Часть 1

Забавно, как быстро может меняться погода. Казалось бы, сияющие лучи солнца, что слепят глаза и весело отражаются в окнах магического колледжа, должны обещать безоблачный и тёплый день. Даже сейчас, стоя возле главных ворот, Иори Утахимэ нервно смотрела в голубое небо, хмуря брови и будто высматривая что-то. Солнце светило ярко, и его золотистые лучи ласково касались её щёк, обещая ясный день. Но в ушах всё ещё звучал монотонный голос женщины из радио, которое она забыла выключить в своей комнате. «…в ближайшие часы ожидается гроза, возможны молнии и усиление ветра…» — голос был настолько приторно-доброжелательным, что становилось тошнотно. Утахимэ передёрнула плечами, словно пытаясь стряхнуть с себя липкое предчувствие. — Эй! Утахимэ вздрогнула так сильно, что её хвостики подпрыгнули. Она слишком глубоко ушла в свои мысли, чтобы заметить приближение слишком узнаваемой фигуры. С не скрываемым раздражением она резко повернула голову, скрестив руки на груди, и уставилась на молодого колдуна. Безусловно узнаваемая копна белых волос, довольная ухмылка — он шёл к ней лёгкой, почти танцующей походкой. Годжо Сатору. Одно это имя вызывало у девушки нервное подёргивание века. А то, как он с нарочитой небрежностью убирал наушники и абсолютно новый музыкальный плеер (цену которому она точно знать не хотела), заставляло её пальцы раздражённо отбивать дробь по предплечью. — Ты опоздал, — процедила она сквозь зубы. Её голос прозвучал недовольно, даже визгливо из-за напряжения, сковавшего плечи и шею. Он опоздал не на пять и не на десять минут — на двадцать. Двадцать минут она простояла здесь, на продуваемом всеми ветрами крыльце, ловя спиной холодные порывы и проклиная себя за то, что согласилась на это задание. Монотонный голос женщины из радио всё ещё звучал в голове, будто насмехаясь над Утахимэ: Гроза приближается… Годжо закатил глаза за тёмными линзами очков. Он небрежно махнул рукой в воздухе — будто отмахивался от надоедливого насекомого. — Радуйся, что я вообще уделил тебе своё внимание. Сёко и Сугуру планировали сегодня сходить в зал с игровыми автоматами. Утахимэ фыркнула. Её брови нахмурились так, что едва не сошлись на переносице, а губы сжались в тонкую линию. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Будто её радовало, что ей дали совместную миссию по изгнанию проклятия с этим придурком. У неё вообще-то тоже были планы на этот день: тихо почитать в комнате, заварить травяной чай, никуда не выходить. Но вместо этого она стояла здесь, на ветру, и слушала его самодовольный тон. Монотонный женский голос снова промелькнул в сознании, напоминая о скорой изменчивости погоды. Утахимэ бросила быстрый взгляд на небо — откуда-то с запада наползали тонкие, едва заметные облака, похожие на грязную вату. Она сглотнула. Проглотив появившийся ком в горле, Утахимэ резко развернулась — хвостики взметнулись и со шлепком ударились об спину. Чем скорее она закончит эту миссию, тем быстрее окажется в тишине своей комнаты, подальше от всего шумного и раздражающего. И подальше от Годжо. — Отлично, значит, у тебя есть мотивация закончить всё побыстрее, — бросила она, быстро спускаясь по ступеням и не оборачиваясь. Голос прозвучал резче, чем она хотела, но это было даже к лучшему. Позади послышалось недовольное ворчание. Годжо вздохнул — театрально, на весь двор — и догнал её. Он шагал слишком небрежно и расслабленно по сравнению с ней: руки в карманах, плечи расправлены, на лице — скучающее выражение. Утахимэ чувствовала его присутствие боковым зрением, и это раздражало ещё больше. Миссия по изгнанию проклятия второго уровня проходила в заброшенном доме, спрятанном глубоко в зелёном лесу — будто его бывший владелец хотел дистанцироваться от посторонних глаз. Добраться до того места можно было только на поезде, а потом пешком через лес. Свободных людей, которые могли бы подвезти двух магов, конечно же, не нашлось. Час пути на поезде по ощущениям растянулся в вечность. Утахимэ сидела у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и смотрела на проплывающие мимо поля и перелески. Она высматривала малейшие изменения на небе — бледные облака постепенно темнели, набирали массу, словно кто-то разливал чернила по голубому полотну. Палец нервно постукивал по подлокотнику кресла отбивая секунды до того момента, когда первые капли упадут на землю. Годжо весь путь слушал музыку, даже не проронив ни слова. Он сидел напротив, откинувшись на спинку, и смотрел куда-то в сторону — явно обиженный, что его заставили выполнять задание вместе с Утахимэ, а не отпустили развлекаться с Сугуру и Сёко. Утахимэ могла бы даже съязвить по этому поводу, сказать что-то едкое про его детскую обидчивость. Но её мысли кружились в другом направлении: они намеренно сосредоточились на происходящем за окном, на этих медленно ползущих тучах, на том, успеют ли они закончить миссию до дождя. Вагон поезда слегка покачивало, и в этом мерном движении было что-то гипнотическое. Утахимэ незаметно вздохнула, поёжилась и плотнее запахнула воротник своего одеяния мико. Внутри поселилось холодное, липкое беспокойство — не из-за проклятия, а из-за того, что будет после. Из-за раскатов грома. Из-за молний, которые всегда заставляли её сердце пропускать удар. Она бросила быстрый взгляд на Годжо — тот всё ещё смотрел в окно, пальцы его левой руки лежали на колене и чуть заметно отбивали ритм мелодии, которую он слушал. Он казался таким беззаботным, таким далёким от её тревог. Утахимэ отвернулась и снова уставилась на горизонт, где тучи уже почти закрыли солнце. Ей хотелось, чтобы поезд ехал быстрее. Или медленнее — она уже не знала. Лесная тропинка выглядела так, будто её много лет не касалась нога человека. Камни, некогда ровно уложенные, покрылись слоем влажного мха — скользкого, податливого, пружинящего под подошвой. Местами камни вообще исчезли, провалившись в землю или утащенные корнями