На коленях перед папой лучшей подруги

Чхве Миён девятнадцать лет, и если смотреть на неё со стороны — в прилежной форме, с аккуратно заколотыми волосами и рюкзаком за спиной, — можно подумать, что перед тобой самая обычная послушная девочка, которая не пропускает пары, всегда здоровается с соседями и краснеет, когда кто-то из старших говорит ей комплимент. У неё круглое, по-корейски мягкое лицо, большие глаза, которые становятся ещё больше, когда она удивляется или пугается, и привычка покусывать нижнюю губу в те моменты, когда она волнуется или о чём-то напряжённо думает. Живёт Миён с родителями в небольшой квартире, учится на втором курсе местного университета, факультет дизайна одежды, так как она с детства любила рисовать и перешивать старые вещи, и у неё есть ровно одна тайна, которую она не доверила даже Хане, своей лучшей подруге с тех самых пор, как они познакомились на первой паре первого курса. Тайна эта называется Чон Чонгук — отец Ханы, — и внутри Миён она разрослась за последний год до таких размеров, что девушка почти перестала с этим бороться, потому что бороться с тем, от чего у тебя подкашиваются колени и становится влажно между ног от одного только его голоса, совершенно невозможно. Внешне Миён остаётся той самой милой, немного застенчивой девчонкой, которая всегда вовремя отводит взгляд, когда кто-то из взрослых смотрит на неё слишком пристально, и никогда первой не начинает разговор со старшими, потому что внутри у неё сидит строгое воспитание и боязнь показаться навязчивой. Но внутри, глубоко там, где она прячет даже от самой себя самые постыдные мысли, живёт совершенно другая Миён — та, которая знает, чего хочет, и которая давно уже перестала краснеть, когда представляет, как Чонгук произносит её имя низким, хрипловатым голосом, стоя так близко, что его дыхание обжигает кожу на шее, а его руки скользят по её талии, сжимая её так сильно, что остаются следы. Эта внутренняя Миён не стесняется своих желаний, она вынашивает их и с каждым днём они становятся всё тяжелее, всё реальнее, всё ближе к тому моменту, когда уже невозможно будет сделать вид, что ничего не происходит. Иногда по ночам, лёжа в своей постели и глядя в потолок, на который мама повесила светящиеся звёздочки ещё в её детстве, Миён думает о том, что она, наверное, ненормальная — ну какая нормальная девятнадцатилетняя девушка сохнет по мужчине, который годится ей в отцы, который смотрит на неё свысока, в прямом и переносном смысле, и который, если узнает о её фантазиях, покрутит пальцем у виска и скажет: «Миён, ты ещё ребёнок, иди учи уроки». Но она не ребёнок. Она чувствует себя женщиной — взрослой, голодной, опасной в своей тихой одержимости, — и эта женщина внутри неё не собирается больше ждать. Всё началось год назад, совершенно случайно и вроде бы безобидно, хотя Миён теперь, оглядываясь назад, понимает, что ничего случайного в той встрече не было — просто она тогда ещё не знала, что такое «любовь с первого взгляда», и поэтому не узнала его, когда он пришёл. Это был обычный субботний вечер, Миён пришла к Хане после универа, они собирались вместе делать проект, и Хана вдруг крикнула из своей комнаты: «Пап, мы будем у меня, ладно?» А Чонгук просто вышел из кухни с кружкой кофе в руке, кивнул и сказал что-то негромкое вроде «только не шумите, у меня встреча через час», и Миён подняла глаза. И всё — мир перестал существовать. Она смотрела на него, как заворожённая, и не могла отвести взгляд, потому что никогда в жизни не видела мужчину, который выглядел бы так, будто его вырезали из дорогого журнала, а потом добавили ещё немного человеческой теплоты, чтобы он не казался слишком идеальным. Чонгуку тогда было тридцать пять, но выглядел он от силы на двадцать восемь — широкие плечи, которые не спрятать даже под свободной чёрной футболкой, узкая талия, длинные ноги, и татуировки, покрывающие всю правую руку от запястья до плеча плотным, завораживающим узором из цветов, черепов и каких-то надписей на английском, которые Миён так и не смогла разобрать с первого раза, потому что каждый раз, когда он проходил мимо, у неё начинало двоиться в глазах. Его лицо было серьёзным, почти суровым — высокие скулы, чёткая линия челюсти, немного прищуренные глаза, которые смотрели так, будто он видел тебя насквозь, и от этого взгляда хотелось одновременно опустить глаза в пол и, наоборот, встать на цыпочки, чтобы он заметил тебя, чтобы он посмотрел ещё раз, только чуть дольше, чуть внимательнее. Чонгук не улыбнулся, просто кивнул ещё раз и ушёл обратно на кухню, а Миён стояла в прихожей с рюкзаком на одном плече, чувствуя, как медленно закипает где-то внизу живота, хотя тогда она ещё не понимала до конца, что это такое — в свои восемнадцать она была почти невинна в этих делах, если не считать пары неуклюжих поцелуев с одноклассником на выпускном, после которых ей было скорее смешно, чем приятно и ужасного первого раза с "любовью всей её жизни". Но с Чонгуком было иначе. С Чонгуком внутри неё что-то перевернулось и встало на место, хотя раньше она даже не знала, что этот механизм работал неправильно. Она просидела весь вечер у Ханы, не слыша ни слова о проекте, и всё время прислушивалась к звукам из коридора — шагам, голосам, звону посуды, — надеясь, что Чонгук снова выйдет, хотя бы на секунду, хотя бы просто пройдёт мимо. С того дня Миён начала замечать детали, на которые раньше никогда бы не обратила внимания, и это было похоже на болезнь — невозможно вылечиться, невозможно забыть, невозможно перестать думать о том, как он двигается, как говорит, как пахнет. Она запоминала каждую его фразу, даже самую короткую, даже незначительную, потому что в её голове они превращались в нечто большее, приобретали скрытый смысл, которого там на самом деле не было. Однажды, через пару недель после той первой встречи, Миён сидела на кухне у Ханы, пила чай и что-то рассказывала о парне, который не давал ей проходу, а Чонгук проходил мимо и вдруг остановился, потому что прядь её волос выбилась из хвоста и упала на лицо, закрывая глаз. Он сказал: «Подожди секунду», — и просто поправил эту прядь, заправив ей за ухо, кончиками пальцев, очень легко, почти не касаясь, и Миён почувствовала, как по всему телу пробежали мурашки, а сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и она потом, вернувшись домой, сидела перед зеркалом и трогала то место за ухом, которого он коснулся, снова и снова, надеясь, что ощущение вернётся. Она даже не помыла голову в тот вечер, потому что не хотела смывать его запах — слабый, едва уловимый аромат древесного одеколона и ещё чего-то мужского, неуловимого, что заставляло её закрывать глаза и глубоко дышать, будто она могла втянуть его в себя и оставить там навсегда. Другой случай произошёл уже ближе к лету, когда Миён осталась ночевать у Ханы, потому что родители уехали на выходные за город, а ей было скучно одной. Было жарко, даже ночью, и Чонгук, видимо, не ожидал, что в гостиной кто-то будет, потому что вышел из своей спальни в одних спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах, без футболки, с влажными после душа волосами. Он не заметил Миён сразу — пошёл на кухню, открыл холодильник, достал бутылку воды, а она смотрела на его спину, на лопатки, которые двигались под кожей, на татуировки, спускающиеся ниже поясницы и теряющиеся за резинкой штанов, и чувствовала, как у неё пересыхает во рту. Его спина была широкой, рельефной, с чёткими мышцами, которые перекатывались при каждом движении, и Миён вдруг поняла, что никогда в жизни не видела ничего более красивого и более запретного одновременно. Она тогда впервые ощутила, что значит «течь» — буквально, по-настоящему, когда становится влажно между ног просто от того, что кто-то стоит к тебе спиной в трёх метрах и пьёт воду, запрокинув голову, так что видно, как двигается его кадык. Её трусики промокли насквозь за какие-то секунды, и она сжала бёдра, пытаясь остановить это, но стало только хуже — ещё влажнее, ещё горячее, и Миён поняла, что если не уйдёт сейчас же, то просто застонет, не в силах сдерживаться. Когда Чонгук повернулся и наконец заметил её, в его глазах мелькнуло что-то — удивление, смущение, может быть, даже лёгкая неловкость, — и он быстро сказал: «Привет, мелкая. Не спится?» И это «мелкая» прозвучало так, будто он назвал её чем-то гораздо более интимным, чем просто ласковое прозвище, будто за этим словом стояло что-то ещё, что он не решался произнести вслух. Миён пробормотала что-то невнятное про жару, зарылась лицом в плед и сделала вид, что засыпает, а когда через минуту он прошёл мимо дивана, она почувствовала запах его геля для душа — свежий, чуть горьковатый, мужской, с нотками мяты и чего-то древесного, — и уткнулась носом в подушку, чтобы он не услышал, как она дышит, тяжело и прерывисто, будто только что пробежала марафон. Она не спала в ту ночь почти до утра, потому что всё думала о том, как он выглядел в полумраке кухни — огромный, сильный, почти опасный, и одновременно какой-то уязвимый, без футболки, с чуть влажными волосами, падающими на глаза. И когда она наконец заснула под утро, ей снился Чонгук — не просто Чонгук, а тот, кто наклоняется над ней в темноте и шепчет что-то неприличное, от чего у неё подгибаются колени и мир исчезает. После той ночи её фантазии стали не просто мыслями, а чем-то вроде навязчивой потребности, от которой невозможно избавиться, даже если очень захотеть. Миён начала представлять Чонгука в самых разных ситуациях, и с каждым разом они становились всё грязнее, всё откровеннее, всё ближе к тому, что она боялась даже мысленно называть своими именами. Лёжа в своей постели по ночам, закрыв глаза и натянув одеяло до подбородка, так как мама всё ещё иногда заходила проверить, не спит ли она, Миён рисовала в голове картинку за картинкой: вот Чонгук прижимает её к стене в прихожей, пока Хана в своей комнате и не слышит, — его руки сжимают её запястья над головой, а губы шепчут что-то