкий звук, будто в ней разом сломались все правила приличия, осторожности и домовичьего самообладания, а потом бросилась к нему. Драко обнял её. Не долго. Не красиво. Слишком осторожно сначала, потом крепче, когда Тинки вцепилась в его плечи маленькими руками и уткнулась лицом в его воротник. Гермиона отвернулась на секунду к воротам. Не потому, что не хотела смотреть. Потому что хотела слишком сильно. Перед ней был не Малфой, не бывший Пожиратель, не сын Люциуса, не мальчик, который когда-то умел ранить словами быстрее, чем палочкой. Перед ней был человек, которого кто-то маленький, старый, преданный и несвободный любил достаточно, чтобы скучать по нему после войны. И Драко, кажется, тоже был чьим-то домом. Когда он отпустил Тинки, та поспешно вытерла глаза краем своей чистой накидки и тут же нахмурилась. — Мистер Малфой всё равно худой. Драко выдохнул почти смехом. — Я понял. — Тинки будет кормить мистера Малфоя. — Я почему-то не сомневался. — И мисс Гермиону тоже. Гермиона подняла руки. — Я сдаюсь заранее. Тинки посмотрела на неё с подозрительным одобрением. — Мисс Гермиона умная. Старший домовик Комо сделал шаг вперёд и низко поклонился Гермионе. — Норри приветствует наследницу Серенитас. — Гермиона, — сказала она сразу. Норри поднял огромные глаза. — Простите, мисс? — Не "наследница" каждую минуту. Гермиона. Домовик задумался так серьёзно, будто ему предложили переписать географию Европы. — Норри попробует, мисс Гермиона. — Уже лучше. Тинки посмотрела на неё с осторожным интересом. Норри повернулся к воротам. — Вилла ждёт касания. Гермиона поняла, что ладонь Драко всё ещё держит её. Он заметил, но не отпустил первым. — Иди, — сказал он. — Ты со мной. — Ворота ждут тебя. — Я сказала: ты со мной. Он посмотрел на неё. В этом взгляде было что-то такое, что Гермиона не захотела расшифровывать при домовиках, воротах и целом проснувшемся родовом доме. Она только крепче сжала его руку и подошла к кованому узору. Металл был холодным. Первые несколько секунд не произошло ничего. Потом пепельные прожилки на её руке вспыхнули слабым серебром. Ржавчина на воротах дрогнула. Не осыпалась сразу. Сначала будто вдохнула. Затем пошла тонкими трещинами, распалась на тёмную пыль и стекла вниз, открывая под собой не новый, а старый, глубокий металл цвета мокрого графита. По ветвям узора прошёл свет. Маленькие птицы в ковке раскрыли крылья шире. Ирисы стали объёмнее, почти живыми, и в их сердцевинах зажглись крошечные серебряные точки. Ворота открылись без скрипа. За ними аллея ожила. Не резко. Не театрально. Просто дом перестал притворяться мёртвым. Лавр у ступеней расправил листья. Розмарин поднял сухие ветви, и воздух сразу стал прянее. В фонтане перед виллой сначала дрогнула одна капля, потом вторая, затем вода ударила вверх чистой струёй и рассыпалась на солнце. Ставни на окнах раскрывались одна за другой, хлопая мягко, почти сонно. Плющ отступал от тех мест, где закрывал резьбу, но оставался там, где стал частью камня. По балкону пробежала тень, будто кто-то невидимый прошёл внутри и распахнул двери. Гермиона стояла неподвижно. Дом открывался ей. Не как сейф. Не как архив. Как грудная клетка после долгого оцепенения. Драко был рядом. Его ладонь в её руке была тёплой, настоящей, и только это не позволило ей отступить. Норри тихо сказал: — Серенитас рада. Гермиона не знала, что ответить дому, который был рад ей после стольких лет молчания. Поэтому просто шагнула через ворота.

* * *

Вилла внутри оказалась не похожа на лондонский дом. Лондон был дверью, архивом, графитом, латунью, тяжёлой памятью и комнатами, где каждое зеркало могло спросить, готова ли она смотреть. Комо не спрашивал так жестоко. Он смотрел иначе: светом по мрамору, воздухом из открытых окон, запахом озера, старого дерева, оливкового масла, белых цветов и нагретого камня. Главный холл был высоким, но не подавляющим. Пол — молочный мрамор с тонкими графитовыми прожилками. Лестница поднималась в две стороны, перила были из тёмного дерева и старой латуни, отполированной временем. На стенах висели портреты, но они не проснулись все разом, как в Лондоне. Некоторые ещё спали, закрытые пепельной дымкой. Некоторые смотрели на Гермиону издалека, без слов. В глубине холла стояли большие вазы с тёмными ирисами и белыми камелиями. Свет здесь не спорил с её пеплом. Он оставлял ему место. Гермиона провела пальцами по перилам. Дом ответил едва заметным теплом. — Здесь легче, — сказал Драко. Она посмотрела на него. — Ты тоже чувствуешь? — Я чувствую, как у тебя опустились плечи. Гермиона только тогда поняла, что он прав. После лондонского дома она всё время держалась так, будто ждала следующей двери, следующего портрета, следующей фразы о долге. Здесь спина сама стала ровнее не от напряжения, а от воздуха. От пространства. От того, что озеро было видно почти из каждого окна. Норри шёл впереди, объясняя комнаты с торжественностью экскурсовода и тревогой существа, которое слишком долго ждало возможности снова произносить эти названия. — Восточная гостиная. Музыкальная комната. Малый зимний сад. Нижняя лоджия. Галерея воды. Комната карт. Лаборатория лёгких составов закрыта до полного подтверждения контура. Купальня у озера открыта. Павильон у воды готовится. — Павильон? — переспросила Гермиона. Норри просиял. — Серенитас всегда знала, что стены не должны держать людей, когда вода зовёт. Драко наклонился к Гермионе. — Мне начинает нравиться этот дом. — Тебе понравилась часть, где стены не держат людей? — Мне понравилась часть, где дом умнее большинства Министерства. — Низкая планка. — Но уверенная. Тинки, которая до этого шла чуть позади Драко, неожиданно сказала: — Мистеру Малфою нужно поесть у воды. Мистер Малфой плохо ел. Драко закрыл глаза. — Тинки. — Тинки видит. — Тинки всегда видит. — Да, сэр. Гермиона не удержалась и улыбнулась. Драко бросил на неё взгляд. — Не наслаждайся. — Даже не пытаюсь скрыть. — Предательство. — Выживание. Они дошли до комнаты, которую Норри назвал галереей воды. Это была длинная светлая лоджия с арочными окнами на озеро. Вдоль стен стояли карты: старые магические схемы береговой линии, рисунки течений, алхимические диаграммы взаимодействия воды, памяти и формы. На одном листе Гермиона увидела пометки о том, как вода сохраняет эмоциональный след лучше камня, но хуже крови. На другом — схему родовых домов, расположенных не по фамилиям, а по стихиям и функциям: архивы, больницы, убежища, лаборатории, дома принятия решений. Серенитас была отмечена серебряным кругом. "Сердце. Восстановление формы через покой, воду и добровольное возвращение." Гермиона долго смотрела на эту строку. — Добровольное возвращение, — сказала она. Драко стоял рядом и молчал. Она знала почему. Слишком многое в их жизнях было недобровольным: Метка, война, Обливиэйт, пытки, суды, даже наследие, которое пришло не как приглашение, а как вскрытие старой крови под кожей. И вот теперь дом у озера, который был частью её рода, говорил не о приказе и не о долге, а о добровольном возвращении. — Мне нравится эта формулировка, — сказала Гермиона. — Она тебе подходит. — Потому что я упрямая? — Потому что ты вернулась не туда, куда тебя тянули. А туда, куда выбрала. Она посмотрела на него. Солнце из окна легло на его лицо, на светлые волосы, на пепельный шрам у запястья. — И ты? Драко чуть усмехнулся. — Я пока осматриваю недвижимость твоего рода и стараюсь не выглядеть слишком впечатлённым. — Трус. — Практик. — Драко. Он отвёл взгляд к озеру. — Я вернулся туда, где ты. Это было сказано так тихо, так просто, без красивой подачи, что Гермиона не сразу смогла ответить. И не стала. Она только взяла его за руку.