деревьев, и в конце концов дорожка превратилась просто в вытоптанную полоску земли, петляющую между стволами. Мрачный лес жил своей тягучей, древней жизнью. Тени здесь были не плоскими, а плотными, почти осязаемыми — они скапливались в ложбинах, тянулись длинными пальцами от каждого дерева и шевелились, когда ветер задевал кроны. Солнечные лучи пробивались сквозь листву редко и неохотно, и терялись в подлеске, не достигая земли. Тишина давила — не та пустая тишина поля, а полная, ватная, в которой каждый собственный шаг казался святотатством. Утахимэ остановилась, подняла голову и уставилась сквозь дрожащую зелень листвы в голубое небо над собой. Там, наверху, уже копились перемены — она кожей чувствовала приближение чего-то тяжёлого. — Почему ты постоянно смотришь вверх? — Годжо остановился, шёл он впереди, и теперь повернулся к ней. Его голос прозвучал громко, почти грубо на фоне этой тишины, и эхо коротко метнулось между стволами. В его тоне смешивались нарастающее любопытство и привычная язвительность. Утахимэ опустила голову, хмуро глядя себе под ноги. Вопрос повис в воздухе, и она решала: можно ли завести с ним непринуждённую беседу? Или любое слово обернётся насмешкой. Она медленно повернулась к нему, сделала шаг ближе, всматриваясь в его лицо. Он выглядел спокойным, почти беззаботным — руки в карманах, плечи расслаблены. Мысленно она отметила, что он, кажется, перестал дуться: из одного уха он даже вытащил наушник, чтобы слышать её ответ. — Сегодня обещали дождь, — спокойно ответила она, обогнала его и перешагнула через сломанную ветку — сухую, сломанную ещё позапрошлой грозой, она хрустнула под ногой как кость. Годжо удивлённо поднял бровь, хмыкнул и тут же зашагал в ногу с ней — длинные шаги, расслабленная походка. Он тоже поднял голову, повторяя её жест, и всмотрелся в ясное небо над ними. Ни облачка. Через несколько мгновений с его губ слетел смешок — короткий, с хрипотцой. — Дождь, да? — сказал он, засовывая руки глубже в карманы штанов. В его голосе снова зазвучала та самая весёлая нотка, с которой он обычно дразнил её. — Боишься намокнуть, Утахимэ? Он многозначительно пошевелил бровями, наклоняясь ближе — так близко, что она почувствовала слабый запах мятной жвачки и ещё чего-то свежего, «чистого», совершенно неуместного в этом гниющем лесу. Утахимэ ахнула, машинально нахмурилась — румянец вспыхнул на щеках, горячий и предательский. Она открыла рот, чтобы отчитать его, но Годжо перебил: — Знаешь, ты всегда можешь попросить меня прикрыть тебя от дождя. — На его лице расцвела самодовольная ухмылка, такая широкая, что стало видно краешки зубов. — Я вполне могу одолжить тебе немного своей техники. В качестве доказательства он протянул руку ладонью вверх и шевельнул пальцами — жест, который говорил: «Ну же, смелее». Подзывал, побуждал вложить свою руку в его. Утахимэ скривилась от одной этой мысли — скривилась так, будто увидела дохлую жабу. Она простонала что-то нечленораздельное, резко ускорила шаг и почти побежала вперёд, чтобы оказаться как можно дальше от него. Сзади раздался хохот — раскатистый, довольный, он разбивался о стволы деревьев и возвращался многоголосым эхом. Девушка сосредоточилась на подъёме и пути. Теперь она слушала оживлённый монолог Годжо — он рассказывал что-то про игровые автоматы, про то, как Сугуру в прошлый раз проиграл сто иен, — и иногда кивала или коротко отвечала, больше чтобы не молчать. Но когда ей на щеку упала первая капля, она вздрогнула всем телом — резко, будто её ударили. Капля была холодной, почти ледяной, и стекла по коже, оставляя мокрую дорожку. Утахимэ провела пальцами, стирая влагу, поджала губу. Мысль была одна: надо спешить. Очень спешить. А голубые глаза за тёмными линзами очков тем временем незаметно следили за ней. Годжо подмечал малейшие изменения: как она побелела, когда капля коснулась щеки; как напряглись её плечи; как она начала дышать чаще, хотя и пыталась скрыть это. Он настороженно изучал её, пока она не видела, и где-то в глубине его зрачков загорался крошечный огонёк понимания. Лес здесь был особенно густым и старым. Среди этого мшистого безмолвия дом казался не постройкой, а чьей-то забытой костной тканью, вывороченной из земли. Двухэтажное здание — крыша местами провалилась, обнажая чёрные рёбра стропил, похожие на скелет огромного животного; стёкла окон были выбиты, и пустые глазницы рам смотрели на тропу с немым укором. Крыльцо, когда-то украшенное резными балясинами, превратилось в труху — ступени прогибались под ногой с липким, чавкающим звуком, словно наступаешь на гнилое брюхо. Стены, некогда крашенные в тёмный древесный цвет, облупились и почернели от прожитых лет, покрывшись грязно-зелёным мхом, который тянулся к земле влажными прядями. Внутри пахло сыростью, гнилым деревом и чем-то сладковато-тошнотворным — запах, который задерживается в ноздрях и не выветривается. Обои свисали рваными саванами, пол был усеян битым стеклом и старыми птичьими гнёздами — сухие ветки и перья слиплись в комки. В углах натянулась пыльная паутина, такая плотная, что казалась кружевным саваном для забытой мебели. Казалось, сам воздух здесь застоялся, не пропускает звуки живого мира, оставляя только шёпот ветра в печной трубе — низкий, скребущий. Утахимэ стояла на пороге и смотрела на дом с нескрываемым беспокойством. Она нервно сканировала здание, пытаясь почувствовать проклятую энергию — но та пряталась, как змея под листьями. Рядом Годжо небрежно убирал плеер с наушниками в карман штанов, не глядя, одним движением. Закончив, он хлопнул в ладоши — громко, резко, и этот звук ударил по ушам как пощёчина. Утахимэ немного подпрыгнула на месте и бросила на него раздражённый взгляд. — Ну что, готова? Или… — он осмотрел её с ног до головы, задержавшись на плечах, которые она всё ещё обнимала, и на лице, где застыла тревога. Что-то решал про себя. — Знаешь, ты просто можешь подождать меня снаружи, пока