низкое, хриплое, от чего у неё подкашиваются ноги; вот он в своей спальне, командует ей встать на колени, и её пальцы дрожат, когда она расстёгивает его джинсы, а он смотрит на неё сверху вниз с таким выражением, от которого хочется провалиться сквозь землю и одновременно летать от счастья; вот он берёт её за волосы, не больно, а властно, и говорит: «Смотри на меня, малышка, не отводи глаза, я хочу видеть, как ты это делаешь». В этих фантазиях он всегда был доминантным — грубым, но не жестоким, требовательным, но не бездушным, и она всегда подчинялась ему безоговорочно, потому что в этом было её самое постыдное удовольствие — отдать себя полностью, позволить ему делать всё, что он захочет, стать его вещью на ту ночь, которую он запомнит. Миён дрочила под эти мысли — сначала стесняясь, почти не прикасаясь к себе, только тёрлась бёдрами о постель, представляя, что это он входит в неё, грубо, резко, без лишних нежностей, именно так, как она хотела. А потом, когда стеснение ушло и осталась только жадная потребность, она уже не сдерживалась: запускала руку под трусики, вставляла в себя пальцы — сначала один, потом два, потому что одного было мало, она хотела чувствовать наполненность, хотела, чтобы внутри было тесно, — и кусала подушку, чтобы родители не услышали её сдавленных стонов. Она кончала с именем Чонгука на губах, выдыхая его в подушку почти беззвучно: «Чонгук... Чонгук...» — и её тело выгибалось, сжималось, дрожало крупной дрожью, и после этого она лежала в мокрой постели, чувствуя, как пульсирует там, внизу, и как слёзы удовольствия текут по щекам. После таких ночей ей было одновременно стыдно и сладко, и она давала себе слово, что завтра же перестанет, выкинет из головы, потому что это неправильно — хотеть отца лучшей подруги, который на шестнадцать лет старше, который смотрит на неё как на ребёнка. И на следующий день всё повторялось снова, потому что остановиться, когда внутри тебя живёт такая одержимость, невозможно. Чон Чонгук разведён уже три года, и Хана рассказывала Миён эту историю как-то вечером, когда они пили вино (тайком от родителей, конечно) и болтали о всяком. Его бывшая жена, мать Ханы, ушла от него тихо, без скандалов и битья посуды — просто однажды сказала, что «устала быть на втором месте после работы», собрала чемоданы и уехала в другой город, где через полгода вышла замуж за какого-то состоятельного дантиста с хорошими манерами и белыми зубами. Хана тогда плакала, но недолго — она вообще была девочкой сильной, не из тех, кто расклеивается надолго, — и в итоге осталась жить с отцом, что устраивало их обоих куда больше, чем жизнь втроём с вечно недовольной матерью. Чонгук работал из дома — что-то связанное с дизайном интерьеров, кажется, — поэтому его кабинет всегда был закрыт в первой половине дня, а после обеда он выходил, пил кофе и иногда разговаривал с Ханой и её подругами, если те заходили на кухню. В их доме всегда пахло свежей выпечкой, Чонгук любил печь по выходным, и у него отлично получалось, и чем-то древесным, как от дорогого одеколона, и Миён, когда приходила в гости, первым делом глубоко вдыхала этот запах, прежде чем разуться и пройти в комнату Ханы. Несколько раз Миён замечала, что Чонгук тоже смотрит на неё как-то особенно — не прямо, не в упор, а так, будто проверяет, не растаяла ли она ещё от его присутствия, или, может быть, сам проверяет, насколько сильно она на него действует. Однажды, когда они сидели на кухне втроём, Хана, Миён и Чонгук, и Хана что-то рассказывала про своего парня, а Миён пила чай, Чонгук вдруг подвинул её кружку ближе от края стола, чтобы она не уронила, и в этот момент его пальцы на секунду коснулись её пальцев. Всего одна секунда, лёгкое, почти невесомое прикосновение, но Миён почувствовала, как у неё внутри всё переворачивается, как по позвоночнику пробегает электрический разряд, и её дыхание перехватило так, что она не могла вымолвить ни слова. Она вскочила, сказала что-то невнятное про то, что «мне пора, мама звонила», схватила рюкзак и почти выбежала из дома, потому что если бы она осталась ещё на минуту, то, наверное, схватила бы его за руку и прижала к своей груди, или, ещё хуже, упала бы перед ним на колени прямо там, на кухонном полу, при всех. Она намокла тогда так сильно, что джинсы промокли насквозь, и пришлось идти домой через парк, держа перед собой сумку, чтобы никто не заметил тёмного влажного пятна между ног. Она почти бежала, еле сдерживаясь, чтобы не застонать от одного только воспоминания о его пальцах, тёплых и чуть шершавых, которые на секунду прижались к её пальцам, и думала о том, что если она не возьмёт себя в руки, то сойдёт с ума. Хана не знала ничего — ни о том, как Миён дрочит на её отца, ни о том, как их общие выходные превратились для Миён в сплошное испытание на прочность, ни о том, что Миён уже полгода не может уснуть, не представив Чонгука хотя бы на минуту. Хана была хорошей подругой, но она жила в своём мире, где отец — просто отец, который иногда забывает купить молоко и слишком громко слушает музыку по утрам, а Миён — просто Миён, её лучшая подруга, которая помогает с университетскими проектами и ходит с ней в кино. Она не знала, и Миён старалась, чтобы не узнала, потому что это разрушило бы всё — их дружбу, её возможность бывать в этом доме, даже возможность видеть Чонгука хотя бы издалека. Поэтому Миён молчала, улыбалась, кивала, рассказывала Хане глупые истории про одногруппников, и внутри неё росло, разгоралось, пылало то, что нельзя назвать иначе, чем одержимость. Чонгук, со своей стороны, тоже не подавал виду — он был вежлив, иногда заботлив, иногда шутил, но никогда не переходил черту. Миён знала, что это правильно, что он хороший человек и не будет совращать девчонку, которая годится ему чуть ли не в дочери, что он уважает Хану и не хочет ставить её в неловкое положение, что у него, возможно, даже есть кто-то (хотя Хана говорила, что после развода отец ни с кем не встречается, «просто работает и всё»). Но знание не отменяло желания, и чем дольше она сдерживалась, тем сильнее хотела — до головокружения, до тошноты, до боли внизу живота, которая проходила только после того, как она кончала, снова и снова, представляя его лицо, его руки, его голос, шепчущий неприличности ей на ухо. К весне Миён исполнилось девятнадцать. И она поняла что больше ждать не может. Хана уехала на выходные к бабушке с дедушкой в соседний город, Миён сидела в своей комнате, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри неё что-то щёлкает — как будто последний предохранитель слетел, и теперь уже всё равно. Она больше не могла ждать, она больше не могла просто дрочить по ночам и делать вид, что это ничего не значит. Она хотела его по-настоящему — живого, горячего, настоящего, — и готова была пойти на любой риск, чтобы это получить. Она надела самое красивое бельё, которое у неё было, чёрное, кружевное, купленное тайком на карманные деньги месяц назад, специально для этого момента, натянула сверху джинсы и свободную футболку, посмотрела на себя в зеркало и сказала вслух, чтобы никто не слышал: «Сегодня. Всё решится сегодня». И вышла из дома, направляясь к дому Чонгука, зная, что он там один, зная, что Хана вернётся только в воскресенье вечером, и чувствуя, как между ног снова становится влажно от одного только предвкушения. *** Дорога до дома Чонгука заняла минут пятнадцать, хотя обычно Миён доходила за десять, но сегодня она шла медленно, специально растягивая удовольствие и одновременно пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, которое, казалось, готово было выпрыгнуть из груди и убежать обратно домой. Вечерний воздух был тёплым, почти летним, хотя календарь показывал только начало мая, и в этом тепле было что-то расслабляющее, усыпляющее, но Миён не чувствовала ни капли расслабления — наоборот, каждое дуновение ветра, каждый звук проезжающей мимо машины заставлял её вздрагивать и проверять, не расстегнулась ли случайно пуговица на джинсах, не видно ли из-под футболки кружевного края того самого белья, которое она надела с единственной целью — быть замеченной. Она подошла к знакомому серому дому, в котором бывала сотни раз, но сегодня он казался каким-то другим — более тёмным, более таинственным, более опасным. Окна на первом этаже горели мягким жёлтым светом, значит, Чонгук был дома, и Миён на секунду замерла, вцепившись пальцами в лямку рюкзака, который взяла с собой для правдоподобности, внутри лежала тетрадь с конспектами. «Я могу развернуться и уйти, — подумала она, чувствуя, как к горлу подступает паника, а ладони становятся липкими от пота. — Я могу просто передумать. Он даже не узнает, что я приходила. Ничего не случится. Я просто развернусь и уйду, и всё останется как прежде». Но ноги не слушались, они как будто приросли к тротуару, а потом, сделав глубокий вдох, она всё-таки сделала шаг вперёд, потом второй, третий, и вот она уже стоит у входной двери, поднимает руку и нажимает на звонок. Звук показался ей оглушительным, таким громким, что, наверное, его было слышно во всём квартале, и Миён поспешно одёрнула футболку, поправила волосы и постаралась придать лицу максимально беззаботное, слегка удивлённое выражение, как будто она действительно не знала, что Ханы нет дома, и пришла по самой обычной, скучной причине. Дверь открылась почти сразу, будто Чонгук ждал кого-то или просто стоял рядом и услышал звонок. Он был в домашних серых штанах, низко сидящих на бёдрах, и чёрной футболке с коротким рукавом, которая обтягивала его широкие плечи и грудь так, что Миён на секунду забыла, как дышать. Его волосы были чуть влажными, как будто он только что вышел из душа, и несколько прядей падали на лоб, делая его моложе и одновременно каким-то более расслабленным, менее недосягаемым, чем обычно. Чонгук посмотрел на неё с лёгким удивлением, приподняв одну бровь, и Миён заметила, как его взгляд на секунду скользнул по её фигуре, так быстро, что, возможно, ей просто показалось, а