* * *

К обеду дом успел стать почти неприлично живым. Окна были раскрыты. Воздух ходил по комнатам, приносил запах воды, лавра и кухни. Тинки и Норри устроили на террасе еду, которая выглядела как попытка накормить сразу десятерых выживших после войны людей: рыба с лимоном и травами, тёплый хлеб, оливки, сыр, персики, холодная вода с розмарином, лёгкое белое вино и отдельно, перед Драко, мясо с таким видом, будто Тинки собиралась лично следить за каждым куском. — Я не настолько худой, — сказал он. Тинки посмотрела на него молча. Драко взял вилку. — Хорошо. Гермиона отвернулась к озеру, чтобы не засмеяться слишком очевидно. Они ели долго. Не потому, что были голодны, хотя голод тоже пришёл неожиданно, а потому, что впервые за долгое время никуда не нужно было бежать. Не нужно было давать показания, отвечать на письма, убеждать авроров, спорить с адвокатами, смотреть на газеты, читать чужие версии собственной жизни. Дом не требовал от Гермионы открыть все комнаты за один день. Озеро не требовало быть символом. Драко рядом молчал так, что тишина не становилась пустой. После еды Норри показал им нижний уровень. Не мрачный, как можно было ожидать от старого магического дома, а прохладный, выложенный светлым камнем. Там были винные комнаты, закрытая лаборатория, хранилище трав, купальня с горячей водой и длинный коридор, ведущий к озеру. На двери лаборатории вспыхнули пепельные линии, когда Гермиона подошла слишком близко, и Норри сразу поднял руку. — Не сегодня, мисс Гермиона. Она почти возмутилась. — Почему? — Серенитас считает, что наследница сегодня слишком похожа на человека, который откроет лабораторию и забудет про воду. Драко медленно повернулся к ней. — Я обожаю этот дом. — Замолчи. — Он видит тебя насквозь. — Я сказала: замолчи. Норри выглядел невозмутимо. — Павильон у воды готов. Гермиона хотела сказать, что они не собирались купаться прямо сейчас. Но за дверью коридора уже было слышно озеро. И тело предало её раньше, чем разум успел составить приличное возражение. Она устала от комнат, даже светлых. Устала от наследия, даже своего. Устала от того, что каждый предмет, каждая дверь, каждый портрет, каждый флакон и каждый документ просили её понять, принять, решить, стать кем-то ещё. Вода ничего не просила. Драко посмотрел на неё. — Пойдём? Она уже собиралась кивнуть, но Норри мягко кашлянул. — Сначала гардеробная, мисс Гермиона. Гермиона моргнула. — Что? — Норри не может позволить наследнице Серенитас спускаться к воде в неподходящей одежде. Тинки и Этта подготовили всё необходимое. Драко медленно повернул голову к домовикам. — Этта тоже здесь? — Этта здесь, сэр, — сказала Этта, появляясь у входа в коридор с таким видом, будто никогда и не исчезала. — Этта не оставит мисс Гермиону на вилле, где все древние шкафы думают, что знают лучше. — Древние шкафы? — переспросила Гермиона. — Гардеробные Серенитас имеют мнение, мисс. — Разумеется, имеют, — пробормотал Драко. — В этом доме мнение имеют даже ворота. Норри выглядел глубоко довольным. — Ворота имеют хорошее мнение о мистере Малфое. Драко на секунду потерял лицо. Гермиона посмотрела на него и не выдержала. — Поздравляю. Ты понравился воротам. — Я всегда знал, что моя аудитория — железо, камень и существа без права голоса в Визенгамоте. — Не завидуйте воротам, мистер Малфой, — сухо сказала Этта. — Ворота хотя бы открылись вовремя. Тинки тихо пискнула от ужаса, но Драко вдруг почти улыбнулся. — Этта, кажется, меня не боится. — Этта не видит причин, сэр. — Разумно. Норри повёл их наверх. Главная спальня оказалась на втором этаже, в крыле, выходящем прямо на озеро. Комната была светлой, но не пустой: молочный камень у камина, тёмное дерево пола, широкая кровать под лёгким льняным балдахином, низкие кресла у распахнутых дверей на балкон, откуда виднелась вода. В вазе на столе стояли белые камелии и тёмные ирисы, а на тонкой латунной стойке у окна висела прозрачная ткань цвета утреннего тумана. Гермиона остановилась у порога. Эта спальня не пыталась быть величественной. И от этого казалась опаснее. Она была слишком личной. Слишком готовой принять не наследницу, не символ, не девушку с пепельными прожилками под кожей, а просто женщину, которая устала спать в комнатах, где каждую ночь нужно было помнить войну. Драко остановился рядом. — Здесь тоже легче, — сказал он. Гермиона кивнула. Она не доверяла голосу. Из спальни вела дверь в гардеробную. Гермиона ожидала шкафы. Вместо этого увидела целую комнату: светлые панели, встроенные зеркала, длинный низкий остров посередине, полки с тканями, отделения для обуви, выдвижные ящики с латунными ручками. Одна сторона уже была занята её вещами, разложенными так внимательно, будто Этта действительно спорила с каждым шкафом лично. Другая — одеждой Драко, которую Тинки, очевидно, перенесла из Мэнора с точностью существа, знающего не только размеры, но и настроение тканей. — Мистеру Малфою нужно светлое, — сказала Тинки, стоя у его стороны гардеробной с выражением тревожного триумфа. — Тёмное мистер Малфой носил слишком долго. Драко посмотрел на неё. — Ты теперь выбираешь мне философию гардероба? — Тинки выбирает мистеру Малфою одежду, в которой он не будет выглядеть как похороны самого себя, сэр. Гермиона закашлялась. Драко медленно повернулся к ней. — Даже не начинай. — Я молчу. — Ты сияешь. — Я просто горжусь Тинки. — Предательство стало коллективным. Этта раскрыла перед Гермионой несколько вещей. Чёрный раздельный купальник лежал на тонкой белой ткани. Не спортивный и не вызывающий ради вызова — дорогой, простой, почти строгий, с тонкими завязками и линиями, которые почему-то сразу показались Гермионе опаснее любого платья. Рядом была лёгкая молочная рубашка, длинная, свободная, и тёмно-сливовое парео, почти невесомое. — Это слишком... — начала Гермиона. Этта посмотрела на неё. — Подходяще. — Я