я не закончу. Не думаю, что это будет долго. Она недовольно скрестила руки на груди — пальцы впились в предплечья — и смотрела на него хмурым, почти злым взглядом. — Это и моё задание. Я не буду стоять в стороне. Воздух между ними наполнился влажным, давящим напряжением — как перед первым ударом грома. И тут, словно подчиняясь какому-то невидимому сигналу, с неба наконец полился дождь. Сначала морось — редкие капли, которые шептали что-то по листве. Но уже через несколько секунд они стали гуще, настойчивее, и в каждой капле слышалось немое обещание скорого усиления. Вокруг Годжо проявилась чёткая, едва заметная линия — его техника активировалась сама собой, очерчивая фигуру сияющим контуром, и ни одна капля не могла его коснуться. А вот одеяние мико Утахимэ впитывало каждую каплю холодного дождя, как промокашка, и холод просачивался к телу, заставляя мурашки бежать по рукам и спине. Утахимэ незаметно обняла себя за плечи — жест, который она надеялась останется незамеченным напарником. Но разве от него можно было что-нибудь скрыть? Его губы дрогнули в лёгкой усмешке, но он ничего не сказал. — Ладно, пошли внутрь. — Голос Годжо прозвучал твёрдо, настойчиво и даже серьёзно — так резко, что Утахимэ на секунду замешкалась, забыв, что надо двигаться. А потом всё же шагнула следом, стараясь не смотреть на то, как её белые рукава темнеют от воды, и не думать о том, что будет, когда дождь превратится в ливень. С самого порога их окутал запах — старый, въевшийся в каждую щель, зловонный коктейль из плесени, гнилого дерева и чего-то сладковато-тошнотворного, от чего у Утахимэ запершило в горле. Она на секунду задержала дыхание, но воздух всё равно проник в лёгкие — липкий, тёплый, неестественный. Стены когда-то были оклеены полосатыми обоями в бордово-золотых тонах, но теперь бумага вздулась пузырями, лопнула и свисала мокрыми, склизкими лохмотьями, обнажая чёрную, трухлявую штукатурку, которая осыпалась мелкой пылью при каждом движении воздуха. Пол — крупные дубовые половицы, когда-то лакированные, а теперь покрытые слоем спрессованной грязи, битого стекла и каких-то мелких косточек, которых лучше было не рассматривать. Каждый шаг заставлял дерево жалобно взвизгивать — высокий, скребущий звук, который разносился по пустому дому и возвращался приглушённым эхом, похожим на предсмертный хрип. В гостиной, куда они вошли, всё ещё стояла мебель. Два кресла, когда-то обитые бордовым бархатом, теперь казались трупами: их обивка выедена молью и плесенью, из глубоких разрывов лезла жёлтая, спрессованная вата, похожая на разорванные внутренности. Между креслами — низкий столик на трёх ножках (четвёртая сломана), и на нём застывший пыльный силуэт, будто здесь когда-то лежала книга или чашка. В углу комнаты возвышалась высокая напольная ваза из тёмного стекла — почти чёрного, с трещинами. Она была наполнена не водой: внутри колыхалась густая, маслянистая жижа, от которой тянуло болотом и чем-то металлическим, похожим на кровь. Утахимэ инстинктивно обошла вазу по широкой дуге. Слева от входа виднелась дверь. Почти чёрная, рассохшаяся, с массивной бронзовой ручкой, покрытой зелёным налётом. Она заскрипела, стоило только прикоснуться к ней, — долгий, ноющий звук, как у старого животного. Утахимэ толкнула дверь, но та даже не шелохнулась, будто за ней кто-то держал, или сама тьма не пускала. Девушка провела ладонью по шершавому, шероховатому дереву — пальцы ощутили крошащуюся труху и влажность. Она сосредоточилась, прикрыла глаза, пытаясь почувствовать сквозь древесину малейшие колебания проклятой энергии. Внутри за этой дверью было что-то плотное, тягучее, как чёрная патока, — оно дышало, ждало. Позади послышался грохот — звонкий, дробный, с влажным шлепком. Утахимэ резко обернулась, сердце подскочило к горлу. Годжо стоял у разбитой вазы, подняв ногу, чтобы чёрная жижа из лужицы не попала на его безупречные ботинки. Осколки стекла разлетелись по полу, и один вонзился в трухлявую половицу, дрожа. Годжо поднял голову, поймал её взгляд и виновато улыбнулся — та самая улыбка, которой он обычно прикрывал полное отсутствие раскаяния. Она знала: в душе он не испытывал ни капли вины. — Упс, — сказал он с таким видом, будто случайно уронил чашку в столовой. Утахимэ закатила глаза так сильно, что на секунду стало больно. Тяжело, с хрипом вздохнула, упёрлась руками в бока, растопырив локти. Покачала головой — медленно, с чувством глубокого, почти материнского разочарования. В этот момент она чувствовала себя не студенткой магического колледжа, а недовольной матерью, которую снова доводит до стресса её чересчур гиперактивный младший, который не может пять минут не сломать что-нибудь в заброшенном доме. Лестница на второй этаж оказалась отдельным испытанием. Она была деревянной — когда-то, наверное, красивой, с резными балясинами, — но теперь перила расшатались так, что при малейшем касании начинали мелко дрожать и издавать частый, дребезжащий звук. Казалось, ещё одно усилие — и они рухнут вниз, увлекая за собой всё. Ступени покрылись зеленоватым налётом — лишайником или какой-то плесенью, скользкой, как лёд. Под лестницей чернел закуток, тёмный и сырой, откуда доносился непрерывный шепоток — не то ветер в трубе, не то чьи-то сухие губы повторяют одно и то же слово. Утахимэ старалась не смотреть туда. Поднимаясь, она чувствовала, как доски прогибаются под весом, пружинят, и в щелях между ступенями мелькали глубокие, бесконечные тени, словно снизу открывался провал в подвал, которого на первом этаже не было и не могло быть. Коридор на втором этаже оказался узким — настолько, что они едва могли идти рядом. Из-за пасмурной погоды и плотных туч за окнами он превратился в тёмный туннель, где каждый шаг отдавался глухим эхом. Из разбитых окон дуло — холодный, влажный ветер, пропитанный запахом мокрой листвы и земли. Он забирался под одежду, заставлял мурашки бежать по рукам и