потом снова остановился на лице. — Миён? — сказал он, и в его голосе слышалось не то удивление, не то лёгкое беспокойство. — Ты чего в такое время? Ханы нет, она уехала к бабушке с дедушкой на все выходные. Я думал, ты знаешь. Миён сделала самое убедительное удивлённое лицо, на которое была способна, распахнула глаза чуть шире, приоткрыла рот, будто только что узнала шокирующую новость, и даже слегка качнулась назад, изображая растерянность. Она репетировала это выражение перед зеркалом дома, пока никто не видел, и сейчас ей казалось, что она играет убедительно, хотя внутри всё дрожало от страха, что он заметит фальшь. — Ой, правда? — протянула она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более естественно, с нотками разочарования. — Точно, она что-то говорила про бабушку, но я думала, она поедет в следующую пятницу, а не в эту. Просто мы с Ханой договаривались, что я зайду сегодня за конспектом, потому что у меня в понедельник зачёт, а я свою тетрадь где-то посеяла, и она обещала дать мне свою на пару дней. У неё такие подробные записи, без них я просто не вывезу этот зачёт, честное слово. Она замолчала, чувствуя, как слова вылетают слишком быстро, слишком нервно, и сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Чонгук смотрел на неё внимательно, чуть прищурившись, и Миён испугалась, что он сейчас скажет что-то вроде «тогда звони Хане и договаривайся» или «приходи в воскресенье вечером», но вместо этого он просто опёрся рукой о косяк, слегка наклонив голову, и спросил: — И ты решила прийти сейчас, в девять вечера, за конспектом? Не могла бы написать ей или позвонить? — Я звонила, — быстро ответила Миён, чувствуя, как щёки начинают розоветь от волнения, и надеясь, что в сумерках это не слишком заметно. — Она не берёт трубку, наверное, уже спит или у них там ужин. А зачёт в понедельник с утра, мне бы очень хотелось уже сегодня начать готовиться, потому что материал огромный, а я вообще ничего не помню. Я думала, может быть, вы пустите меня внутрь просто на пять минут, я возьму тетрадь из её комнаты и уйду? Я даже не буду мешать, честно, я знаю, где она лежит, на полке у окна. И я пока шла, очень пить захотела. Можно у вас попить? Чонгук молчал несколько секунд, и Миён показалось, что они тянулись целую вечность, он изучал её лицо, и она изо всех сил старалась не отводить взгляд, не кусать губу, не выдавать себя дрожью в коленях. Наконец он вздохнул, провёл рукой по волосам и сказал. — Ладно, заходи. Только быстро, хорошо? Я как раз собирался ужинать, и у меня ещё работа на завтра. Он отошёл в сторону, пропуская её в прихожую, и Миён шагнула через порог, чувствуя, как её накрывает знакомый запах, древесный одеколон, свежевыстиранное бельё, что-то сладкое, возможно, от выпечки, которую Чонгук готовил сегодня. Она разулась, стараясь делать это медленно и аккуратно, хотя внутри всё кричало от нетерпения, и прошла за ним в коридор, вдыхая этот запах полной грудью. «Первый этап пройден, — подумала она, чувствуя, как между ног снова становится влажно от одного только присутствия Чонгука в трёх метрах от неё. — Я внутри. Дальше будет сложнее». Чонгук проводил её на кухню, включив свет, и Миён оглядела знакомое пространство, стараясь вести себя как обычно, будто ничего особенного не происходит, будто она не собирается соблазнять его сегодня, будто её сердце не колотится с такой силой, что, наверное, он слышит это через стену. Кухня была светлой, с деревянными столешницами и большим окном, выходящим во двор, и здесь всё дышало уютом, чашки на полках, магниты на холодильнике, за которым Хана когда-то приклеила их совместное фото из поездки. Миён села на высокий табурет у барной стойки, положив рюкзак на колени, и Чонгук подошёл к холодильнику, достал бутылку фильтрованной воды и налил её в стакан. — Держи, — сказал он, протягивая стакан, и Миён взяла его дрожащими пальцами, стараясь не коснуться его руки, потому что знала, если она почувствует его тепло, то не сможет сдержать дрожь. — Пей давай, а потом я провожу тебя в комнату Ханы, ты возьмёшь свою тетрадь, и я вызову тебе такси, потому что уже поздно, и одной по темноте ходить небезопасно. Миён кивнула, сделала маленький глоток, потом ещё один, но не отрывая взгляда от Чонгука, который стоял напротив, прислонившись к столешнице и скрестив руки на груди. Она чувствовала, как вода холодит горло, но внутри всё горело, и это противоречие между холодом снаружи и жаром внутри делало её почти безумной. Она пила медленно, нарочито медленно, проводя кончиком языка по краю стакана, облизывая губы после каждого глотка, и краем глаза видела, как Чонгук слегка меняет позу, как его взгляд задерживается на её рту чуть дольше, чем нужно. «Он заметил, — пронеслось у неё в голове, и сердце сделало кульбит. — Он точно заметил. Я не выдумываю». Она поставила стакан на стойку и уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, как её рука, будто бы сама собой, будто бы случайно задела стакан, и тот опрокинулся, вылив остатки воды прямо на её футболку. Вода была холодной, и Миён на секунду действительно вздрогнула от неожиданности, но тут же взяла себя в руки и посмотрела вниз, на свою промокшую одежду, которая прилипла к телу, обрисовывая каждый изгиб, каждую впадинку, а главное, становясь почти прозрачной на свету. Сквозь мокрую ткань отчётливо проступало чёрное кружево бюстгальтера, и Миён поняла, что этого достаточно. Даже больше чем достаточно. — Чёрт, Миён, — сказал Чонгук, и его голос звучал как-то иначе, напряжённее, ниже, чем обычно, будто ему вдруг стало трудно дышать. — Ты вся мокрая. Так же простынешь, на улице не лето ещё. Он смотрел на её грудь, она была в этом уверена, потому что его взгляд опустился ниже лица и задержался там на секунду дольше, чем позволяли приличия, а потом он резко отвернулся, сделав вид, что ищет что-то на полке. Миён чувствовала, как от его взгляда по коже бегут мурашки, как соски твердеют под мокрой тканью, становясь ещё более заметными, и как между ног нарастает влажность, такая сильная, что она боится пошевелиться, чтобы не оставить мокрый след на табурете. — Ой, какая же я неуклюжая, простите, пожалуйста, — сказала она, изображая смущение, хотя внутри ликовала и чувствовала, как адреналин закипает в крови. — Я не хотела, правда, просто рука дрогнула, наверное, с непривычки, я сегодня вообще никакая, голова кругом идёт от этой учёбы. А можно у вас переодеться во что-нибудь? Ну, чтобы не идти домой в мокром, заболеть не хочется. — Да, конечно, — ответил Чонгук, всё ещё не глядя на неё. — У Ханы полно вещей, она не будет против. Пойдём, я покажу. Он вышел из кухни, и Миён пошла за ним, чувствуя, как мокрая футболка липнет к коже, как каждый шаг отдаётся дрожью в коленях, как кружево белья царапает соски, и как Чонгук идёт впереди, такой близкий и такой недосягаемый одновременно. Они поднялись на второй этаж, прошли мимо спальни Чонгука, дверь была приоткрыта, и Миён успела заметить край кровати и тёмные шторы на окне, и остановились у комнаты Ханы. Чонгук открыл дверь, включил свет и жестом пригласил Миён войти. — Подожди здесь, — сказал он, проходя к шкафу Ханы и открывая его. — Я сейчас найду тебе что-нибудь сухое, футболку и шорты, нормальные, а ты пока… ну, постой. Он повернулся спиной к Миён и начал рыться в полках шкафа, перебирая сложенные вещи, и его широкая спина, обтянутая чёрной футболкой, была сейчас на расстоянии вытянутой руки. В комнате стало тихо, только слышалось лёгкое шуршание ткани и её собственное дыхание, слишком частое, слишком громкое в этой тишине. Миён смотрела на его спину и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то горячее, почти неконтролируемое, и понимала, что самое страшное и самое желанное сейчас только начинается. Она знала, что у неё есть всего несколько секунд, пока он не обернулся, и эти секунды нужно использовать по-настоящему, без дублей, без права на ошибку. Миён быстро и тихо стянула мокрую футболку через голову, и та с мягким шлепком упала на пол, оставив её кожу обнажённой, покрытой мурашками от прохладного воздуха комнаты. Потом руки сами потянулись к пуговице на джинсах, пальцы дрожали, но справились с ней со второго раза, молния предательски заскрипела, и вот уже джинсы сползли по бёдрам вниз, и Миён пришлось слегка присесть, чтобы стянуть их с ног, оставшись в одном чёрном кружевном белье. Бюстгальтер был с полупрозрачными чашками, сквозь кружево угадывалось очертание груди, а трусики оказались такими узкими, что их можно было назвать стрингами только с большой натяжкой — три тонкие полоски ткани, которые держались непонятно на чём и открывали гораздо больше, чем стоило. Миён выпрямилась, отложила джинсы в сторону и замерла, глядя на спину Чонгука, который всё ещё рылся в шкафу, не подозревая, что происходит у него за спиной. Чонгук, наконец, повернулся, держа в руках сложенную футболку и шорты, и замер, будто наткнулся на невидимую стену. Его глаза прошлись по её фигуре — от лица к шее, от шеи к груди, которую кружево почти не скрывало, от груди к животу, от живота к этим крошечным трусикам, которые сидели так низко, что виднелись выступающие тазовые кости, — и Миён увидела, как что-то в его взгляде переломилось, сломалось, превратилось из вежливого равнодушия в голод, который он тут же попытался спрятать. Он резко отвернулся, прикрыв глаза ладонью, и сделал шаг назад, будто она могла его укусить. — Миён, какого чёрта?! — выдохнул он, и голос его звучал так, будто он только что пробежал километр — хрипло, тяжело, сбивчиво. — Ты что творишь вообще? Я же сказал, я дам тебе одежду, что за… Где твоя футболка? Где джинсы? Ты что, с ума сошла? Миён сделала вид, что совершенно не понимает, почему он так реагирует, и наклонила голову набок, изображая на лице самую невинную растерянность, на которую только была способна. Её голос зазвучал мягко, почти по-детски, с нотками удивления, будто она правда не понимала, чем вызвана такая бурная реакция. — Я