хотела сказать другое слово. — Этта слышала, мисс. Этта выбрала это. Драко стоял слишком тихо. Гермиона обернулась и поняла, что он уже увидел купальник. Не на ней ещё. Просто ткань. И этого оказалось достаточно, чтобы его лицо стало неприлично неподвижным. — Малфой, — сказала она предупреждающе. — Я ничего не сказал. — Ты подумал. — Я часто думаю. — Не в этом случае. Тинки протянула Драко его вещи: светлые плавательные шорты, свободную льняную рубашку цвета слоновой кости и тонкие льняные брюки, которые можно было надеть до берега. — Мистер Малфой переоденется, — сказала Тинки. — И мистер Малфой не будет спорить. Драко посмотрел на одежду, потом на Тинки. — Я когда-нибудь спорил с тобой успешно? — Нет, сэр. — Тогда хотя бы дай мне иллюзию выбора. — Нет, сэр. Гермиона отвернулась к своей стороне гардеробной, улыбаясь уже совершенно открыто. И странно — именно эта нелепая, почти домашняя сцена вдруг сделала Комо реальнее. Не наследство на пергаменте, не вилла с воротами, не портреты и карты, а Этта и Тинки, два домовика, которые спорили с тканями, выбирали им одежду, ругали Драко за худобу и делали вид, что купальные вещи у озера — вопрос не желания, а дисциплины. Через несколько минут Гермиона вышла первой. Купальник сел идеально. Это раздражало. Молочная рубашка скользила по плечам, закрывая ровно столько, чтобы не спасать от взгляда Драко совсем ничего. Тёмно-сливовая ткань была повязана на бёдрах, лёгкая, почти прозрачная на солнце. Волосы она оставила распущенными, только убрала несколько прядей от лица. Изумруд лежал у горла, холодный и тяжёлый. Драко вышел следом. В светлых льняных брюках, свободной рубашке, расстёгнутой у горла, и с таким лицом, будто он уже пожалел, что согласился на воду, гардеробную, Комо, жизнь после войны и сам факт существования чёрных купальников. Гермиона оглядела его. — Тинки права. — В чём? — Тебе нужно светлое. Он посмотрел на неё долго, слишком медленно, от лица к горлу, к изумруду, ниже — туда, где молочная рубашка не скрывала линию чёрной ткани. — Тебе тоже. — Я в чёрном. — Я заметил. Его голос стал ниже. Гермиона почувствовала, как в комнате резко стало меньше воздуха. Этта кашлянула. — Павильон ждёт. Тинки тут же добавила: — И вода. Драко не отводил от Гермионы взгляда. — Да, — сказал он. — Уже идём.

* * *

У самой воды дом устроил не просто берег, а открытую комнату. Низкий павильон стоял на белом камне, с широкими диванами под льняным навесом, с тонкими занавесями, которые шевелились от озёрного ветра, с тёмно-сливовыми подушками, графином воды на низком столике и тяжёлыми белыми полотенцами, сложенными так безупречно, будто их ждали. От деревянного настила вниз уходили широкие каменные ступени, уже нагретые за день солнцем. Они спускались прямо в озеро — плавно, будто вода и павильон были частью одного пространства. Гермиона остановилась на краю. Озеро было ближе, чем казалось из окон. Синее у глубины, золотое там, где солнце скользило по поверхности, почти прозрачное у ступеней. Маленькие волны касались камня и уходили обратно, оставляя влажные тёмные следы. Горы стояли по другую сторону воды, мягкие в вечернем свете, и весь мир вдруг казался не меньше, чем был, а тише. Драко первым начал ресстегивать рубашку.Светлый лён упал на диван, и она увидела его целиком в вечернем солнце: бледную кожу, ставшую теплее от дня, плечи, ставшие шире после всего, что он пережил, тонкие шрамы, следы, которые не имели отношения к красивой героике, пепельный знак у руки, воду света на ключицах. Он был не безупречен. Уже нет. И именно это делало его почти невыносимым. Гермиона смотрела, как он делает это без спешки, и чувствовала, как что-то внутри неё, весь день зажатое между наследством, домом и памятью, медленно, опасно просыпается. Он заметил. Конечно, заметил. — Что? — Ничего. — Грейнджер. — Я смотрю на озеро. — Озеро позади меня. — Тем более. Он тихо рассмеялся, и этот звук оказался таким живым, что Гермиона на секунду забыла, как дышать. Драко посмотрел на её молочную рубашку. — Ты собираешься плавать в этом? Гермиона опустила взгляд на ткань, которую Этта назвала "достаточно приличной, чтобы дойти до воды, и достаточно бесполезной, чтобы не мешать воде делать своё". — Судя по тому, как Этта на меня смотрела, да. — Домовики твоего рода пугающе предусмотрительны. — Тинки принесла тебе половину гардероба. — Тинки считает, что я не выживу без правильной ткани. — Возможно, она права. Гермиона сняла молочную рубашку и оставила на диване. Под ней был чёрный купальник — тонкий, дорогой, слишком простой для того, чтобы быть невинным. Он не притворялся платьем и не спасал её от взгляда Драко. Наоборот, каждая линия будто была создана для воды, кожи и того момента, когда он поймёт, что она не собирается прятаться. Драко увидел это в ту же секунду, что и она. И перестал улыбаться. Гермиона почувствовала этот взгляд кожей. Не как оценку. Как прикосновение. Она прошла мимо него к ступеням, хотя колени стали чуть слабее, чем минуту назад. — Идёшь? — Ты делаешь это специально. Она обернулась. — Что именно? Драко медленно провёл языком по нижней губе. — Всё. Гермиона вошла в воду первой. Вода сначала показалась холодной, но через секунду тело привыкло, и холод стал не враждебным, а живым. Она спустилась на несколько ступеней, потом ещё, пока озеро не поднялось до талии, до груди, пока купальник не намок окончательно, а волосы не упали на плечи тяжёлыми тёмными прядями. Изумруд у горла стал почти чёрным. Драко вошёл следом. Рубашка и льняные брюки остались на диване в павильоне. В воду он спустился в светлых плавательных шортах, и от этого происходящее стало ещё опаснее — проще, телеснее, честнее, без той последней ткани приличия, за которой он так хорошо умел прятаться. Он остановился напротив неё, и несколько секунд они просто смотрели друг на