спине, волосы на затылке вставали дыбом. Пол устилали старые, грязные обои — они лежали кучами, покрытые многолетней пылью, такой мелкой и едкой, что от неё начинало першить в горле, а глаза слезились. Утахимэ чихнула, зажав нос рукавом. Первая комната, которую она открыла, встретила её тишиной. Ручка была ржавой, шершавой, неприятно холодной, и Утахимэ пришлось дважды повернуть её, прежде чем замок щёлкнул. Дверь отворилась с протяжным скрипом. Комната оказалась просторной — даже слишком просторной, будто её специально освободили от мебели, оставив только самое необходимое. Два больших окна выходили на лес, и на них ещё держались потрёпанные тёмные шторы — тяжёлый бархат, когда-то дорогой, теперь местами истлевший. Шторы колыхались от сквозняка, как живые. В углу возвышался шкаф — высокий, почти под самый потолок, из тёмного дерева, с резными дверцами. Лак на нём облупился крупными хлопьями, и теперь поверхность была похожа на сухую, больную кожу, готовую крошиться от малейшего прикосновения. От шкафа исходил резкий металлический запах — железо, кровь, или что-то ещё, чему нет названия. Утахимэ нервно сглотнула. Где-то в глубине сознания завопило: не открывай. Не надо его открывать. Инстинкты самосохранения кричали так громко, что у неё заломило в висках. Но, похоже, инстинкты были только у неё. Годжо, слишком дерзкий, слишком нетерпеливый, слишком самоуверенный, быстро сократил расстояние — два шага, и он уже стоял перед шкафом. Он даже не спросил. Бесцеремонно рванул дверцы на себя, и наружу вырвалось облако пыли — густое, серое, оно осело на плечах и волосах, заставило Утахимэ закашляться. Из шкафа вывалилось тряпьё — грязные, бесформенные лохмотья, когда-то, возможно, бывшие одеждой. Ничего больше. Годжо фыркнул — разочарованно, даже обиженно, — и захлопнул дверцы. Пыль взметнулась снова. Утахимэ выдохнула. Она даже не заметила, как задержала дыхание — наверное, секунд на двадцать. Лёгкие горели. Она потянулась рукой к груди, нащупала под тканью быстрый, сумасшедший ритм собственного сердца и поняла, что колени немного дрожат. Она посмотрела в окна. На улице уже вовсю шёл ливень. Капли барабанили по стёклам с ритмичным, настойчивым звоном, и этот звук отражался от голых стен, заполняя комнату пульсирующим шумом, заглушая даже собственное дыхание. Годжо устало простонал — этот звук был больше похож на каприз ребёнка, которого заставили убирать игрушки. Он развалился на старом диване, стоявшем у противоположной стены. Диван издал протяжный, жалобный скрип — все его пружины, наверное, застонали одновременно. Годжо раскинул руки на спинке, запрокинул голову, и его голубые глаза уставились в потолок, где в трещинах собиралась паутина. — Я ничего не чувствую, — напряжённо сказала Утахимэ, подходя к нему. Она встала напротив, скрестив руки на груди, и оглядывалась по сторонам. Энергия проклятия — она должна быть здесь. Но её словно забили грязью, спрятали. Годжо неоднозначно хмыкнул — низкий, горловой звук. Утахимэ посмотрела на него, пытаясь понять, о чём он думает. Его лицо было непроницаемым, расслабленным, почти скучающим. — Конечно не почувствовала, — ответил он через мгновение, не отрывая взгляда от одной и той же точки на потолке. Голос был ровным, даже ленивым. Утахимэ нахмурилась, собираясь с духом. Она уже приготовилась услышать очередную колкость — о том, какая она слабая, невнимательная, как плохо чувствует проклятую энергию. Но он не сказал ничего. Вместо этого он медленно поднял руку и вытянул палец, указывая в угол, куда смотрел всё это время. Девушка проследила за его жестом. Её глаза округлились, зрачки расширились, дыхание остановилось. Там, в углу, висело оно. Словно паук, скорчившееся тело занимало всё пространство от пола до потолка. Конечности, искажённые, неестественно длинные, были раскинуты в разные стороны — одна упиралась в стену, другая в потолок, третья и четвёртая поджаты к тощему животу. Пальцы с заострёнными, грязными когтями скрежетали по обоям и штукатурке, оставляя за собой рваные, чёрные полосы, из которых сыпалась труха. Само тело было худощавым, почти прозрачным, как мумия: кожа серого, землистого цвета, местами порванная, и из разрывов торчали рёбра — гладкие, белые кости без капли крови. Из ран ничего не текло, будто внутри это существо было пусто, выскоблено, как тыква перед Хэллоуином. Шея была свернута под неестественным углом — так, чтобы голова висела, слегка покачиваясь в такт движению воздуха из разбитого окна. Тёмные, редкие волосы, грязные и засаленные, падали спутанным водопадом, закрывая половину лица, но не скрывая главного. Глаза. Они были широко открыты — жёлтые белки, крошечные чёрные зрачки, которые двигались. Зрачки следили за каждым движением Утахимэ, за каждым её шагом, за тем, как она дышит. Следили без моргания. Холодный страх пополз по спине Утахимэ — медленно, как чья-то мокрая ладонь. От затылка к лопаткам, от лопаток к пояснице. Она отступила на шаг назад, потом ещё на один — под подошвой хрустнуло стекло, и звук показался оглушительным. Она сглотнула нервный комок в горле, он не проглатывался, и пришлось сделать усилие. Вдох. Выдох. Взять себя в руки. Но пальцы всё равно дрожали. — Не спугни его, — тихо сказал Годжо. Он медленно, почти лениво встал с дивана — диван жалобно скрипнул, отпуская его. Годжо отряхнул одежду от пыли, поправил воротник. Его лицо было спокойным, даже скучающим, но Утахимэ знала: это не настоящая скука. Это хищная сосредоточенность. Она посмотрела на него, готовая в любой момент поддержать атаку, — ноги расставила, центр тяжести сместила вперёд, правую руку сжала в кулак, готовясь призвать свою технику. Проклятие почуяло неладное. Оно резко дёрнулось — все четыре конечности разом, как у паука, которого тронули палкой. Из его горла вырвался звук: не шипение, не рык, а что-то среднее между скрежетом металла и влажным кашлем. Оно практически напрыгнуло для атаки — тело оторвалось от стены и полетело в их сторону, раззявив пасть, полную жёлтых, сломанных зубов. Годжо не дрогнул. Он резко, но плавно встал перед Утахимэ — так, что она вдруг оказалась за его спиной, за этой почти черной тканью пиджака, за запахом его одеколона. Одной рукой он отодвинул её назад, почти грубо, а другую выставил вперёд. Пальцы сомкнулись на сломанной шее существа — и надавили. — Привет, — сказал седовласый маг, сжимая пальцы чуть сильнее. Он улыбался — не широко, а одними уголками губ, и в этой улыбке было что-то пугающее. Проклятие забилось. Оно размахивало конечностями — когти скрежетали по воздуху, по плечам Годжо, но везде натыкались на невидимую преграду, на ту самую линию бесконечности, которую создавала его техника. Когти не доставали до тела. Ни один не достал. Секунда — и громкий хруст разорвал тишину комнаты, как кто-то сломал ветку молодого клёна под ногой. Тело проклятия обмякло и упало на пол с глухим, влажным шлепком. А голова — вместе с куском шеи — осталась в руке Годжо. Он даже бровью не повёл. Даже дыхание не сбилось. Утахимэ смотрела на это с нескрываемым ужасом. Паника нарастала, подкатывала к горлу жёлчью. Она видела проклятий и раньше. Она убивала их. Но хладнокровие, с которым Годжо свернул шею существа — существа, которое секунду назад казалось воплощением кошмара, — пугало её больше, чем сам монстр. Иногда человек перед ней действительно мог пугать. Она видела, как Годжо откинул голову проклятия в сторону — та, с глухим, мокрым шлепком, ударилась о стену, оставив чёрное маслянистое пятно, и покатилась по полу, вращаясь и рассыпаясь в воздухе чёрной пеленой, как дым от костра. — Ну всё, можно возвращаться, — сказал он. Голос был лёгким, будто ничего не произошло. Он даже присвистнул — короткую, бодрую мелодию — и развернулся к выходу из комнаты, засунув руки в карманы. Половицы под его ногами скрипели в ритме шагов. Утахимэ застыла на месте. Она смотрела на останки существа, которые потихоньку исчезали: сначала растаяли пальцы, потом руки, потом туловище, и наконец, от чёрного пятна на стене не осталось ничего. Только запах — металлический, сладковатый — ещё держался. — Утахимэ. — Она вздрогнула от своего имени. Обернулась. Годжо стоял в дверях — чёрный проём, его белые волосы почти светились на фоне тьмы. Он смотрел на неё выжидающе, с лёгким прищуром. — Пойдём, или ты хочешь провести ночь в этом доме? Она не ответила. Только кивнула и поспешила за ним, чувствуя, как всё ещё дрожат пальцы, а где-то под рёбрами ноет, ноет от того, какой он — такой невозмутимый, такой быстрый, такой чужой в своей хладнокровной расчётливости. Холодный дождь холодил её кожу, пока она стояла на пороге дома и смотрела вдаль. Тяжёлые капли с влажным шлепком падали на землю, мгновенно сливаясь в лужи, и впитывались мокрыми, расползающимися пятнами в её одежду — ткань намокала, тяжелела и липла к телу, принося с собой липкий, пробирающий до костей холод. Шум дождя становился сплошным, монотонным, всепоглощающим. Он заглушал мысли, собственное дыхание, даже голоса внутри головы. Слышался только этот мощный, шипящий аккорд тысяч струй, бьющих по крыше, по листве, по разбитым стёклам. Казалось, мир сжался до одного звука. Воздух превратился в водяную взвесь, в плотный туман из мельчайших брызг. Всё вокруг виделось словно сквозь мутное, заплаканное стекло: очертания деревьев плыли, расплывались, превращаясь в нечёткие зелёные пятна, и невозможно было понять, где кончается ствол и начинается небо. Пузыри на лужах лопались с едва слышным «чвок» — они не успевали даже надуться, их тут же разбивали новые, беспощадные капли. Запах. Озонистая свежесть грозы, тяжёлый, влажный аромат мокрой земли и бьющей по камням воды. Он бил в нос, пьянил, заставлял ноздри трепетать, и в этом запахе было что-то первобытное, напоминающее о том, как маленькая Утахимэ пряталась под одеялом, зажимая уши ладонями. Но она слишком хорошо знала, что будет дальше. Звук сломанных костей — тот самый, чёткий и сухой, — всё ещё звенел в её воспоминаниях, накладываясь на шум ливня. — Придётся переждать, пока дождь стихнет, — спокойный тон Годжо сквозил небольшой лёгкостью и даже какой-то скрытой грустью. Утахимэ не смотрела на него, точно зная, что его волосы остались в полном порядке — сухие, как и одежда, — чего никак нельзя было сказать о ней. Она чувствовала, как по спине течёт холодная вода, как отяжелели подол и рукава. — Сколько придётся ждать? — с грустью произнесла она, всё ещё всматриваясь сквозь зелень леса. Дождь завесой скрывал горизонт, и казалось, что этот серый, мокрый мир никогда не кончится. Парень протяжно хмыкнул, обдумывая ответ. Он даже не поёжился под ветром. — Может, час, может, больше. Не знаю. — Он пожал плечами — слишком расслабленный, слишком спокойный. Такой ненапряжённый, в отличие от неё. Его безмятежность начала её бесить, но страх был сильнее раздражения. Резкий звук — тяжёлый и раскатистый, тот самый звук, который заставлял её напрягаться каждой клеточкой, — прокатился по небу, утопая где-то вдалеке. Он нарастал, как каменный обвал, и Утахимэ резко втянула воздух, развернулась и почти побежала обратно в пустой дом. Теперь он казался ей убежищем — всё ещё пугающим, шатким, пропахшим смертью, но лучшим из возможных. Лишь бы под крышей. Лишь бы не под открытым небом. Она чувствовала, как пульс отдаётся болезненной пульсацией в висках, принося с собой ноющую, нарастающую боль, которая сжимала голову словно тисками. Руки начали трястись — мелко, противно, неудержимо. Чтобы скрыть это, она сжала их в кулаки, но ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы, а дрожь не прекращалась. Она не думала, когда поднималась по лестнице на второй этаж, в уже знакомую комнату. Ступени поскрипывали под её мокрыми ногами, перила качались, но она не замечала ничего, кроме стука собственного сердца. Комната всё ещё пахла сыростью и затхлостью, от