просто хотела показать, что мокрое бельё мне совсем не подходит, оно неприятное, холодное и липнет к телу, вы же сами видите, — сказала она, поведя плечами, и кружево бюстгальтера чуть сдвинулось, открывая ещё больше. — А то, что вы собираетесь дать, это же вещи Ханы, а мы с ней абсолютно разных размеров и у нас совсем разный стиль. Я хотела спросить, может, у вас найдётся ваша собственная футболка? Ну, просто чтобы накинуть на пару минут, пока я не доберусь до дома? Или, знаете, может быть, мы обойдёмся вообще без футболки? Она произнесла последнюю фразу с такой наигранной беззаботностью, будто предложила не снять всю одежду перед отцом лучшей подруги, а просто выпить ещё стакан воды. Но внутри у неё всё трепетало от того, как Чонгук отреагировал — он не прогнал её, не вытолкал за дверь, он просто стоял, отвернувшись, и дышал так глубоко, будто пытался загнать воздух туда, где ему не хватало кислорода. — Возьми что-нибудь из шкафа Ханы сама, — сказал он сквозь зубы, и в его голосе прорезались металлические нотки, которых Миён никогда раньше не слышала, — что угодно возьми, даже если будет велико, мне плевать. Надень немедленно. Я не шучу, Миён. Я сейчас выйду, и когда вернусь, ты должна быть одета. Он сделал шаг к двери, собираясь уйти, чтобы дать ей возможность прийти в себя, и в этот момент Миён поняла, что если она позволит ему выйти, то всё — он уйдёт, запрет дверь, вызовет такси, и больше никогда не посмотрит на неё так, как посмотрел только что. Она опустилась на колени прямо на ковёр в комнате Ханы, почувствовав, как ворс щекочет голые колени, и тихо, почти шёпотом, позвала его. — Не уходите, пожалуйста, — сказала она, и её голос дрожал, но не от страха, а от той смеси наглости и нежности, которую она вложила в эти слова. — Вы же сами сказали, что я должна переодеться. Вот я и переодеваюсь. Просто... по-своему. Чонгук замер, не дойдя до двери, и медленно, будто через силу, повернулся к ней. И замер снова, потому что Миён стояла на коленях прямо перед ним, её лицо было на уровне его паха, и она смотрела на него снизу вверх с таким выражением, от которого у любого мужчины свело бы живот. Она медленно, специально, так, чтобы он заметил, провела кончиком языка по нижней губе, облизывая её, и в её глазах заплясали чёртики — опасные, дерзкие, обещающие то, о чём он боялся даже думать. — Знаете, — прошептала она, и её голос звучал так интимно, будто они были не в комнате его дочери, а где-то в другом месте, где нет ни правил, ни границ, ни этой дурацкой разницы в возрасте, — я так долго представляла этот момент. Так долго, что уже и не вспомню, когда это началось. Вы даже не представляете, сколько раз я прокручивала в голове, что скажу, что сделаю, как вы посмотрите на меня. И сейчас, когда вы стоите вот так, а я стою на коленях, мне кажется, что даже мои самые смелые фантазии были скромнее, чем эта реальность. Чонгук стоял, не двигаясь, и Миён видела, как тяжело ему даётся это самообладание — его челюсти были сжаты так сильно, что желваки заходили ходуном, а на лбу выступила тонкая испарина, хотя в комнате было совсем не жарко. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде метались противоречия — желание и долг, страсть и чувство вины, голод и попытка сохранить лицо. — Миён, встань, — сказал он, и его голос сел, превратившись в хрип, — встань сейчас же, пожалуйста, я тебя прошу. Это неправильно. Ты же понимаешь, что это неправильно? Ты подруга моей дочери, ты приходишь в мой дом, ты… чёрт возьми, ты просто ребёнок ещё, Миён. Я не могу. Я не имею права. — А я и не говорю, что это правильно, — ответила она, не вставая, наоборот, подавшись чуть вперёд, так что расстояние между её губами и его домашними шортами стало совсем крошечным, и она снова облизнула губы, глядя ему прямо в глаза снизу вверх, с вызовом и покорностью одновременно. — Я вообще не про правильность. Я про то, чего я хочу. А хочу я вас. И знаете что? Я готова отвечать за последствия... папочка. Слово «папочка» повисло в воздухе, как взорвавшаяся бомба. Миён увидела, как Чонгук вздрогнул, как его глаза расширились, а потом сузились, в них загорелось что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание — первобытное, хищное, давно подавляемое и теперь вырывающееся наружу с такой силой, что он, казалось, сам испугался этого. Его кадык резко дёрнулся, когда он сглотнул, и Миён заметила, как под тканью домашних шорт что-то шевельнулось, набухло, обозначилось очертанием, от которого у неё потемнело в глазах. — Не называй меня так, — произнёс Чонгук, и его голос стал низким, почти рычащим, как у зверя, который ещё держит себя в клетке, но клетка уже трещит по швам. — Ещё раз — и я не буду отвечать за то, что сделаю. Я не шучу, Миён. Ты не представляешь, о чём просишь. Ты не представляешь, какой я могу быть. Это не игра в дочки-матери, это не школьные поцелуи за гаражами. Это будет грязно, и больно, и после этого ты не сможешь смотреть на меня как на отца своей подруги. Ты меня поняла? Она кивнула, но не с испугом, а с каким-то радостным, почти злорадным облегчением, потому что наконец-то увидела того Чонгука, которого рисовала в своих фантазиях — опасного, злого, властного, того, кто берёт, а не просит, кто командует, а не уговаривает. Она подалась чуть ближе, всё ещё сидя на коленях, и прошептала, почти выдыхая слова прямо в его пах: — А что ты сделаешь, папочка? Что ты сделаешь со мной, если я назову тебя так ещё раз? Чонгук наклонился, резко, одним движением, его пальцы вцепились ей в подбородок, заставляя поднять голову выше, чтобы их глаза встретились — её горящие, с чёртиками, и его потемневшие, почти чёрные от расширенных зрачков. Он сжимал её подбородок так сильно, что Миён почувствовала лёгкую боль, и от этой боли внутри неё разлилось ещё больше тепла, ещё больше влаги, и она поняла, что сейчас готова на всё. — Я сказал, что не сдержусь, — прорычал он, и каждое слово было тяжелее предыдущего, будто он выталкивал их из себя через силу, преодолевая последние остатки сопротивления. — Это не игра, Миён. Запомни: я могу быть грубым. Я не церемонюсь, не спрашиваю, больно ли, не буду останавливаться, если ты заплачешь. Я заставлю тебя кричать. И после этого ты никогда не сможешь смотреть на меня как на отца своей подруги. Скажи мне сейчас, пока я ещё могу остановиться: ты этого хочешь? Миён смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как его пальцы сжимают её подбородок, как его дыхание обжигает её лицо, как под тканью его шорт становится теснее, твёрже. Внутри неё всё кипело и пело, и она не чувствовала ни капли страха — только дикое, первобытное желание, которое наконец-то получало то, чего ждало так долго. Её глаза блестели, в них горел огонь, и она улыбнулась — той самой опасной, дерзкой улыбкой. — Да, — сказала она твёрдо, не отводя взгляда, и её голос не дрогнул, потому что она действительно хотела этого, хотела настоящего, хотела того Чонгука, который смотрел на неё сейчас, а не того, кто делал вид, что она просто подружка его дочери. — Я хочу именно тебя. Настоящего. Чонгук посмотрел на неё сверху вниз, на эту девчонку, стоящую на коленях в кружевном белье, с блестящими глазами и прикушенной губой, и в его взгляде не осталось ничего от того сдержанного мужчины, который всего несколько минут назад пытался сохранить приличия и отворачивался к шкафу. Теперь перед Миён стоял кто-то другой — опасный, нетерпеливый, голодный, и она чувствовала кожей, как от него исходит жар, как его дыхание становится тяжелее, как его пальцы сжимаются в кулаки, будто он из последних сил сдерживает себя. Он не сказал ни слова, просто шагнул ближе, схватил её за плечи и рывком поднял с колен, даже не дав ей времени понять, что происходит, и вот она уже была прижата спиной к холодной стене комнаты Ханы, а его тело нависает над ней, огромное, горячее, и его губы врезаются в её с такой силой, что у неё перехватывает дыхание. — Ты этого хотела, Миён? — прорычал Чонгук, и в его голосе было столько низкого, вибрирующего металла, что Миён показалось, будто эти слова проникают прямо в её кровь, в её кости, заставляя внутренности сжиматься и пульсировать в такт его голосу. — Ты хотела папочку? Что ж, малышка, теперь ты его получила. Но запомни: с этого момента ты будешь делать абсолютно всё, что я тебе скажу, и ни одного слова поперёк. Ты меня поняла, Миён? Я хочу слышать твой ответ. — Д-да, — выдавила Миён, и её голос дрожал так сильно, что она сама себя не узнала, будто это говорил не её голос, а что-то более древнее, более животное, что проснулось внутри неё и требовало подчинения. — Да, я поняла, папочка, я буду делать всё, что ты скажешь, я обещаю, я буду послушной, только не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся. — Вот и умница, — усмехнулся Чонгук, и в этой усмешке было что-то собственническое, почти жестокое, но Миён это только сильнее заводило. — «Да, папочка» — это единственные слова, которые я хочу слышать от тебя в ближайший час. Ты поняла меня, малышка? Каждый раз, когда я к тебе обращаюсь, ты будешь отвечать «да, папочка», и никак иначе. — Да, папочка, — послушно повторила Миён, и от этих слов, произнесённых вслух, у неё внутри всё перевернулось, потому что теперь это было не фантазией, не игрой воображения, а реальностью — она стояла перед отцом своей лучшей подруги в одном белье, прижатая к стене, и называла его папочкой, и ничего более постыдного и более желанного в своей жизни она не испытывала. Чонгук не стал ждать ни секунды больше — его руки, которые всё ещё сжимали её плечи, скользнули вниз, на её грудь, он сжал кружево вместе с её сосками так резко, что Миён выгнулась дугой, подаваясь грудью вперёд, и из её горла вырвался громкий, неприличный стон, от которого ей стало одновременно стыдно и безумно хорошо. Он мял её грудь, тискал, вдавливал кружево в кожу, и Миён чувствовала, как соски затвердевают до боли, как по всему телу разливается жар, как между ног становится