друга, пока озеро двигалось между ними медленнее дыхания. Дальше всё началось почти тихо. Ветер тронул её мокрые волосы, и несколько прядей прилипли к щеке. Драко поднял руку не сразу. Сначала посмотрел на них, потом на её глаза, словно спрашивал разрешения на такую простую вещь, что Гермионе стало больно. Наконец его пальцы коснулись её лица, убрали пряди от щеки, задержались у виска, потом скользнули ниже, к скуле. Она прикрыла глаза. Его рука была горячей даже в воде. — Ты всё ещё спрашиваешь, — сказала она. Драко замер. — Я тебя касаюсь. — Именно. Он хотел убрать руку, но Гермиона поймала его запястье и удержала. Потом сама повернула лицо и поцеловала его ладонь — коротко, почти зло, потому что нежность в эту секунду могла бы её разрушить. Драко шумно вдохнул. Этот звук прошёл по ней сильнее прикосновения. Гермиона открыла глаза и провела пальцами по его скуле. Там, где кожа была влажной от озера, под её ладонью напряглась челюсть. Он смотрел на неё так, будто каждое её движение отнимало у него ещё одну возможность быть правильным. — Не смотри на меня так, будто я вернулась наполовину, — сказала она. Его лицо дрогнуло. — Я не знаю, как на тебя смотреть после того, как почти потерял. — Как раньше. — Раньше я тоже боялся. Гермиона шагнула ближе, и вода между ними всплеснула, ударившись о его живот и её грудь. Изумруд у неё на шее качнулся на цепочке, мокрый, тёмный, с зелёной искрой внутри. Драко опустил взгляд и увидел его. На этот раз он не смог сразу спрятать реакцию. Она почувствовала, как его рука у её талии стала тяжелее, почти судорожной, как дыхание сбилось, как взгляд остановился на камне у её сердца. Его подарке. Их тайном следе с шестого курса. Вещи, которую она должна была снять, спрятать, потерять, выбросить, забыть, если бы война действительно сделала с ними то, что хотела. Но изумруд был здесь. На её коже, между водой и закатом у самого сердца. — Ты носила его, — сказал он глухо. — Да. Ответ был слишком коротким для того, что за ним стояло. Драко поднял взгляд к её лицу, и в нём уже не осталось прежней осторожной дистанции. Там была боль, такая голая, что Гермиона сама потянулась к нему, обхватила его лицо ладонями и провела большим пальцем по его губам. — Я не забывала тебя, Драко. Он закрыл глаза. По его плечам прошла дрожь. — Не говори это так. — Как? — Как будто это можно выдержать. Она не успела ответить, потому что он поцеловал её. Сначала почти бережно, но эта бережность прожила меньше вдоха. Гермиона сама двинулась к нему, сама раскрылась навстречу, сама впилась пальцами в его волосы у затылка и прикусила его нижнюю губу, когда он снова попытался удержать себя. И тогда его руки наконец легли на неё по-настоящему. Одна рука обхватила её талию под водой, вторая прижала к себе между лопаток, и Гермиона вскрикнула ему в губы от резкости, от силы, от облегчения, которое оказалось таким горячим, что почти стало болью. Вода вокруг них пошла кругами. Её тело прижалось к нему само, без команды разума, без стыда, с таким голодом, будто оно весь этот год терпело, молчало, выживало, платило кровью, пеплом, страхом, а сейчас внезапно решило забрать назад всю жизнь, которую у них вырвал этот чёртов год. Драко оторвался от её губ, но не отпустил. Его дыхание было тяжёлым, сорванным. Он смотрел на неё в упор, мокрый, близкий, с этим невозможным зелёным отблеском изумруда между ними, и Гермиона увидела, как его контроль трещит уже не снаружи, а где-то глубоко внутри. — Скажи, что скучала, — сказал он. Она едва слышно рассмеялась, но смех сразу сорвался. — Ты же знаешь. — Нет. Сегодня я хочу услышать. Его ладонь поднялась выше по её спине, пальцы вплелись в мокрые волосы у основания шеи, чуть оттянули назад, заставляя поднять лицо. Не больно. Достаточно, чтобы она почувствовала власть его руки и то, как сильно её тело скучало даже по этому — по Драко, который мог держать её твёрдо и всё равно слышать каждый сбой дыхания. — Я скучала, — сказала она. — По чему? Её щёки вспыхнули, хотя вокруг была вода и вечерний воздух. — Драко. Он наклонился к её шее, губами коснулся места под ухом, затем ниже, к пульсу, и Гермиона почувствовала, как стон поднимается к горлу раньше ответа. Он задержался там, не торопясь, губами, зубами, дыханием, будто решил не взять признание словами, а выбить его из её тела, из каждого места, которое помнило его лучше, чем она сама готова была признать. — По чему? — повторил он уже тише. Она сжала пальцы на его плечах. — По твоим рукам. Драко выдохнул ей в кожу. — Ещё. — По твоему голосу. Его губы снова нашли её шею, и на этот раз зубы сомкнулись чуть сильнее. Гермиона вскрикнула, резко, открыто, совсем не так, как собиралась. Драко замер. На секунду он просто слушал. И у него по коже поднялись мурашки. Гермиона увидела их на его плечах, на мокрой коже, увидела, как он закрыл глаза, словно этот звук ударил по нему сильнее любого признания. Его пальцы сжались на её талии, но он всё ещё не двигался, будто боялся разрушить момент слишком резким вдохом. — Я забыл, — сказал он. — Что? Он открыл глаза. — Как ты звучишь, когда хочешь меня. У неё перехватило дыхание. Драко коснулся губами её щеки, не целуя полноценно, только оставляя влажный след у самой скулы, и его голос стал ниже, хриплее, почти опаснее от того, сколько в нём было правды. — Я столько бы отдал, чтобы слышать это каждый день. Гермиона вся вспыхнула под его руками. Не лицом только, не кожей, а глубже, туда, где слишком долго жила усталость. Она вдруг поняла, что скучала не только по нему как по любимому человеку. Она скучала по себе рядом с ним: по той Гермионе, которая могла стонать не от боли, кричать не под пыткой, выгибаться не от проклятия, а от желания; по той, которая рядом с Драко становилась не слабее, а громче, живее, нетерпеливее, злее на всё, что забрало у неё это тело на целый