проклятия не осталось и следа, но даже если бы оно вернулось, Утахимэ не обратила бы внимания — её сознание было занято другим. Она резко остановилась на пороге, только сейчас вспомнив о том, кто был за её спиной. Годжо, следовавший за ней в двух шагах, чуть не врезался — она услышала, как он выдохнул, и ощутила его тепло за плечом. Утахимэ развернулась на пятках, лицо её стало серьёзным, почти каменным, но нервный пот уже скатывался единой капелькой по виску, и она знала, что он видит это. Она откашлялась, пытаясь придать голосу стальные нотки, но в горле запершило. — Найди себе другую комнату, — сказала она, стараясь скрыть дрожь. Голос всё равно сорвался на высоких нотах. Годжо возмущённо ахнул — искренне, даже с ноткой театральной обиды. — Что? Ты серьёзно? — Он наклонился ближе, засунув руки в карманы, и навис над ней, закрывая свет из коридора. Его тень упала на её лицо. — Просто сделай, как я прошу, — она стала нервно царапать большим пальцем указательный — короткие, резкие движения, — пытаясь хоть чем-то унять дрожь и волнение. Плечи напряглись, когда вдалеке за окном послышался очередной раскат грома — глухой, ворчащий, он прокатился где-то над лесом. Годжо смотрел на неё оценивающе, точно понимая, что тут что-то не так, видя её напряжение, граничащее с испугом. Его губы чуть приоткрылись, но он не улыбался. — Мы вполне можем усидеть в одной комнате, — настаивал он, и в голосе впервые за день прозвучало что-то мягкое. — Годжо, ты… Резкая вспышка за окном — и на долю секунды мир превратился в негатив: все тени стали белыми, выбеленными, а свет — черным, и это вывернутое наизнанку пространство окрасилось в жуткие, неестественные тона. Мгновение тишины — той самой, которая бывает только перед ударом. А потом на землю обрушился не просто раскат. Это был удар. Он обрушился так, что задрожали уцелевшие стёкла, в груди что-то болезненно сжалось, а пол под ногами словно сделал короткий, тошнотворный кульбит. Звук не затихал долго — он перекатывался, грохотал, шептал, снова набирал силу и уходил за горизонт, оставляя после себя звон в ушах и липкий, холодный пот на спине. Лицо Утахимэ побледнело настолько, что даже губы потеряли цвет. Глаза округлились, и в них плескался не просто страх — ужас, тот самый, первобытный, который не контролируется разумом. От напряжения в уголках глаз выступили маленькие, влажные слезинки, но она даже не моргнула. Сердце в груди сжалось в тугой комок, и на секунду ей показалось, что она сейчас задохнётся. Самое постыдное — всё это происходило перед Годжо Сатору, который даже бровью не повёл, когда раздался грохот грозы и раскат молнии. Он стоял, чуть склонив голову набок, и смотрел на неё с выражением, которого она не могла прочитать. А потом на его лице медленно начало появляться понимание — сначала в глазах, потом в том, как дрогнули уголки губ. Тот самый огонёк узнавания. — Утахимэ, ты что… — он делал паузы между словами, осознавая происходящее, и в этот момент за окном пронеслась новая молния — такая яркая, что на мгновение стало видно каждую трещину на потолке. Грохот раската пронзил кости Утахимэ, ударил по позвоночнику, и она, не выдержав, вбежала в комнату, с силой плюхнулась на диван — пружины жалобно взвыли — и зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули искры, а голова заныла от напряжения. Ладони она прижала к ушам, сдавив их так, что стало больно, но даже сквозь пальцы прорывался гул дождя и низкое, ворчащее эхо грома. Всё. Он всё видел. Теперь он знал её постыдный секрет. Ещё с детства она не любила дождь и грозу. Она вспомнила, как была маленькой: тёмная комната, одеяло, натянутое до подбородка, зажатые уши, и она шепчет сама себе «скоро пройдёт, скоро пройдёт». И вот сейчас она снова чувствовала себя той перепуганной девочкой, а не магом, изгоняющим проклятия. Утахимэ поджала ноги ближе к себе, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом, прячась от любопытных, насмешливых — как ей казалось — глаз Годжо. — Ты боишься грозы, — сказал он. Не спросил, а именно констатировал факт, и в его голосе не было насмешки. Только удивление и что-то ещё, очень похожее на осторожность. Он оставался на месте, не двигаясь, как будто боялся спугнуть дикое животное. — Заткнись! — Она не подняла головы, но голос её сорвался в крик — хриплый, с рыдающими нотками. Паника от осознания, что теперь у него будет ещё один повод насмехаться над ней, накрыла её с головой, как та самая грозовая туча. Она чувствовала себя загнанной в угол — этой чертовой грозой, этим нахальным парнем, собственной слабостью. — Просто уйди. Хоть раз сделай так, как я прошу, — добавила она уже тише, и в конце фразы голос предательски дрогнул, срываясь в слабый всхлип. Комната наполнилась настойчивым звуком дождя снаружи. Капли барабанили по подоконникам, по разбитым стёклам, по железным сливам — ритмичный, бесконечный звон, от которого мурашки бежали по коже, как мелкие насекомые. Вдалеке слышались раскаты грома и блеск новых молний — Утахимэ вздрагивала при каждой вспышке, даже не видя её, а только чувствуя, как воздух становится плотнее. Она вжалась в спинку дивана ещё сильнее, почти слившись с гнилой обивкой, пытаясь стать маленькой, незаметной, чтобы этот кошмар прекратился. Дыхание сбилось, плечи тряслись мелкой дрожью — как листья на ветру, как осина на холоде. Явный страх затуманил её разум. На секунду Годжо показалось это даже забавным: девушка, повидавшая столько всего за свою жизнь, сидит и трясётся от страха из-за какой-то грозы. Обычно он любил подкалывать её — за неуверенность, за строгость, за то, как она краснела, когда он подходил слишком близко. Он мог бы сейчас пошутить. Мог, как обычно, подразнить и высмеять её детскую фобию, назвать её маленькой трусихой, сравнить с перепуганным котёнком. Слова уже вертелись на языке — лёгкие, острые, привычные. Но его губы были плотно сжаты в тонкую линию. Пальцы сжимались