влажно, так влажно, что стринги, кажется, уже не справляются и влага начинает стекать по внутренней стороне бедра. — Папочка, — прошептала она, вцепившись пальцами в его плечи, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы и горячую кожу. — Папочка, пожалуйста, не останавливайся, это так хорошо, я так долго ждала этого, ты даже не представляешь, как долго я хотела почувствовать твои руки на своей груди. Но Чонгук не ответил — он отстранился на шаг, убирая руки с её тела, и Миён почувствовала такую острую пустоту, что чуть не заплакала. Однако он не собирался останавливаться — он просто смотрел на неё, на её растрёпанные волосы, на раскрасневшееся лицо, на грудь, которая тяжело вздымалась под кружевом, и в его глазах горело что-то тёмное, хищное, собственническое. — На колени, Миён, — приказал он, и это прозвучало как команда, не терпящая возражений. — На колени прямо сейчас, и я хочу, чтобы ты смотрела на меня, когда будешь это делать. Я хочу видеть твои глаза, когда ты будешь опускаться передо мной на пол в комнате моей дочери, которая считает тебя своей лучшей подругой. Миён опустилась на колени так быстро, что колени стукнулись о ковёр, и от этого удара по телу разбежалась тупая боль, но она не обратила на неё внимания, потому что сейчас всё её внимание было сосредоточено на Чонгуке, на его домашних шортах, на той выпуклости, которая стала ещё больше, ещё заметнее, пока он стоял перед ней. Она облизала пересохшие губы, чувствуя, как во рту скапливается слюна, как всё тело дрожит в предвкушении, и подняла глаза на него — снизу вверх, с вызовом и покорностью одновременно, так, как он хотел. — Ты хочешь этого, Миён? — спросил Чонгук, и его голос был низким, хриплым, почти рычащим, и он медленно, нарочито медленно развязывал шнуровку на шортах. Они упали к его щиколоткам, открывая тугую ткань боксеров, под которой все ещё прятался его член — длинный, толстый, напряжённый, пульсирующий в такт его сердцу. — Ты хочешь взять папочку в рот, Миён? Ты хочешь почувствовать, какой он твёрдый, какой горячий, прямо у себя на языке, пока твоя лучшая подруга миль за сто отсюда и понятия не имеет, чем ты занимаешься в её комнате? — Да, папочка, — выдохнула Миён, и её голос сорвался на стон, потому что она уже не могла ждать, не могла терпеть, не могла притворяться, что ей не хочется этого больше всего на свете. — Да, я хочу, я безумно хочу, я так долго мечтала об этом, представляла, как беру тебя в рот, как чувствую твой вкус, как ты стонешь от того, что я делаю. Пожалуйста, папочка, не заставляй меня ждать больше, я не выдержу. Чонгук усмехнулся, удовлетворённый её ответом, и стянул боксеры. Член выпрыгнул наружу, такой твёрдый, такой огромный, с набухшей головкой, на которой блестела прозрачная капелька предсемени, и Миён облизала губы снова, чувствуя, как внутри всё сжимается от желания взять его в рот, почувствовать его вкус, его тяжесть на языке, его пульсацию прямо у себя в горле. Он подошёл ближе, его пах оказался прямо перед её лицом, и она почувствовала жар, исходящий от него, и запах — мужской, терпкий, пряный, сводящий с ума, — от которого у неё закружилась голова и всё тело бросило в дрожь. — Открой рот, Миён, — приказал Чонгук, и его голос был тихим, но таким требовательным, что не подчиниться было невозможно. — Открой рот и высунь язык, как послушная девочка. Я хочу видеть, как ты готовишься меня принять. Я хочу видеть твоё нетерпение, малышка. Миён послушно открыла рот, высунув язык, и в этот момент она чувствовала себя самой грязной, самой пошлой девушкой на свете, и ей это нравилось — нравилось, что она стоит на коленях перед отцом лучшей подруги с открытым ртом, как какая-то шлюха из дешёвых фантазий, и что Чонгук смотрит на неё с таким голодом, что, кажется, готов сожрать её живьём. Он взял её за щёки, грубо сжав их так, что её губы натянулись, приоткрывая зубы, и она почувствовала, как его пальцы вдавливаются в кожу, оставляя синяки, и он направил свой член к её рту. — Бери как можно глубже, Миён, — прорычал он, и в его голосе не было ни капли нежности, только животное, первобытное желание. — Я хочу чувствовать, как твоё горло работает на моём члене, малышка. Я хочу слышать, как ты давишься, но продолжаешь сосать, потому что ты моя послушная девочка, правда? Миён не успела ответить, потому что он уже толкнулся вперёд, резко, одним движением вводя свой член в её рот, и она почувствовала его вкус — солёный, мужской, пьянящий, — и его тяжесть на языке, как головка упирается в нёбо, почти в горло, и из её горла вырвался сдавленный, влажный стон. Он начал двигаться сразу — не медленно, не пробуя, а быстро, жёстко, вбиваясь в её рот с такой силой, что её голова откидывалась назад при каждом толчке. Она чувствовала, как слёзы выступают на глазах, как слюна течёт по подбородку и капает на грудь, на кружево бюстгальтера, оставляя тёмные влажные пятна. — Да, вот так, — прорычал Чонгук, и его голос был прерывистым и сбивчивым. Он сжал её волосы на затылке, направляя её голову, заставляя брать его глубже, быстрее, сильнее. — Ты такая хорошая девочка, Миён. Твои губы такие тёплые, такие влажные, обхватывают меня так плотно, будто ты создана для этого. Ты чувствуешь, как я пульсирую у тебя во рту, малышка? Ты чувствуешь, как сильно я хочу тебя? Миён не могла ответить, потому что рот был занят, и она только кивала, энергично, несколько раз, и из её глаз потекли слёзы — не от боли, нет, от переизбытка ощущений, от того, что она была переполнена, от того, что её тело не справлялось с таким количеством удовольствия. Она старалась не касаться зубами, широко раскрыв рот, её язык двигался вдоль его члена, облизывал, ласкал, насколько это было возможно. Из её горла вырывались влажные, булькающие звуки — всхлипы, стоны, хлюпанье, — которые казались ей невероятно пошлыми, но которые, судя по тому, как тяжело дышал Чонгук, заводили его ещё больше. Она сидела на коленях неудобно, колени уже болели от жёсткого ворса ковра, ноги затекли, но она попыталась перестроиться, чуть раздвинуть бёдра, чтобы принять более устойчивую позу, приподняла таз, чтобы было легче держать равновесие, и в этот момент почувствовала, как её клитор пульсирует, как стринги промокли насквозь, и она поняла, что сама течёт так сильно, как никогда в жизни, даже в самых смелых своих фантазиях. — Тебе нравится, Миён? — спросил Чонгук. Его дыхание сбивалось, и он на секунду замер глубоко в её глотке, так что она чувствовала, как его член пульсирует прямо в горле, как она почти задыхается, но не может и не хочет останавливаться. — Тебе нравится сосать папочке в комнате своей лучшей подруги, пока она спит у бабушки и понятия не имеет, что её лучшая подруга стоит на коленях перед её отцом? Миён не могла говорить, она только кивала, и Чонгук усмехнулся, снова начал двигаться, быстрее, жёстче, пальцами вцепившись в её волосы так сильно, что она почувствовала, как отдельные пряди вырываются с корнем. Миён слушала его голос, этот низкий, вибрирующий рык, и чувствовала, как внутри неё всё сжимается, как пульсирует клитор, как влага течёт по бедру, и она не понимала, как это возможно, как она может кончать только от того, что у неё во рту член и мужчина говорит ей такие грязные, пошлые вещи, но она чувствовала, что волна приближается, нарастает, становится невыносимой, и когда Чонгук прорычал «Да, детка, соси, соси глубже, я хочу, чтобы ты подавилась моим членом», — она кончила. Это было неожиданно — её тело сжалось в сладкой судороге, пальцы на ногах скрючились, всё внутри затрепетало, и она застонала так громко, как только могла с забитым ртом, и её стоны были такими влажными, такими неприличными, что даже она сама покраснела бы, если бы могла думать. Чонгук почувствовал, как её горло сжимается вокруг его члена, как её язык трепещет, и он резко вышел из её рта, глядя на неё — раскрасневшуюся, заплаканную, с размазанной по лицу слюной и слезами, с припухшими, влажными губами, с капельками слюны на подбородке, и в его глазах вспыхнуло что-то ещё более тёмное, ещё более жадное. — Кончила, малышка? — спросил он с усмешкой, проводя большим пальцем по её нижней губе, собирая слюну и влажно втирая её обратно, а потом засунул палец ей в рот, и она послушно облизала его, чувствуя свой собственный вкус. — Кончила от того, что папочка трахал твой ротик, даже не прикасаясь к твоей мокрой киске? Какая же ты чувствительная, Миён. Какая же ты моя хорошая, грязная, послушная девочка. Ты даже не представляешь, как сильно меня это заводит. Миён не могла говорить, она только кивала, тяжело дыша, и чувствовала, как её тело всё ещё содрогается мелкими, сладкими толчками, как между ног всё течёт, и она хочет ещё, хочет больше, хочет, чтобы он не останавливался. Чонгук наклонился, подхватил её под мышки, и рывком поднял с колен, и прежде чем Миён успела понять, что происходит, закинул её себе на плечо. Её голова оказалась внизу, а ноги у него около груди. Она вскрикнула от неожиданности, но Чонгук уже шагал к выходу из комнаты Ханы, даже не посмотрев назад. Одной рукой он придерживал её за ягодицы, сжимая их так сильно, что пальцы вдавливались в кожу, оставляя синяки, а другой рукой на ходу помог окончательно стянул свои шорты и боксеры. — Буду трахать тебя в своей постели, — прорычал он между шлепками, и его голос эхом разносился по пустому дому. — В комнате моей дочери я только попробовал твой ротик на вкус, а теперь я хочу попробовать всё остальное. Я хочу, чтобы ты кричала на всю спальню, когда я войду в тебя. Я хочу, чтобы эти стены запомнили, как я трахаю лучшую подругу моей дочери. Шлёп — его ладонь опустилась на её ягодицу, оставляя жгучий, горячий след, и Миён вскрикнула, сжалась от удовольствия, от того, как его рука касалась её голой кожи. Она чувствовала, как влага снова течёт по её бедру. — Ты слышишь меня, Миён? — спросил он, и оставил ещё один шлепок, на другой ягодице, и Миён застонала, вцепившись пальцами в его спину, оставляя длинные