год. — Тогда слушай, — сказала она. И сама поцеловала его снова. На этот раз он больше не пытался быть бережным. Он подхватил её под бёдра, и Гермиона обвила его талию ногами, прижимаясь к нему так крепко, будто действительно могла вобрать через кожу всю жизнь, которую они не прожили. Драко издал глухой звук, почти рык, но не от конца, а от самого факта её близости, от того, как она держалась за него, от её мокрых пальцев в волосах, от изумруда, холодного между их горячими телами. — Держись, — сказал он ей в губы. — Я держусь. — Сильнее. Она вцепилась в него, и он пошёл к берегу. Поднимался по ступеням неровно, почти вслепую, потому что Гермиона всё ещё целовала его, кусала губы, подбородок, шею, забирала каждый его вдох себе. Вода лилась с них на нагретый камень, ступени стали скользкими, льняные занавеси в павильоне колыхались от ветра, и весь берег вдруг оказался слишком близко, слишком медленно приближающимся, потому что каждый шаг продлевал этот невозможный промежуток между озером и срывом. Когда Драко внёс её под навес и опустил на широкий диван, мокрое полотенце сразу сбилось под её спиной. Она потянула его вниз, но он на секунду удержался над ней, дыша тяжело, почти зло. — Если станет слишком много, скажешь. Она ударила его ладонью по плечу. — Не смей опять. — Обещай. Гермиона увидела, что это не игра. Даже сейчас, когда его трясло от желания, когда взгляд стал почти чёрным, когда пальцы на её бедре оставляли следы, он всё равно держал последнюю дверь открытой для её "нет". И это почему-то разожгло её ещё сильнее. — Обещаю, — сказала она. — А теперь перестань бояться вместо меня. Драко закрыл глаза. Когда открыл, в нём уже не осталось прежнего света. Только голод, собранность и что-то почти болезненно живое. — Повтори. — Что? Его взгляд упал к изумруду, потом вернулся к её лицу. — Что ты скучала. Гермиона поняла, что он сейчас не выдержит одиночества этого года. Ему нужно было услышать, что она тоже жила с этой пустотой под кожей, что её тело тоже помнило его руки, что он не один был безумным от отсутствия. Она подняла ладонь к его щеке. — Я скучала по тебе вся. Драко перестал дышать. — Вся? — Везде, — сказала она тише и коснулась пальцами своей груди, там, где под мокрой кожей билось сердце и лежал его изумруд. — Телом тоже. Я скучала по тому, как ты перестаёшь быть осторожным, когда понимаешь, что я сама хочу тебя ближе. По тому, как ты держишь меня. По тому, как я перестаю быть тихой. Его лицо дрогнуло. — Гермиона. — Я больше никогда не хочу забывать твои руки. Вот тут его снесло. Драко накрыл её губы своими, и поцелуй сразу стал не просьбой, а возвращением украденного. Его руки уже не искали разрешения у прошлого, они держали её полностью: мокрую, горячую, живую, требовательную. Он целовал её шею, плечо, возвращался к губам, оставлял следы там, где завтра она сможет провести пальцами и вспомнить, что это было не от боли. Гермиона отвечала ему всем телом, выгибалась, тянула, звала, злилась, когда он на секунду отстранялся, и каждый её звук проходил по Драко как заклятие. Он закрывал глаза от её стонов. Иногда почти терял ритм. Иногда утыкался лицом ей в шею, и из него выходил глухой, сорванный звук, похожий на рык, потому что она звучала так, как он мечтал и боялся вспомнить весь этот год. Он потянул мокрую ткань её купальника с такой нетерпеливой резкостью, что Гермиона не успела даже вдохнуть. Тонкие завязки поддались, верх скользнул вниз, и вечерний воздух коснулся кожи раньше, чем его губы. Она вздрогнула, но не спряталась. Наоборот — выгнулась навстречу, сама подставляя ему грудь, сама вплетая пальцы в его волосы, сама требуя того, что ещё секунду назад могла бы назвать слишком откровенным. Драко опустился ниже. Его ладони легли на неё жадно, почти грубо, будто он боялся, что если будет касаться мягче, не поверит в реальность происходящего. Он провёл губами по её мокрой коже, задержался у груди, сжал сильнее, чем позволял себе раньше в этот день, и Гермиона вскинула голову, ударившись затылком о подушку. Её стон сорвался в павильон, в льняные занавеси, в озеро, и Драко ответил ему почти звериным выдохом. — Вот так, — сказал он хрипло. — Не прячь. Она не пряталась. Она не хотела. Он целовал её грудь, кусал осторожнее, чем требовал его голод, но достаточно, чтобы след остался не только на коже, а где-то глубже — в памяти тела. Гермиона выгибалась под ним, сама тянула его ближе, сама удерживала его голову у себя, и каждый раз, когда его зубы задевали чувствительную кожу, она произносила его имя уже не как просьбу, а как доказательство, что она здесь, что она не уходит, что её тело вернулось не наполовину. — Драко. — Ещё. — Драко… — Громче. Она почти рассмеялась от безумия этой команды, но смех тут же утонул в новом стоне, когда он сжал её крепче и снова поднялся к её губам. Он целовал её так, будто успел соскучиться за те секунды, пока был ниже. Сбивчиво, горячо, неаккуратно. Его рука всё ещё держала её грудь, другая скользнула по талии, ниже к бедру, и Гермиона обвила его ногами, притянула ближе, не оставляя места для вопроса. — Не трогай меня как выжившую, — сказала она ему в губы. Он замер. — А как? Её пальцы сжались на его спине. — Как свою девушку. Эти слова ударили по нему сильнее изумруда. Сильнее её стонов и всех признаний о том, как она скучала. Драко посмотрел на неё так, будто на мгновение перестал понимать, где он находится: в павильоне у озера, под закатом, в жизни после войны, или где-то между пятым курсом, когда он уже был безнадёжно влюблён и слишком зол, чтобы признать это без яда, и шестым, когда это чувство стало опасным, телесным, необратимым — тем самым местом, куда он всё равно пытался вернуться, даже когда весь мир требовал от него идти в другую сторону. — Мою, — сказал он глухо. — Твою. После этого спрашивать было уже нечего. Последнее