Часть 1

В одной деревне, на самом краю, у озерка с пиявками и лягушками, жила-была одна совершенно обычная ведьма. Не то, чтоб жила – приезжала на выходные поведьмачить, болезнь наслать на кого плохого, урожай погубить у вора-душегуба, приворот-отворот сделать, словом, занималась ведьма совершенно обычными для ведьмы делами, козней особо не строила, себя в обиду не давала, судьбами людскими не интересовалась. Как и водится, ведьма была на внешность препротивная, с бородавками на длинном носу, носила тряпье, куталась в шаль и варила ведьмовские варева на корешках и травках, визгливо и зловеще хохотала, пугая ворон и местных зевак-ребятишек, топала ногами и вопила колдовские заговоры на каком-то непонятном языке. Разве что на метле не летала – высоты боялась, да и на удобной иномарке ездить все ж считала лучше. Местные деревенские давно привыкли к ведьме, внимания не особо обращали на то, что творилось за резным заборчиком в старой избушке. Бывало, конечно, зайдут, совета спросить, крема от веснушек взять или поплакаться на неразделенную любовь, а потом, уйдя с легким сердцем, возвращались, несли яиц, молока, хлеба домашнего или курицу черную – в оплату, значит. Не брала ведьма деньгами, говорила, что дар ее пропадет. Не бедствовала ведьма и не жила богато, так, средне жила, как все. В городе макияжем бородавки свои замазывала, красоту наводила, а если не хотела, то мороком укрывалась, чтоб людей не пугать, на работу ходила, заправляла страхованием жизни и имущества, по вечерам в фитнес-клуб хаживала, по салонам красоты раз в месяц гуляла, масочки там импортные корейские вместо привычных травок и припарок делала, гели-лаки на коготки острые, сауной и криокамерами не брезговала вместо купания нагишом на рассвете колодезной водой или настоящей русской банькой в воскресный день. Обычной ведьмой была, словом. Современной. Но праздники-шабаши ведьмовские почитала. И вот как-то раз на Купалу, в жаркий день посреди рабочей недели приехала ведьма в деревню – готовиться колдовать, страхи напускать, лечить-калечить, варева варить, травы заговаривать, чтобы к полуночи начать пляску, чтобы ни одна душа из дома носа высунуть не смела. День готовилась ведьма, травы заветные рвала в ближайшем лесу, воду колодезную студеную шептала-заговаривала, мази-снадобья колдовские варила. Заодно и машину с дороги помыть успела, окна почистить, огород прополоть – все сама, больше-то некому. Одинокая была ведьма. И приготовилась ведьма к полуночи, скинула тряпье и шали, умылась-окатилась водой ледяной колодезной и стала красавицей – глаз не отвести. Кожа белая, грудь полная, бедра тяжелые, глаза распутные колдовской огонь мечут, губы розовые в усмешке кривятся – сейчас бы и на метлу да ввысь! Принялась скакать-прыгать по дому, вопить-хохотать громко, деревенских пугать, над домом тучи разгонять, звезды смехом мыть, месяц молодой стыдливо краснеть. А тут как на беду мужик ехал мимо деревни, мотор у машины заглох, он и остановился. Стучал-просил мужик местных – никто не открыл, никто не помог. Все забоялись ведьминого времени бесовского, черного. А ночью страшно, в лесу волки воют, в озере вода серебрится, над домами совы летают, мыши летучие – жуть жуткая, страх страшный! И хохот в крайнем домике зловещий раздается – душа от такого хохота стынет, ноги подкашиваются. Бежать бы мужику, да некуда – до города семь верст хлебать, машину импортную жалко, а телефон связи не ловит. Так и пропадать бы, будь дух слаб, да не сробел мужик, поднялся на крыльцо, воплей леденящих не испугался, постучал в дверь, попросился приютить или ж позвонить от хозяюшки. Распахнулась дверь, выбежала ведьма нагая – мужик и попятился от неожиданности. А ведьма шумит, глазищами сверкает, ворон и сов на него напускает, велит клевать, пугать, сверху дождем поливает, громом гремит, молниями сверкает - ужасы да и только. Русалки-мавки из озера поднимаются, к мужику руки призрачные тянут, на дно топкое утащить хотят, огни лесные заманивают в чащу, к волкам вести хотят, души да черти стонут, шалят, адовы пытки сулят. Но не обратил внимания мужик ни на сов, ни на ворон крикливых, ни на дождь с тучи черной, ни