красные полосы ногтями. — Ты будешь кричать для меня, правда? Ты будешь громкой девочкой, чтобы я знал, как хорошо тебе? — Да, папочка, — выдохнула Миён почти сдавленным голосом, потому что ей было трудно дышать в таком положении, но она из последних сил выдавила ответ. — Да, я буду громкой, я буду кричать, я буду стонать так, что соседи услышат, я хочу, чтобы все знали, что ты трахаешь меня, папочка. Чонгук зашёл в спальню, и Миён успела заметить большую кровать, застеленную тёмно-серым бельём, приглушённый свет торшера, стеллаж с книгами, и запах — её любимый запах Чонгука, древесный, табачный, мускусный, — который здесь был особенно сильным, особенно интимным, и от этого у неё ещё больше закружилась голова, и как её сердце колотится где-то в горле, как всё тело дрожит в предвкушении. Он резко сбросил её с плеча, как ненужную вещь, и Миён упала на кровать, пружинисто подскочив на матрасе и раскинув руки и ноги, всё ещё в мокрых стрингах и съехавшем набок кружевном бюстгальтере. Простынь под ней была прохладной и чистой. Миён чувствовала, как её влага пропитывает её, оставляет тёмное пятно, и это было ужасно пошло и так грязно. Она тяжело дышала, глядя в потолок, на котором играли тени от торшера, и чувствовала, как её тело пульсирует. Она повернула голову и посмотрела на Чонгука, который отошёл к шкафу, открыл его и начал что-то искать. Его обнажённое тело было таким красивым, таким совершенным — широкие плечи, татуированная спина, узкая талия, сильные ягодицы, и его член всё ещё стоял, твёрдый, всё ещё влажный от её слюны. — Ты такой красивый, папочка, когда ходишь голым по своей спальне, — сказала Миён, и её голос был хриплым, низким. Она облизала губы, глядя на его член, на то, как он покачивается при каждом движении. — Я столько месяцев представляла, как ты выглядишь без одежды, но реальность оказалась гораздо лучше, чем мои фантазии. Твоя спина, твои татуировки, твой член — всё в тебе такое идеальное, такое мужское. Ты даже не представляешь, сколько раз я кончала, просто думая о том, как ты выглядишь под одеждой, папочка. Я представляла, как ты раздеваешься передо мной, как я смотрю на твоё тело и теку от одного только взгляда. Чонгук повернулся, и в его руке был шёлковый галстук — тёмно-синий, с тонким серебристым рисунком. Он усмехнулся, не улыбнулся, а именно усмехнулся, и в этой усмешке было что-то собственническое, почти зловещее, его глаза горели таким тёмным огнём, что Миён почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Одежду ты снимешь, когда я прикажу, Миён, — сказал он, подходя к кровати и нависая над ней, так что его тень упала на её лицо, закрывая свет торшера, и она оказалась в полумраке, чувствуя только его запах, его тепло, его присутствие. — Сначала я хочу кое-что другое. Я хочу, чтобы ты была привязана, когда я буду брать тебя. Я хочу, чтобы ты чувствовала, что не можешь двинуться, не можешь остановить меня, даже если бы захотела. А ты не захочешь, правда, Миён? — Да, папочка, — прошептала Миён, дрожащим голосом, но не от страха, а от предвкушения, от того, что она наконец-то получит то, о чём так долго мечтала — полностью отдаться ему, стать его вещью на эту ночь. — Я хочу, чтобы ты связал меня, папочка. Я хочу чувствовать твою власть. Чонгук снова усмехнулся, и в его глазах мелькнуло удовлетворение, и он сказал тихо, но твёрдо: — Руки. Быстро. Подними их над головой и не вздумай опускать, пока я не скажу. Миён послушно подняла руки над головой, скрестив запястья, и потянулась к изголовью кровати, к резной деревянной спинке, за которую можно было зацепиться. Она смотрела на Чонгука, на то, как он разворачивает галстук, как складывает его пополам, как его пальцы, такие длинные, такие сильные, уверенно держат шёлк. Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось её запястий, горячее, прерывистое, и он начал обматывать галстук вокруг её рук — не больно, но туго, так, что шёлк впивался в кожу, оставляя красные полосы. — Дёрни, — приказал он, и Миён дёрнула руками, проверяя. Галстук держал крепко, она не могла вырваться, не могла освободиться, она была полностью в его власти, и это знание наполнило её таким острым, почти болезненным возбуждением, что она снова почувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бедра, пропитывая простынь. Чонгук затянул последний узел, проверил, надёжно ли, и отстранился, глядя на неё — раскинутую на кровати, со связанными руками, в мокрых стрингах, с раскрасневшимся лицом и блестящими глазами. Он отошёл от кровати, и Миён следила за каждым его движением, не в силах оторвать взгляд от его обнажённого тела, такого совершенного, такого мужского, такого её — сейчас, в эту минуту, в этой комнате, со связанными руками. Она чувствовала, что принадлежит ему целиком, без остатка, и это чувство наполняло её такой острой, почти болезненной радостью, что у неё перехватывало дыхание. Чонгук встал так, чтобы торшер освещал его со спины, и его силуэт вырисовывался на фоне приглушённого света. Огромный, тёмный, величественный, с широкими плечами, узкими бёдрами, длинными ногами, и его член, который всё ещё стоял, всё ещё был твёрдый, напряжённый, чуть влажный после её рта, пульсировал, и Миён облизала губы, чувствуя, как внутри неё всё сжимается от одного только вида. Чонгук раздевался специально медленно, как будто они танцевали какой-то древний, чувственный танец, в котором каждое движение имело значение, и Миён смотрела, не моргая, боясь пропустить хотя бы секунду. Он провёл руками по своей груди, по татуировкам, покрывающим правую руку, и его пальцы задержались на сосках, сжали их, и он застонал — тихо, почти неслышно, но Миён услышала, и от этого стона у неё внутри всё перевернулось. Он спустил руки ниже, к животу, к дорожке волос, которая спускалась от пупка вниз, и его пальцы обвели основание члена, но не тронули его, только дразнили, и Миён заскулила, дёрнув связанными руками. — Смотреть на меня, Миён, — сказал Чонгук низким, хриплым голосом, и посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде было что-то требовательное, почти жестокое. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть, как ты смотришь на меня. Я хочу видеть этот твой голодный, бешеный взгляд, когда я раздеваюсь перед тобой. Я хочу знать, что ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя. — Я хочу, папочка, — прошептала Миён, её голос дрожал, и она не могла отвести глаз от его члена, от того, как он двигается, когда Чонгук медленно поворачивается, показывая ей свою спину, свои ягодицы, свои сильные бёдра. — Я хочу тебя так сильно, что, кажется, умру, если ты не войдёшь в меня в ближайшие пять минут. Я смотрю на тебя и теку, папочка, я чувствую, как мои трусики уже насквозь промокли, как влага течёт по ногам и капает на твою постель. Ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя. Чонгук усмехнулся, повернулся к ней лицом и медленно, очень медленно, провёл рукой по своему члену, от основания до головки, и на кончике пальца выступила прозрачная капелька. Он поднёс палец к её губам, Миён открыла рот, и он вложил палец ей в рот. Она послушно облизала его, чувствуя его вкус — солёный, терпкий, мужской, — и застонала, закрывая глаза от удовольствия. — Открой глаза, — приказал Чонгук, и Миён послушно открыла. Он вынул палец из её рта, провёл им по её нижней губе, наклонился, и наконец поцеловал её — мягко, почти нежно, в отличие от всего, что было до этого. Этот поцелуй был как обещание, как намёк на то, что будет потом, когда грубость закончится и останется только тепло. — Ты такая красивая, когда хочешь меня, Миён. Твои глаза горят, твои губы припухли, ты вся такая влажная, такая горячая, такая.. моя. Он отстранился, и его руки легли на её плечи. Чонгук целовал её шею — мучительно медленно, едва касаясь губами, и Миён выгибалась, пытаясь прижаться к нему сильнее, но он удерживал её на месте, не позволяя ускорить процесс. Он целовал ключицы, спустился к груди, сдвинул кружево бюстгальтера в сторону, обнажая сосок, и взял его в рот, посасывая, покусывая, облизывая, и Миён застонала так громко, что, наверное, соседи могли услышать, но ей было плевать — ей было всё равно на всё, кроме его языка, который выписывал круги вокруг её соска, и его зубов, которые слегка прикусывали, вызывая волны удовольствия, разбегающиеся по всему телу. — Папочка, пожалуйста, — молила она, дёргая связанными руками, пытаясь податься грудью навстречу его рту. Её голос был таким жалким, таким умоляющим, что она сама себя не узнавала. — Пожалуйста, не мучай меня, я не выдержу, я сейчас сойду с ума, папочка, пожалуйста, коснись меня там, где я хочу, я умоляю тебя. — Терпи, Миён, — ответил Чонгук спокойным, даже немного жестоким в этой своей спокойной уверенности голосом. Он поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах горел огонь, но он не спешил, он наслаждался её мольбой, её стонами, её беспомощностью. — Я решаю, когда ты кончишь. Я решаю, когда я войду в тебя. Я решаю, когда тебе будет хорошо. Ты отдала мне контроль, и я его не отдам. Так что лежи смирно и не проси, потому что это только оттягивает момент. Он опустился ниже, целуя её живот, втягивая кожу губами, оставляя красные следы, и Миён смотрела на него сверху вниз, на его тёмные волосы, на его широкие плечи, и чувствовала, как внутри неё нарастает волна, такая огромная, что она боялась, что захлебнётся в ней. Он целовал её бёдра, внутреннюю сторону, поднимаясь всё выше, и Миён сжималась от каждого поцелуя, потому что знала, куда он движется, и умирала от нетерпения. Когда он наконец коснулся губами её стрингов — мокрых, прозрачных, прилипших к коже, — Миён закричала, выгнувшись дугой, и он втянул ткань в рот, посасывая, и она почувствовала, как его язык давит на клитор через кружево, и это было так остро, так невыносимо хорошо, что она почти потеряла сознание. — Папочка, сними их, пожалуйста, сними, я не могу больше, — рыдала она, и её голос срывался на всхлипы. Она дёргала