и разжимались сами по себе, от сковавшего его странного напряжения — не боевого, не магического, а какого-то другого, идущего из глубины груди. Он смотрел на неё — на эту сжатую в комок фигуру, на трясущиеся плечи, на то, как она прячет лицо от него, от мира, от грозы. И вдруг понял, что не хочет её дразнить. Даже наоборот: он хотел как-нибудь успокоить её, убрать этот страх, сделать так, чтобы она перестала дрожать. И это желание было таким сильным и неожиданным, что Годжо Сатору, сильнейший маг современности, растерялся. В комнате было тихо, если не считать звуков за окном — дождь всё ещё барабанил, но уже не с той яростной силой, а скорее устало, монотонно, как заводная игрушка на последнем издыхании. Утахимэ даже на мгновение подумала, что Годжо наконец-то послушался её и оставил в покое. От этой мысли её сердце странно сжалось — не от облегчения, а от чего-то другого, более липкого и тревожного. Она с детства привыкла справляться со своим страхом в одиночку, прятаться под одеялом, зажимать уши и ждать, пока небо успокоится. Но сейчас, когда этот чудной седовласый парень, возможно, ушёл, оставив её одну в тёмной комнате заброшенного дома, под кожей возник зуд — неприятный, настойчивый, как тысяча мелких иголок. Ей хотелось, чтобы он остался. И это желание пугало её едва ли не больше, чем гром снаружи. Она приподняла голову, чтобы проверить, и в этот момент встретилась с его пристальным взглядом. Он не ушёл. Он стоял там же, у стены, и смотрел на неё — слишком серьёзно, слишком внимательно. Брови, чуть нахмуренные, сошлись на переносице, челюсть плотно сжата, так что под скулами обозначились тугие желваки. Она не привыкла видеть его таким. Годжо всегда был для неё воплощением беззаботной наглости — ухмылка, ленивый взгляд, шутки не в тему. А сейчас он выглядел так, будто решал что-то очень трудное. Он резко дёрнулся, будто очнулся от своих мыслей, и быстро направился к окнам. Его движения были резкими, почти нервными — такими она их никогда не видела. Он схватил остатки когда-то роскошных бархатных штор — тяжёлая ткань, выцветшая и истлевшая, — и рывком задёрнул их, закрывая разбитые рамы от серого неба. Комната погрузилась в густой, почти осязаемый мрак. Только редкие вспышки молний проскальзывали сквозь дыры в шторе — на мгновение освещали лицо Годжо, выхватывая из тьмы острые скулы и блеск глаз, а потом снова гасли, оставляя после себя цветные пятна на сетчатке. Утахимэ подняла голову выше, провожая его взглядом. Годжо развернулся и стал подходить к ней, и тут она заметила, что он снимает пиджак — медленно, не глядя, одной рукой, точно это было самым обычным делом в мире. Она удивлённо открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Что происходит? Зачем он это делает? В голове пронеслась десятка два предположений, и каждое было абсурднее предыдущего. Она уже хотела спросить, но парень сел на диван рядом с ней — пружины издали протяжный, жалобный скрип, словно мебель удивилась не меньше, чем Утахимэ. Он взял свой пиджак, ещё хранивший тепло его тела, и накинул ей на плечи. Ткань оказалась мягкой, чуть прохладной снаружи, но изнутри от неё исходило остаточное тепло — сухое, живое, пахнущее одеколоном и чем-то неуловимо его. Щёки Утахимэ вспыхнули мгновенно — она чувствовала, как жар разливается по лицу, добирается до ушей и даже до шеи. Секунду она просто смотрела на него широко раскрытыми глазами, пытаясь осознать происходящее. Он снял свои солнцезащитные очки. Тёмные линзы, всегда скрывавшие его взгляд, теперь лежали на его раскрытой ладони, и Утахимэ впервые за долгое время увидела его глаза без преграды — яркие, неестественно голубые, почти светящиеся в полумраке. Он опустил взгляд на очки, потом перевёл его на неё. — Вот, — его голос звучал тихо, почти шёпотом, и в этой тишине после грозы каждое слово казалось слишком громким. Он нежно поднёс очки к её лицу — пальцы его дрогнули, когда он поправлял дужки, — и надел их на неё. На секунду ей показалось, что и на его щеках проступил слабый румянец, но тут же перед глазами всё потемнело. Линзы оказались такими тёмными, что мир исчез — остались только звуки: её дыхание, его дыхание, глухой стук дождя. Она знала со слов Сёко, что линзы в очках Годжо сделаны специально слишком тёмными, почти непроницаемыми, но она никогда бы не подумала, что они будут напоминать ей самый тёмный угол, в который она когда-либо всматривалась, — угол, где нет ничего, кроме тишины и покоя. Она вздрогнула, когда почувствовала, как его пальцы коснулись её ушей и прядей волос. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по коже побежали мурашки — совсем не те, что от страха, а другие, тёплые, путающие. Он нерешительно провёл пальцами по её волосам, убирая выбившиеся пряди, и это движение было таким непривычно мягким, что у неё перехватило дыхание. — Что... Зачем ты делаешь это? — Она не узнала свой голос. Он был тихим, хрипловатым, почти шёпотом — сорванным то ли от страха, то ли от чего-то другого, чему она боялась дать имя. Но он точно услышал. — Просто потому что, — ответил он, и в этот момент Утахимэ почувствовала, как что-то прикладывают к её ушам. Это были его наушники — прохладный пластик, гладкий и непривычный, создавал резкий контраст с его тёплыми пальцами, всё ещё касавшимися её кожи за ушами. А потом заиграла музыка. Она никогда не задавалась вопросом, какую музыку предпочитает Годжо. В её представлении он слушал что-то резкое, агрессивное, с быстрыми битами — под стать его характеру. Но из наушников лилось нечто совсем иное: мелодичное, лёгкое, с переливами струнных и мягким, успокаивающим ритмом. Эта музыка обволакивала, заглушала звуки грозы, стирала границы между мраком комнаты и темнотой за очками. Мир сузился до этого звука и до тепла, исходящего от человека рядом. Последним штрихом, окончательным потрясением стало то, что он уложил её к себе на колени. Осторожно, почти