на молнии, не взглянул на русалок-мавок – красавиц писаных, не наложил крест от чертей окаянных и душ, душегубами замученных – на ведьму засмотрелся, залюбовался. Очень уж хороша оказалась чертовка. Принялась тут ведьма преображаться – посерела, съежилась кожа белая, запали щеки румяные, поседели волосы рыжие, поблекли, бельмами затянулись глаза яркие, похудела вся, сгорбилась, шамкает ртом беззубым, проклятья выкрикивает, хохочет-пугает, а мужик все не боится, улыбается ей приветливо, глаз отвести не может, как будто и не видит ни кожи старой, ни бельм, ни костей выпирающих. Поздоровался мужик, представился, Иваном назвался, обратился к ведьме ласково да уважительно, испросил разрешения позвонить своим в городе, чтобы подмогу прислали или ж переночевать в ночь колдовскую, ежели хозяюшка разрешит. Замолчала ведьма, стихли хохоты, громы-молнии, улетели совы-вороны, черти с русалками-мавками хороводы принялись водить, лесными огоньками играть, на парочку переглядываться, шутить. - Ты один такой не испугался, - молвила ведьма, обернувшись красавицей. – Заходи, коли смел такой, заночуй, позвони своим. И зашел мужик, да принюхался – колдовским огнем чудо-печь горит, на огне том варево кипит-булькает, запах ноздри забивает. - Неужели зелье варишь? – спрашивает. Зашумела-засмеялась ведьма, руками на котел махнула, морок сняла. - Ужин готовлю! – хохочет. – Хоть Купальская ночь, а я ж за день не поела толком. Суп у меня тут, жаркое, пироги с картошкой. Угощайся. Ну, и сел мужик, и поужинал, с ведьмой-красой умные беседы всю ночь вел, поутру уехал с друзьями, но номер телефона взял, не забыл. Навестить, отплатить за добро обещал. Ночь прошла, поехала ведьма в город, работу работать, за день отгула наверстывать, а у самой думы тяжелые – хоть порчу на всех наводи. Тошно одной-то, горестно. Мужик Иван все вспоминается, в каждом прохожем мерещится, ночью спать не дает, чудится. Затосковала ведьма, пригорюнилась, память девичья подвела – не взяла телефон у Ивана, свой только дала, а он и не звонит, не вспоминает. На работе босс лютует, премии грозит лишить за невыполнение планов, дома Интернет забарахлил, у машины колесо спустило – кругом беда. С горя-тоски даже заболела ведьма. Сил не нашла травки варить, зелья пить – купила в аптеке таблеток-порошков, вместо заговоров да проклятий аннотации читала, ругалась на цены высокие. Совсем расклеилась ведьма, посерела вся, поникла, а как невмоготу стало – вызвала скорую. В халат закуталась вся, шаль сверху накинула, волосы в пучок затянула – кто угодно ведьмой бы и в глаза назвал. Тут приезжает врач, открывает ведьма ему дверь, а там… Иван стоит! Поздоровался с пациенткой, в квартиру прошел – не узнал. Вымыл руки, разложил сумку с лекарствами и фонендоскоп вытащил. - Дышите, - говорит. А худо ведьме, горько, грудь давит, глаза печет, от обиды сердце заходится. - Не узнал ты меня, - говорит. - Узнал, - отвечает мужик, - но сперва дело сделаю, на ноги тебя поставлю, а потом и сам на одно колено встану. Чудо было то или врач хорош, но выздоровела ведьма быстро, за неделю поправилась от хвори-тоски, разрумянилась, похорошела пуще прежнего – и влюбилась, и в себя влюбила, колдовка. Было ль, не было это все – кто же скажет? Только сыграли свадьбу Иван-мужик с ведьмой своей по осени, вместе зажили, в деревню на выходные ездили. Иван дом чинил, ведьма обед варила, колдовала с травками-снадобьями, Иван дрова колол, ведьма просителей принимала, ворожила. Многим помогли, многих вылечили от хворей телесных и душевных, долго жили, сыновей да дочерей вырастили, знания свои им передали. Дочери в медицинский университет пошли, по отцовским стопам, а сыновья ведьмаками заделались, в свободное от работы в полиции время ворожили-колдовали, порчу на нарушителей закона напускали, привороты-отвороты делали, наказывали и помогали, никому не отказывали, если просил кто. Никто и не узнал, куда пропали Иван с ведьмой своей по старости. Одни говорили, улетели, мол, на метле верхом, другие клялись, что духами стали, по земле теперь ходят, кому помогают, кого наказывают. А о правде только дети-внуки знают. Да все равно никому не скажут.