руками, и галстук врезался в запястья, оставляя красные полосы, но она не чувствовала боли, только желание, только потребность, только жар, который разливался по всему телу. — Я сейчас кончу, если ты не снимешь их, я кончу от одного только твоего дыхания, папочка, пожалуйста, я хочу чувствовать твой язык на себе, без ткани, я хочу, чтобы ты вылизал меня до оргазма. Чонгук поднял голову, усмехнулся и медленно стянул её стринги вниз и Миён осталась совершенно голой. Чонгук раздвинул её бёдра шире, и она почувствовала прохладный воздух на своей влажной коже, и его дыхание, горячее, прерывистое, коснулось её клитора, и она замерла, ожидая что он сейчас коснется её своим языком. Но он не продолжил, он отстранился, и Миён тут же заскулила от разочарования. Но Чонгук не дал ей и слова сказать, перевернул её лицом вниз, резко, одним движением, и она уткнулась лицом в подушку, пахнущую им, и почувствовала, как он приподнимает её бёдра, заставляя встать на четвереньки. Его член коснулся её входа — влажного, горячего, готового, но он не вошёл, только тёрся головкой о её половые губы, дразнил, мучил, и Миён сходила с ума. — Папочка, пожалуйста, войди в меня, — молила она, и её голос был хриплым, сдавленным, и она сама стала вжиматься в него бёдрами, пытаясь насадиться на его член, но он отодвигался, не давая ей этого сделать. — Я не могу больше, я умоляю тебя, папочка, войди в меня, трахни меня, сделай что угодно, только не дразни. — Ты так сильно хочешь этого, Миён? — спросил Чонгук, и его голос был издевательским, и он продолжал водить головкой по её входу, собирая её влагу, размазывая её, и Миён чувствовала, как его член скользит, какой он твёрдый и горячий, и как она течёт, течёт так сильно, что, наверное, вся простынь уже пропиталась её соком. — Ты хочешь, чтобы я вошёл в тебя? Скажи мне, Миён. Скажи это чётко и громко. Я хочу услышать, как ты просишь мой член. — Да, папочка, я хочу, чтобы ты вошёл в меня, — закричала Миён, и её голос сорвался на рыдание. Она уже не контролировала себя, не могла думать, только чувствовать, как его член скользит у входа, как она почти плачет от того, как сильно хочет его уже почувствовать внутри, как он наполнит её, растянет, заполнит. — Я хочу твой член, папочка, я хочу, чтобы ты трахнул меня, я хочу чувствовать тебя внутри, я хочу кричать от твоего члена. Пожалуйста, папочка, войди в меня, не мучай меня больше. Чонгук вошёл резко, одним толчком, до самого основания, и Миён сразу закричала от неожиданности, от наполненности, от того, что она наконец-то чувствует его внутри, такой твёрдый, такой большой, что, кажется, заполнил её всю без остатка. Он слегка прикусил её плечо, оставляя следы зубов, и Миён сжалась вокруг него. Он застонал низко, громко, запрокинув голову и закатив глаза. Его пальцы тут же вцепились в её бёдра, сжимая их так сильно, что останутся синяки. — Чёрт, Миён, — выдохнул он, и его голос был хриплым, сбивчивым. Чонгук замер на секунду, позволяя ей привыкнуть, но Миён не хотела привыкать, она хотела движения, хотела, чтобы он трахал её, и она сама начала двигаться, насаживаясь на него, и Чонгук зарычал. — Какая же ты горячая, малышка. Какой же ты оказалась приятной. Твоя киска сжимает меня так сильно, будто не хочет отпускать. Я чувствую, как ты пульсируешь вокруг меня, Миён. Ты такая влажная, такая тесная, такая идеальная. Он начал двигаться — сразу грубо, быстро, вдалбиваясь в неё с такой силой, что кровать заскрипела, ударяясь о стену, и Миён застонала в подушку, но он схватил её за волосы, заставляя поднять голову, и прорычал: — Не прячься, Миён. Я хочу слышать тебя. Я хочу, чтобы ты кричала от моего члена. Я хочу, чтобы все знали, как хорошо я тебя трахаю. И она закричала — громко, пошло, выкрикивая его имя, и это подстёгивало его сильнее, заставляло бить ещё жёстче. Он щипал её соски, сжимал её бёдра, оставляя синяки, и говорил ей пошлости на ухо. Каждое его слово отдавалось в её клиторе новой волной удовольствия. — Трахаться с папой лучшей подруги — это так возбуждающе, да, Миён? — спросил он, издевательским, ласковым и жестоким голосом одновременно. Он облизывал её шею, кусал её, шлёпал по щекам, по груди, и от каждого шлепка Миён вскрикивала и сжималась вокруг него ещё сильнее. — Ты чувствуешь, как течёшь? Чувствуешь свою влагу по своим бёдрам, малышка? Это всё для меня? Ты вся мокрая от того, что я трахаю тебя в своей постели? — Да, папочка, — стонала Миён прерывистым голосом. Она чувствовала, как внутри неё всё сжимается, как нарастает волна нового оргазма, и она кончила. Громко, содрогаясь всем телом, сжимая его член так сильно, что он застонал сквозь зубы и сразу ускорился. Он не остановился, продолжал входить в неё, а одной рукой начал массировать её клитор, круговыми движениями, быстро, жёстко, и Миён почувствовала, как к ней тут же подкатывает вторая волна, ещё более мощная, и она кончила снова, с криком, почти теряя сознание. Чонгук резко вышел из неё, и Миён заскулила от пустоты, но он перевернул её на спину, раздвинув её бёдра и навис над ней. Его лицо было мокрым от пота, глаза горели, и он ухмылялся. — Пора уже наконец попробовать тебя на вкус, Миён, — прошептал он, почти ласковым голосом и поцеловал её в губы, жёстко, кусая то верхнюю то нижнюю губу. Постепенно он спустился вниз, и Миён почувствовала его язык на себе — влажный, горячий, настойчивый. Он лизал её, как голодный зверь, втягивал в рот её клитор, посасывал, слегка покусывал, и Миён смотрела на него, не веря, что это происходит, что отец её лучшей подруги лежит между её ног и вылизывает её, как самую желанную женщину на свете. Он пил её, почти буквально, вбирая в рот её соки, проглатывая, и снова нырял языком внутрь, собирая новую порцию, и Миён плакала от переизбытка чувств и наслаждения, от того, что это было слишком хорошо. — Папочка, что же ты делаешь? Это.. это слишком, я не выдержу, — бормотала она неразборчиво. Её голос срывался на всхлипы, и она вцепилась пальцами в его волосы, прижимая его к себе, не давая отстраниться. — Боже, папочка, не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся, это так хорошо, я сейчас кончу, я сейчас кончу, папочка… Выгнувшись дугой и вцепившись пальцами в его волосы она кончила с его имени на губах. Чонгук не отрывался от неё, пока её тело не перестало биться в конвульсиях. Он поднялся, облизнул губы, и на его лице была улыбка — довольная, почти нежная. — Какая же ты вкусная, Миён, — сказал он, и его голос был мягким, почти ласковым. — Я не ожидал, что ты будешь такой сладкой. Ты большая умница, малышка. Ты так хорошо кончаешь для меня. Я горжусь тобой. Он развязал её руки, освобождая запястья, и Миён сразу же обняла его, прижимаясь всем телом, не боясь испачкаться в своей же влаге и его слюне. Чонгук погладил её по спине, и она чувствовала, как его член всё ещё твёрдый, прижимается к её животу. — А теперь ты, малышка, — сказал он снова командным и требовательным голосом, ложась на спину и притягивая её к себе, усаживая сверху. — Помоги папочке кончить. Попрыгай на мне, покажи, как ты умеешь двигаться. Я хочу посмотреть, как ты берёшь меня сверху, как твоя грудь трясётся, когда ты скачешь на моём члене. Давай, Миён, покажи папочке, какая ты хорошая девочка. Миён не заставила себя ждать — она опустилась на него, сразу, глубоко, принимая его полностью, и начала двигаться, сначала медленно, раскачивая бёдрами, потом быстрее, вбиваясь в него сверху, и её грудь тут же запрыгала в такт движениям. Она трогала себя, сжимала соски, и целовала его шею, покусывая кожу, и шептала ему пошлости прямо в ухо. — Ты такой большой, папочка, — шептала она, и её голос был хриплым, сбивчивым. Она ускорялась, прыгала на нём, как одержимая, и её стоны становились громче. — Ты меня разрываешь изнутри, я чувствую тебя везде. Мне так нравится твой член, он такой твёрдый, такой горячий, я хочу, чтобы ты кончил для меня, папочка, я хочу чувствовать твою сперму на себе. Чонгук рычал, сжимал её ягодицы, шлёпал по ним, кусал её шею, оставляя багровые следы, и она ускорялась. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как она пульсирует, и он не мог больше терпеть. Он резко приподнял её, выскользнул из неё, и несколько тёплых, густых струй попали ей на живот и грудь. Он кончил с громким, низким стоном, закрыв глаза и откинув голову на подушку. Пару минут она приходили в себя, Миён все ещё трогала себя, тяжело дыша. Чонгук открыл глаза, потянулся к тумбочке, достал салфетки, аккуратно вытер её живот а потом свою руку. Став более менее чистой, Миён сразу же обняла его, прижимаясь всем телом. Чонгук погладил её по щеке, проводя большим пальцем по скуле, и его голос стал мягким, почти ласковым: — Ты в порядке? Я не сделал тебе больно? Я был слишком груб? Скажи мне правду. Миён улыбнулась, прижимаясь щекой к его груди, слушая, как бешено колотится его сердце, и прошептала, закрывая глаза: — Мне понравилось. Правда. Всё было идеально. Они лежали в постели, и Миён впервые за этот вечер чувствовала себя не загнанным в угол зверьком, а просто девушкой — уставшей, счастливой, опустошённой и наполненной одновременно. Её голова лежала у него на груди, она слушала, как его сердце постепенно успокаивается, как дыхание становится ровнее, как его пальцы, такие сильные ещё несколько минут назад, сейчас мягко перебирают её волосы, распутывая колтуны, поглаживая, успокаивая. Простынь под ними была мокрой, сбившейся, пахло потом, сексом, чем-то сладким и терпким одновременно, и Миён вдруг подумала, что этот запах — самый лучший на свете, потому что это запах того, что между ними случилось что-то настоящее, что-то, что нельзя отменить или забыть, даже если очень захотеть. Она чувствовала его кожу под своей щекой, тёплую, чуть влажную, с лёгкой солоноватостью на вкус, и ей хотелось лежать так вечно, не двигаясь, не думая о завтрашнем дне, о Хане, о том, что будет, когда она выйдет из этой комнаты. Но Чонгук заговорил первым, и его голос был