расстояние между ними исчезло резко, почти безжалостно, и Гермиона вскрикнула от самой полноты этого возвращения — не от боли, а от узнавания, такого резкого и цельного, что на секунду у неё потемнело перед глазами. Драко выдохнул ей в шею, и этот выдох сорвался в рык, низкий, глухой, почти животный, будто весь год, вся боль, вся тоска по ней наконец нашли один выход. Он замер на миг, весь напряжённый до дрожи. Гермиона почувствовала, чего ему стоит этот миг. Как он держит себя. Как заставляет себя услышать её дыхание прежде, чем забрать больше. Она обхватила его лицо ладонями. — Не останавливайся. Его глаза потемнели. — Смотри на меня. Она смотрела. И когда он начал двигаться, мир стал не резким, а полным — водой у ступеней, запахом мокрого дерева, её пальцами на его спине, его тяжёлым дыханием у лица, его руками, которые больше не терялись и не просили прощения за то, что хотят. Гермиона застонала, потому что именно этого ей не хватало: Драко в ней, Драко вокруг неё, Драко, который брал её не боясь собственного желания, не превращая её в стекло, не отступая перед пеплом под кожей. С каждым его движением её ногти сильнее царапали его спину. Сначала нечаянно. Потом уже потому, что иначе она не могла удержаться на поверхности собственного тела. Драко вздрагивал от этих царапин, отвечал ей глухим звуком у губ, становился резче, горячее, и Гермиона выгибалась ему навстречу, будто каждая клетка в ней узнавала этот ритм и требовала вернуть всё, что война у них украла. Она скучала по этому до безумия. По тому, как он мог быть жёстким и всё равно точным, как его контроль держался до последнего, а потом рушился так, что она чувствовала себя не сломанной, а выбранной. По тому, как он любил её сильно, почти страшно, раньше — боясь потерять, а теперь — стремясь удержать рядом, с собой, здесь, в мире, который слишком долго пытался доказать, что они не должны были дожить до этого вечера. — Я скучала, — выдохнула она, уже не отвечая на вопрос, а просто отдавая правду туда, где его губы касались её виска. — Драко, я так скучала. Он снова сорвался. Глубже. Резче. Так, что диван под ними сдвинулся, полотенце сбилось, занавесь задела его мокрую спину, а Гермиона вскрикнула и вцепилась в него, не чтобы остановить, а чтобы удержаться в этом мире. Драко поднял голову, и его лицо было почти невозможным от желания и боли. — Ещё раз. Она не сразу поняла. — Что? — Скажи. — Я скучала. — По мне? — По тебе. — Вся? Гермиона задохнулась. Он стал двигаться медленнее, мучительно, невыносимо, будто хотел услышать ответ не только голосом, но каждым её движением к нему. — Вся, — сказала она. — Каждой частью себя. У него по коже снова прошла дрожь. Он закрыл глаза. — Мерлин. — Не к нему, — прошептала она, заметив, как на мгновение в его лице мелькнула тень. — Не к Мэнору. Не к Лорду. Ко мне. Драко открыл глаза. — К тебе. — Тогда будь здесь. И он был. Полностью. Ритм нарастал, сбивался, снова находился, становился горячее, жёстче, голоднее. Гермиона выгибалась ему навстречу каждый раз, всё сильнее, всё откровеннее, и её голос больше не слушался. Сначала это были короткие стоны, потом его имя, сорванное на середине, потом уже почти крик, который она не пыталась остановить. — Драко… Он прижал губы к её шее. — Ещё. — Драко. — Смотри на меня. Она смотрела, хотя глаза уже застилало жаром, свет от заката плыл перед ней медными пятнами, а тело дрожало так сильно, будто в нём наконец лопнуло всё, что держало её на ногах этот год. С каждым движением она царапала его сильнее, и Драко будто сходил с ума от этих следов. Его дыхание стало рваным, низким, почти злым. Он сказал её имя один раз, потом ещё, потом уже не сказал, а выдохнул ей в губы так, что она поняла: он тоже на краю. — Со мной, — сказал он. Она не ответила сразу. Не смогла. Только вцепилась в него, притянула ближе, выгнулась так, что его рык сорвался ей прямо в кожу, и тогда их обоих накрыло — не красиво и не спокойно, а так резко, что перед глазами у Гермионы поплыл закат, вода, его лицо, занавеси, всё разом. Она закричала его имя, не зная, слышит ли он, слышит ли озеро, слышит ли дом за их спинами. Драко продержался ещё мгновение только для того, чтобы видеть её, только для того, чтобы удержать на этой границе с собой, а потом его контроль тоже рухнул, и он прижал её к себе так крепко, будто берег мог раскрыться под ними и снова потребовать отдать. Они долго не двигались. Вода у ступеней стала темнее. Закат расползался по озеру медным светом. Павильон вокруг них пах мокрым деревом, льном, камнем, водой, разогретой кожей и солью озера. Драко лежал рядом, всё ещё тяжело дыша, с губами у её виска, с рукой на её спине. Гермиона чувствовала его дрожь уже после, когда грубость ушла из его пальцев и осталась только почти болезненная нежность. Он осторожно провёл ладонью по её плечу. — Слишком? Гермиона открыла глаза. Он снова боялся. Конечно, боялся. После всего, что было, он мог сорваться, но не мог не проверять, не превратился ли срыв в ещё один след, который ей придётся вынести. Она коснулась его щеки. — Нет. Он не поверил сразу. Она видела. Поэтому сказала точнее: — Хорошо. Драко закрыл глаза, и это слово ударило по нему сильнее любого стона. Гермиона придвинулась ближе, уткнулась лицом ему в шею и вдохнула его запах: озеро, кожа, соль, солнце, Драко. Живой. Её. Здесь. И только когда вода у ступеней стала почти чёрной, а последние полосы заката легли на озеро, она сказала ему тихо, без истерики, оттого страшнее: — Я не хочу возвращаться. Драко не стал спорить. Не сказал, что им придётся. Не стал перечислять суды, Хогвартс, Гарри, Рона, Малфоев, мир, который утром снова вспомнит, что от них чего-то ждёт. Он только прижал её крепче. — Сегодня не вернёмся. Она закрыла глаза. — А завтра? Его губы коснулись её мокрых волос. — Завтра решим, сколько мира выдержим.