бережно, поддерживая за плечи, чтобы она не упала. А потом его рука легла ей на спину и начала медленно, в успокаивающем ритме поглаживать — широкими, ровными движениями, от лопаток к пояснице и обратно. И от этого прикосновения страх, сжимавший её внутренности, начал таять, словно снег под весенним солнцем. Тихий и неожиданно нежный момент между ними был странным — слишком интимным для тех бурных перепалок, которыми обычно были наполнены их разговоры. Его искренность сбивала с толку. Именно из-за его поступков — пиджак, очки, наушники, колени — весь её страх ушёл куда-то на задворки сознания, освобождая место для других чувств. Она начала анализировать действия Годжо, их значение, и от этого анализа голова шла кругом. Мелодичные звуки струнной гитары в песне будто отражали ритм её сердцебиения — такое лёгкое, но настойчивое, частое. Щёки Утахимэ всё ещё горели, и чтобы скрыть это, она поерзала на его коленях, нашла удобное положение и прижала согнутый кулак к губам, слегка прикусив кожу. Это маленькое привычное движение помогало ей собраться с мыслями, но сейчас мысли отказывались собираться. Обычно, если Годжо предлагал ей помощь, это всегда было с язвительностью, с небрежным упоминанием о её слабости как мага. Просить его о помощи для Утахимэ было ударом по самооценке и гордости — это значило признать, что она не справляется, что ей нужен этот наглый, самовлюблённый парень. Его выходки — такие назойливые, такие надоедливые — могли только злить её, и за этой стеной раздражения было почти невозможно рассмотреть его истинные намерения. А сейчас, чувствуя его тёплую руку на спине и остаточное тепло от его пиджака, который всё ещё лежал на её плечах, Утахимэ невольно подумала, что иногда принимать его помощь может быть даже приятно. И эта мысль была пугающей — совсем не потому, что он мог бы насмехаться над ней потом, а потому, что ей это нравилось. Ей нравилось, как его пальцы гладят её сквозь ткань. Ей нравился его запах. Ей нравилось, что он не ушёл. Дождь за окном стал стихать. Сначала исчезли резкие, хлесткие порывы, потом барабанная дробь по подоконнику превратилась в редкие, одинокие капли, а затем и они сошли на нет, оставляя после себя только влажную тишину. Влажный запах мокрой земли и озона просачивался сквозь щели в рамах, напоминая о только что пережитой стихии. Даже сидя в комнате, можно было заметить, как на полу возле окон стали формироваться тёмные лужицы, а шторы — те самые, что он наспех задёрнул, — потемнели ещё сильнее от влаги, сочившейся из разбитых стёкол. Тишина, нарушаемая лишь лёгким, ровным сопением девушки на его коленях, была умиротворяющей. Она приносила странный покой и приятное, почти щекотное покалывание под кожей. Годжо посмотрел на Утахимэ — она тихо уснула. Её лицо, обычно такое напряжённое или раздражённое, теперь было расслабленным, почти детским. Дыхание ровное, спокойное, ресницы чуть подрагивают во сне. Ему не хотелось будить её. Она выглядела такой маленькой, такой незащищённой — совсем не похожей на ту строгую мико, которая отчитывала его за опоздания. Он провёл рукой по её скуле, убирая пряди волос, упавшие на лицо. Волосы в тот момент напомнили ему шёлк — такие мягкие, гладкие, скользящие между пальцев. Она немного дернулась, когда его кожа коснулась её щеки, но лишь слегка нахмурилась во сне, а потом снова расслабилась, доверчиво прижимаясь щекой к его колену. Щемящее чувство возникло в его груди — то самое, которое он не знал как называть. Оно разливалось теплом по телу, поднималось к горлу, и от этого ему хотелось рвать на себе волосы, потому что он не знал, что с этим делать. Взгляд голубых глаз невольно скользнул к её приоткрытым губам — чуть влажным, чуть припухшим от того, что она прикусывала их во сне. Он сглотнул. Годжо Сатору не привык испытывать что-то подобное к этой девушке. Они всегда были на ножах, она всегда злилась, он всегда дразнил. И вдруг — это. Единственное решение, которое пришло ему в голову, было таким же идиотским, как и всё, что он обычно делал: он шлёпнул себя свободной рукой по лицу. Звонко, со всей дури. Пощёчина обожгла щёку, и боль немного прояснила сознание. Из-за резкого движения он дёрнулся, и Утахимэ зашевелилась, просыпаясь. Она приподнялась, очки низко сидели на кончике носа (она даже не заметила, что так и не сняла их), один наушник выпал из уха и теперь болтался на проводе, покачиваясь из стороны в сторону. Она сонно зевнула — по-детски, прикрывая рот ладошкой, — а потом огляделась. Её взгляд остановился на Годжо. Он сидел с рукой, прижатой к покрасневшей щеке, надул губы и недовольно смотрел куда-то в угол, избегая её глаз. Щека у него горела, и на ней уже проступал отпечаток его же пальцев. Она удивлённо наклонила голову набок, пытаясь понять, что здесь произошло. Он что, сам себя ударил? Годжо цокнул языком — раздражённо, нетерпеливо — и быстро встал с дивана, едва не сбросив её с колен. Он направился к двери, засунув руки в карманы брюк, — движения снова стали резкими, почти грубыми. — Дождь закончился. Пойдём, — его голос звучал недовольно и слишком громко для этой тихой комнаты. О его истинном смущении говорили лишь пылающие красным уши — она заметила их, когда он проходил мимо окна, и на секунду ей стало легче. Значит, не одной ей было неловко. Утахимэ сглотнула. Его пиджак всё ещё был накинут на её плечи, тяжёлый и тёплый, а очки так и болтались на кончике носа — она поправила их, но не сняла. Один наушник продолжал висеть, из другого всё ещё звучала тихая, успокаивающая музыка. Она смущённо закуталась в пиджак, вдыхая знакомый запах одеколона — свежий, чуть горьковатый, с нотками цитруса и дерева. Он был прав: дождь закончился, и снаружи уже не было слышно ни раскатов, ни молний. Но её сердце всё ещё волнительно стучало в груди в такт мелодии из его плеера — быстро, неровно, сбивчиво, будто обещая что-то большее, чем просто конец грозы и возвращение в колледж.