тихим, спокойным, без той хриплой, требовательной нотки, которая была в нём весь вечер, — теперь он звучал мягко, почти устало, и в нём слышалась забота, которую Миён не ожидала после такой грубой, жёсткой ночи. — Миён, — сказал он, и его пальцы замерли в её волосах. Она почувствовала, как он напрягся, как будто готовился сказать что-то важное, что давалось ему с трудом. — Нам нужно поговорить. Ты… в общем, ты и сама всё понимаешь, да? То, что здесь произошло, это должно остаться между нами. Хане нельзя знать. Не сейчас. Если она узнает, это разрушит её мир, её доверие, её дружбу с тобой. Я не хочу, чтобы она страдала. Ты меня понимаешь? Миён подняла голову и посмотрела ему в глаза — в этом полумраке спальни, освещённой только слабым светом торшера, его лицо казалось мягче, ещё моложе. В нём не было той жёсткости, которая была, когда он брал её грубо, властно, когда приказывал и доминировал. Теперь он был просто мужчиной, который теперь боялся последствий. Она кивнула, потому что действительно понимала — Хана была её лучшей подругой, делились секретами, и если бы Хана узнала, что Миён спит с её отцом, это убило бы что-то в их дружбе, что-то безвозвратное, непоправимое. — Я понимаю, — тихо сказала Миён, и её голос был хриплым после криков и стонов. Она провела пальцем по его груди, по татуировкам, обводя линии, запоминая их, потому что теперь эти татуировки стали не просто красивым рисунком, а частью его тела, которое она знала, которое она чувствовала изнутри. — Я никому не скажу. Честно. Это будет нашим секретом. Но я хочу спросить тебя кое о чём, и, пожалуйста, ответь мне честно, без этих твоих взрослых штучек, когда ты делаешь вид, что я маленькая и ничего не понимаю. — Спрашивай, — сказал Чонгук, и его рука снова начала гладить её по голове. Миён тут же закрыла глаза от удовольствия, от этой простой, человеческой ласки, которая была так не похожа на его грубые захваты, на его жёсткие приказы, но которая была такой же важной, такой же нужной. — Это не был разовый перепихон, да? — спросила она, и её голос дрогнул, потому что она боялась услышать ответ, боялась, что он скажет «да, это была одна ночь, забудь», и тогда всё, что она чувствовала сейчас — эту нежность, эту близость, это странное, тёплое чувство в груди, — окажется просто обманом, просто гормонами, просто игрой. — Я не про то, что я уже хочу за тебя замуж или что-то такое, боже упаси, мы оба не дураки, я понимаю, что ты отец моей подруги, что мне девятнадцать, а тебе тридцать пять, и что нам будет очень трудно построить будущее в нормальном понимании этого слова. Но я хочу знать, это был просто секс для тебя или что-то большее? Потому что для меня это было явно не просто, и я не хочу притворяться, что мне всё равно. Чонгук усмехнулся, но не той хищной, опасной усмешкой, которая была у него весь вечер, а мягкой, почти грустной. Он притянул её ближе, обнял, и Миён уткнулась носом ему в ключицу, чувствуя его запах, такой родной уже и такой близкий. Чонгук поцеловал её в макушку, и этот поцелуй был таким нежным, таким бережным, что у неё защипало в глазах от слёз. — Ты серьёзно думаешь, что я смогу теперь жить без этого? — спросил он, и в его голосе послышалась самоирония, и он покачал головой, и его дыхание коснулось её волос, тёплое, чуть прерывистое. — Миён, я сох по тебе год. Целый год я смотрел, как ты ходишь по моему дому в своих коротких шортах и майках, как ты смеёшься с Ханой, как поправляешь волосы, как облизываешь ложку после йогурта, и я сходил с ума, потому что не мог тебя тронуть, не мог подойти, не мог сказать, что я чувствую. Я отговаривал себя, говорил что ты ребёнок, что это неправильно, что я извращенец, что меня посадят, если кто-то узнает. А сегодня, когда ты встала передо мной на колени в комнате Ханы и назвала меня папочкой, я понял, что моя воля ничего не стоит, что я не могу больше притворяться, что я сильнее своих желаний. Так что да, Миён, я не смогу жить без этого. И без тебя. Не могу обещать тебе ничего серьёзного, не могу сказать, что мы будем вместе и все будет супер ванильно, потому что это было бы ложью. Но я хочу тебя снова. И снова. И снова. Если ты, конечно, сама этого хочешь. Миён подняла голову и посмотрела на него, и её глаза блестели. Она улыбнулась. — Я хочу, папочка, — сказала она, и её голос был твёрдым, она поцеловала его в подбородок, в уголок губ, в щёку, куда достала, и он обнял её крепче. Они лежали так несколько минут, молча, слушая дыхание друг друга. — Я очень хочу. Но мы должны быть осторожными, правда? Мы не можем просто так встречаться, мы не можем ходить в кафе или кино, мы не можем держаться за руки при Хане. Нам придётся прятаться. Ты же готов к этому? Потому что я готова. Я готова на всё, лишь бы быть с тобой, даже если это будут только редкие ночи, когда Ханы нет дома. — Я готов, — ответил Чонгук, и в его голосе была такая же твёрдость, как в её. — Мы будем осторожны. Никто не узнает. Я не хочу, чтобы ты пострадала, Миён. Ты для меня слишком дорога, чтобы позволить кому-то сделать тебе больно. — Тогда договорились, — прошептала Миён и закрыла глаза, чувствуя, как её веки тяжелеют, как тело расслабляется, как сон подкрадывается незаметно, убаюкивая её теплом его тела, мерным стуком его сердца, тишиной, которая наконец-то наступила после нескольких часов напряжения, страха, желания и наслаждения. Она не помнила, как уснула — просто провалилась в темноту, чувствуя, как его рука всё ещё гладит её по голове, как его губы иногда касаются её виска, как он что-то шепчет, но слова уже не разобрать, они тонут в дремоте, в сладкой, уютной неге. А когда открыла глаза, было уже светло — не ярко, не солнечно, а серовато-молочным, предрассветным светом, который пробивался сквозь щели в шторах, и Чонгука рядом не было. Она провела рукой по постели — простыня была холодной, значит, он встал давно, и Миён почувствовала острый укол разочарования, смешанный с тревогой. Но потом она заметила на тумбочке сложенную футболку — его футболку, чёрную, мягкую, которая пахла им, — и рядом с ней записку, сложенную пополам, и на ней её имя, написанное его крупным, мужским почерком. Она села на кровати, чувствуя, как всё тело ломит после вчерашнего — мышцы болели, запястья саднили от галстука, между ног было немного больно, но эта боль была приятной, напоминанием о том, что случилось, что это было по-настоящему, а не в её воспалённом воображении. Она натянула его футболку — огромную, до середины бедра, в которой она чувствовала себя маленькой и защищённой, — и взяла записку дрожащими пальцами. На листке было написано: «Миён, я ушёл в спортзал, вернусь через час. Не убегай без завтрака, я оставил тебе кофе и бутерброды на кухне. И не волнуйся, Хана не приедет раньше вечера. Твой папочка». Она улыбнулась, прижала записку к губам, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, и тихо сказала пустой комнате: — Какой же ты заботливый. Она зашла в комнату Ханы, надев быстро свои джинсы, но не найдя своей футболки. Спустилась на кухню, чувствуя себя немного чужой в этом доме. При свете дня — всё выглядело по-другому, обыденно, по-домашнему, и вчерашняя дикая, животная страсть казалась чем-то нереальным, почти нелепым среди этих чашек с заварным кофе и тарелок с аккуратно нарезанными бутербродами с сыром и ветчиной. Она выпила кофе, съела бутерброд, вымыла за собой посуду, чтобы он не подумал, что она неряха, и на ватном листке, который остался от записки, написала: «Папочка, скоро увидимся ;)». Она положила записку на то же место, где лежала её, и вышла из дома. Утренний воздух был свежим, прохладным, Миён шла по пустынным улицам, чувствуя, как его футболка трется о голую кожу, и улыбалась своим мыслям. Она знала, что пропала — пропала окончательно, бесповоротно, и что это не просто влюблённость и не просто одержимость, а что-то большее, что-то, чему она пока не могла дать название. Но ей это нравилось — это чувство опасности, тайны, запретности, и то, как он смотрел на неё сегодня ночью, как говорил, как прижимал к себе, как целовал в макушку, не оставляло сомнений: он чувствовал то же самое. Она пришла домой, пока родители ещё спали, быстро приняла душ, смывая с себя запах его постели, его тела, их секса, и залезла под одеяло, чувствуя, как её тело всё ещё помнит его прикосновения, его поцелуи, его член внутри неё. Она думала о том, что будет дальше, как они будут прятаться, как будут ждать момента, когда Ханы нет дома, чтобы снова оказаться в объятиях друг друга, и от этих мыслей ей становилось тепло и немного страшно. Она уснула с улыбкой, свернувшись калачиком, и спала без снов — крепко, глубоко, как будто восстанавливая силы после марафона. А вечером, когда она уже пила чай и делала вид, что готовится к зачёту, ей пришло сообщение. Телефон завибрировал на столе, и Миён посмотрела на экран — незнакомый номер, но сердце почему-то сделало кульбит. Она открыла сообщение, и улыбка тут же озарила её лицо. Чонгук: Твоя одежда всё ещё сушится у меня в ванной. Заберёшь завтра? Буду ждать. И, кстати, ты забыла у меня один прелестный кружевной предмет. Он точно не высохнет до конца недели. Она засмеялась, прикрывая рот рукой, чтобы родители не услышали, и прочитала сообщение ещё раз, а потом ещё, вглядываясь в каждое слово, пытаясь угадать, с какой интонацией он это писал — серьёзно или с той самой усмешкой, которая сводила её с ума. Она набрала в ответ. Миён: Заберу. Только ты же знаешь, что я могу не удержаться и снова испачкать одежду. Может стоит оставить что-нибудь на сменку?) Ответ пришёл через минуту. Чонгук: У меня целый шкаф. К тому же, у тебя уже моя футболка. Так что, до завтра, малышка. Миён прижала телефон к груди, как самую дорогую вещь на свете, и выдохнула, чувствуя, как внутри снова разгорается тот самый жар, который она уже начала узнавать и любить. — Я знала, что пропала, — прошептала она, глядя в потолок и улыбаясь. — Но теперь я пропала окончательно. И, чёрт возьми, мне это нравится.