* * *

Позже, когда ночь уже легла на воду и вилла за их спинами зажгла окна одно за другим, Гермиона всё ещё не двигалась. Драко думал, что она уснула. Она лежала рядом, завернутая в одно из белых полотенец, головой у него на плече, с влажными волосами, распущенными по его груди и руке. Изумруд снова лежал у неё на коже — чуть сбившийся в сторону, потемневший в лунном свете, почти чёрный. Внизу у ступеней озеро тихо касалось камня, и каждый этот звук казался слишком обычным для мира, который так недавно был полон криков. Драко не шевелился. Он боялся спугнуть это. Не её сон даже, а саму возможность лежать здесь после всего. Гермиона вдруг сказала: — Ты дышишь так, будто ждёшь наказания. Он закрыл глаза. — Я думал, ты спишь. — Я думала, ты перестанешь думать хотя бы после. — Не вышло. Она подняла голову и посмотрела на него. В темноте её лицо стало мягче, но не слабее. Пепельные пряди почти светились у висков, губы были распухшими от его поцелуев, на шее темнел след, который он оставил и за который уже успел мысленно проклясть себя дважды. Гермиона проследила за его взглядом и поняла. — Не начинай. — Я оставил следы. — Да. — Гермиона. — Я знаю, чьи они. Эти слова ударили по нему почти так же сильно, как её "хорошо" раньше. Драко отвёл взгляд к озеру, но она не дала ему спрятаться: подняла руку, положила ладонь ему на щёку и повернула обратно к себе. — Я сказала тебе: не как выжившую. — Я помню. — Тогда запомни и это. Следы от тебя не похожи на следы войны. Его горло сжалось. — Не говори так, если не уверена. — Я уверена. — Сегодня. — Сегодня — это всё, что я могу дать честно. И этого достаточно. Драко посмотрел на неё долго, почти сердито, потому что она снова сказала что-то правильное, а он снова не нашёл, чем защититься. — Ты невыносима. — Да. — Я должен был понять это ещё на пятом курсе. — Ты понял. Он усмехнулся. — К сожалению. Гермиона улыбнулась в ответ, но улыбка быстро стала тише. Она снова положила голову ему на плечо, а пальцы её легли на его пепельный шрам, туда, где когда-то была Метка. — Здесь я почти могу представить, что завтра не существует, — сказала она. — Завтра существует. — Я знаю. — Но оно может подождать. Она закрыла глаза. Драко провёл ладонью по её волосам, осторожно распутывая влажные пряди. Вилла за их спинами дышала светом. Где-то внутри, наверное, Тинки и Норри уже спорили, какое одеяло нужно принести к воде и можно ли наследницу Дагворт-Грейнджеров оставить спать в павильоне, если она сама так решила. Дом не вмешивался. Только держал вокруг них тёплую ночь, воду, камень и запах белых цветов, распустившихся у ступеней. — Драко. — М-м? — Мне страшно возвращаться не потому, что я хочу сбежать. Он опустил взгляд на её макушку. — Я знаю. — Я просто устала быть сильной на людях. Его рука остановилась у её плеча. — Тогда не будь сильной здесь. — А если я не умею иначе? — Научишься. — Ты так уверен? Драко посмотрел на озеро. — Нет. Она тихо рассмеялась. — Восхитительная поддержка. — Я уверен только в том, что останусь рядом, пока ты будешь учиться. Смех ушёл. Гермиона подняла голову. Несколько секунд она смотрела на него так, будто дом, озеро, наследие, война, суды и весь мир отступили куда-то далеко, оставив только их двоих в белом павильоне у воды. — Ты тоже, — сказала она. — Что? — Учись. Драко замер. — Чему? — Жить не только так, будто за любовь обязательно придётся платить болью. Ответа у него не нашлось. Гермиона снова коснулась губами его плеча и легла обратно, как будто не сказала только что фразу, которая вскрыла его точнее любого проклятия. Драко смотрел в темноту над озером. Когда-то он думал, что судьба Малфоя — удерживать дом, имя, лицо, власть, контроль. Потом думал, что его судьба — стать платой за чужой провал. Потом — что он вообще не имеет права говорить о судьбе, потому что слишком много людей умерло, пока он оставался жив. А теперь Гермиона лежала у него на плече в доме, который признал её, в мире, который ещё не решил, простит ли их, и говорила ему учиться жить так, будто любовь не всегда должна приходить с приговором. Это казалось невозможным. Но Комо весь день занималось именно этим: невозможным. Открывал ворота, с которых осыпалась ржавчина. Зажигал воду в мёртвом фонтане. Выпускал воздух в комнаты, которые спали десятилетиями. Давал Гермионе место, где можно было не решать всё сразу. Может быть, подумал Драко, дома иногда действительно знали больше людей. Гермиона уснула ближе к полуночи. На этот раз по-настоящему. Драко понял это по тому, как её пальцы перестали удерживать его шрам, но не ушли совсем. Они остались лежать на его руке лёгким, тёплым весом. Он накрыл её плечо полотенцем, потом вторым, потому что Тинки была бы беспощадна, если бы узнала, что он позволил ей замёрзнуть у озера. — Мистер Малфой уже позволил, — сказала Тинки из темноты у входа в павильон. Драко медленно закрыл глаза. — Тинки. Домовик стояла в тени с одеялом, подносом горячего чая и выражением существа, которое терпело мужчин Малфоев всю жизнь и не собиралось начинать щадить их сейчас. — Тинки принесла одеяло. — Я заметил. — Мистер Малфой не заметил вовремя. — Гермиона спит. — Тинки видит. — Тогда тише. Тинки подошла бесшумно, укрыла Гермиону так осторожно, что та только чуть глубже вдохнула во сне, и поставила поднос на столик. Потом посмотрела на Драко. — Мистер Малфой тоже должен пить чай. — Конечно. — И спать. — Не начинай. — Тинки начала давно, сэр. Он почти улыбнулся. Тинки заметила и, кажется, удовлетворилась этим больше, чем любым ответом. — Вилла хорошая, — сказала она тише. Драко посмотрел на светлые стены, на занавеси, на озеро. — Да. — Мисс Гермионе здесь легче. Он опустил взгляд на Гермиону. — Да. Тинки помолчала. — Мистеру Малфою тоже. Драко ничего не сказал. Домовик не стала требовать признания. Только поклонилась и исчезла так же тихо, как пришла. Драко остался сидеть в павильоне, держа Гермиону у себя на плече, пока чай остывал на столике, а озеро темнело под луной. Ночь была странно мирной. Не безопасной полностью, не вечной, но настоящей. И впервые за долгое время Драко позволил себе не ждать, что за это немедленно придётся заплатить.

* * *

Под утро Гермиона проснулась от прохлады. Одеяло было тяжёлым, мягким, пахло солнцем, хотя солнце ещё не поднялось. Драко сидел рядом, спиной к колонне павильона, голова его была откинута назад, глаза закрыты. Одной рукой он всё ещё держал её за талию поверх одеяла. Он всё-таки уснул. Неловко. Сидя. Так, будто собирался защищать её даже во сне. Гермиона осторожно приподнялась, чтобы не разбудить его, но он проснулся сразу. — Что? — Ничего. Он моргнул, возвращаясь в утро, в озеро, в павильон. Потом посмотрел на неё и, кажется, вспомнил всё. Не покраснел, конечно. Малфои не краснели, но взгляд стал другим. Тише. Глубже. — Ты замёрзла? — Нет. Тинки укрыла меня так, будто я фамильная реликвия. — Ты и есть фамильная реликвия. Просто опасная и плохо управляемая. — Очаровательно. — Я стараюсь. Гермиона села, подтягивая одеяло к груди. Озеро на рассвете было серебряным. Горы едва проступали в тумане, вилла за их спинами молчала, и только где-то наверху открылась одна ставня. Дом просыпался. Она посмотрела на Драко: на его сонное лицо, на царапины у плеча, которые она оставила ночью, на следы своих ногтей, красные на бледной коже. Драко перехватил её взгляд. — Не извиняйся. Гермиона подняла брови. — Я и не собиралась. Он усмехнулся. — Хорошо. Это слово между ними вдруг стало чем-то отдельным. Не просто оценкой и не просто ответом, а доказательством, что прошлой ночью ничего не сломалось. Гермиона потянулась к нему и провела пальцами по царапинам. — Болит? — Достаточно, чтобы помнить. — Драко. — Мне нравится помнить. Она посмотрела на него строго, но он не отвёл глаз. И в этот раз она не стала спорить. Потому что понимала. Слишком хорошо. У самой у неё на шее, на ключице, у края груди тоже были следы. Не страшные. Не чужие. Не те, от которых хочется стереть кожу. Следы, которые она выбрала. Следы, которые утром не превратились в стыд. Она вдруг поняла, насколько это важно. Драко смотрел на воду, но лицо у него постепенно темнело — не от злости, а от того самого внутреннего холода, который возвращался к нему каждый раз, когда будущее подходило слишком близко. Гермиона уже знала это выражение: он снова считал. Суды, газеты, фамилию, Рона, Гарри, Малфоев, её имя, свой шрам, всё, что мир непременно положит между ними, как только они выйдут за ворота этого дома. — Ты опять там, — сказала она. Он не сразу ответил. — Где? — В мире, который ещё ничего не успел от нас потребовать, а ты уже готовишься платить. Драко коротко усмехнулся, но смех не вышел. — Привычка. — Плохая. — Родовая. — Тогда тем более пора испортить традицию. Он посмотрел на неё. Гермиона сдвинулась ближе, села напротив него и взяла его лицо в ладони так же, как ночью, только теперь без спешки, без жара, без желания заставить его забыть себя. Сейчас ей нужно было, чтобы он услышал. — Самое страшное мы уже пережили. Драко хотел возразить. Она не дала. — Я не говорю, что дальше будет легко. Не говорю, что суды исчезнут, что люди станут добрее, что Гарри и Рон всё поймут сразу, что твоя фамилия перестанет весить, а моя — болеть. Но самое страшное уже было, Драко. Мы были по разные стороны войны. Мы были в Мэноре. Мы были в огне. Я была в пепле. Ты был там, где тебя пытались оставить навсегда. И мы всё равно здесь. Его лицо дрогнуло под её пальцами. — Здесь не навсегда. — Нет, — сказала она. — Но теперь у нас есть место, куда можно возвращаться. Драко замолчал. Гермиона посмотрела мимо него — на виллу, на светлый камень, на ставни, на озеро, которое не требовало от неё быть героиней. — Лондонский дом дал мне имя. Этот даёт воздух. Воду. Тишину. Место, где можно не сражаться каждую секунду. Мы не сбежим от мира, я знаю. Мы вернёмся и будем разбираться со всем, что осталось. Но теперь у нас есть где восстанавливаться. Где отдыхать. Где вспоминать, что мы не только выжили. Драко смотрел на неё так, будто боялся поверить именно в эту часть. — Мы? — Мы, — сказала Гермиона твёрдо. — Я не собираюсь строить убежище, в котором тебе нет места. Он закрыл глаза. На этот раз не от желания. От удара. Гермиона провела большим пальцем по его скуле. — Мы вместе сделаем всё, чтобы справиться с остальным. Не идеально, не сразу, возможно, временами отвратительно. Но вместе. Драко выдохнул. Очень медленно. Будто только сейчас позволил воздуху войти в грудь до конца. — Ты говоришь это так, будто у меня есть шанс возразить. — У тебя нет. — Диктатура Грейнджер? — Родовая политика Дагворт-Грейнджеров. Привыкай. Он почти улыбнулся. Почти — но в этот раз этого было достаточно. Драко протянул руку, поправил изумруд у её горла, вернув камень на место. Пальцы задержались на цепочке, потом у ключицы, там, где ночью он оставил след. — Он здесь смотрится иначе, — сказал он. — Изумруд? — Ты. Гермиона замолчала. Драко убрал руку, будто сказал слишком много, но она поймала его пальцы. — Здесь я тоже чувствую себя иначе. — Как? Она долго смотрела на озеро, на просыпающуюся виллу, на воду, которая не требовала объяснений. — Не новой, — сказала наконец. — Не исцелённой. Просто... не отобранной у себя. Драко сжал её руку. — Тогда останемся сегодня. Гермиона кивнула. Вилла за их спинами открыла ещё одно окно. Солнце поднялось над водой. Комо не обещало им спасения. Не обещало, что мир станет мягче, что суды исчезнут, что друзья поймут, что фамилии перестанут весить, что пепел уйдёт из кожи, что прошлое перестанет просыпаться по ночам. Комо давало другое: один день, воду, свет, дом, который не требовал немедленно стать сильной, и Драко рядом — тёплого, сонного, живого, с её следами на спине и его изумрудом у её сердца. На сегодня этого было достаточно.