Часть 1. подход

‎Я родилась в городе, которого нет на картах. Не в том смысле, что его стёрли с лица земли. В том смысле, что о нём никто не вспоминает. Серая точка между Екатеринбургом и Пермью, где единственное предприятие закрылось, когда мне было десять, и с тех пор жизнь там превратилась в выживание. ‎Нас было четверо: я, мать, отчим и его брат. Мы жили в двухкомнатной квартире, где стены пропахли дешёвым табаком, а полы скрипели так, будто домой заходил кто-то чужой. Отчим пил. Брат отчима пил ещё больше. Мать работала уборщицей в школе, получала копейки и возвращалась домой с синяками под глазами — не от работы. ‎ ‎Мне было двенадцать, когда я в первый раз взяла в руки нож.‎ ‎Не для того, чтобы кого-то ударить. Для того, чтобы не дать ударить себя. Отчим тогда замахнулся на меня — первый и последний раз. Я держала нож так ровно, что он понял: эта не сломается. С тех пор он меня боялся. ‎ ‎Но страх не отменяет ненависть.‎ ‎Каждый день, каждый месяц, каждый год они напоминали мне, что я лишняя. Что мать зря не сделала аборт. Что моё место — на помойке, вместе с остальным мусором. ‎Я научилась не плакать. Слёзы — это вода, а воду они пили, не замечая вкуса. Я научилась не кричать. Крики заглушались телевизором и стуком костяшек по столу. Я научилась не чувствовать. ‎К шестнадцати годам я стала невидимкой. Ходила по квартире бесшумно, ела то, что оставалось, спала в углу на раскладушке. В школе меня не замечали — ни учителя, ни одноклассники. Учеба — на тройки, внешность — хуета, голос — тихий. Идеальная мишень для травли. Но меня не травили. Потому что я была пустым местом. Даже буллинг требует внимания, а я его не получала. ‎ ‎В семнадцать меня забрали в интернат. ‎ ‎Официальная причина: «неблагополучная семья, угроза жизни и здоровью несовершеннолетней». Реальная причина: соседи вызвали полицию, когда отчим в очередной раз разбил мне голову о батарею. Я потеряла сознание, а когда пришла в себя, увидела над собой врачей скорой. ‎Я не плакала. Даже когда мне накладывали швы на рассечённую бровь. ‎Плакать было некому, а интернат был раем. ‎Не в том смысле, что там было хорошо. Там было холодно, голодно, одиноко. Но там никто не бил. Там я могла спать, не боясь, что кто-то войдёт в комнату посреди ночи. Там я могла есть, не чувствуя на себе злых взглядов. Там я могла учиться. ‎Я рисовала. Всё время, на уроках, в свободное время, ночью под одеялом с фонариком. Рисовала миры, в которых хотела жить. Города с зелёными крышами и розовым небом. Дома с большими окнами, где никто не кричит. Людей, которые улыбаются, потому что им хорошо, а не потому что так надо. ‎Воспитатели заметили мой талант. Отправили на конкурсы. Я выигрывала но всегда второе место, никогда первое. Потому что первое место давали тем, у кого были влиятельные родители. А у меня никого не было, я была серым омутом среди счастливых, не чаевших бед, детей. ‎ ‎После интерната — колледж. Графический дизайн. Стипендия — три тысячи рублей. Прожить на них можно было ровно неделю, если питаться гречкой и не включать свет. Я работала. Уборщицей, как мать. Няней — чужие дети казались мне инопланетянами, я не понимала, как с ними разговаривать. Грузчиком — да, я, девушка пятьдесят килограммов, таскала коробки на складе, потому что платили больше. ‎ ‎В двадцать лет я поняла: в этом городе нет будущего. ‎ ‎Ни работы, ни перспектив, ни воздуха. Одна серая тоска и воспоминания, от которых хотелось выть. ‎Я взяла планшет, села в поезд и уехала в Москву. ‎ ‎Москва встретила меня вокзалом, запахом пончиков и ощущением, что я слишком маленькая для этого города. Слишком серая. Слишком бедная. ‎Я сняла комнату в коммуналке на окраине — восемь квадратных метров, окно во двор, сосед-алкоголик за стеной. Платила восемь тысяч в месяц — половину стипендии на заочке. ‎ ‎А работы не было) ‎ ‎Я обошла все дизайн-студии, все рекламные агентства, все типографии в радиусе десяти километров. Мне говорили: «У вас нет опыта». «У вас нет портфолио». «Вы не из Москвы». «Вы слишком странно выглядите». Я меняла причёски, одевалась в секонд-хенде, училась говорить мягче, улыбаться шире. Не помогало. ‎Я перестала есть. Экономила на всём — на проезде, на связи, на мыле. Ходила пешком. Сидела в библиотеках, потому что там было тепло и можно зарядить телефон. ‎ ‎В один из таких дней я зашла на Twitch. ‎ ‎Не чтобы смотреть, не чтобы учиться. Чтобы спросить себя: а что, если попробовать? ‎Я слышала, что люди зарабатывают на стримах. Что можно рисовать на камеру, общаться с чатом, продавать свои работы. Звучало безумно. Но у меня не было других вариантов. ‎Я купила самую дешёвую веб-камеру на авито — за пятьсот рублей, с треснутым объективом, но работающую. Настроила звук — микрофон встроенный в ноутбук, шумный, хриплый. Свет — лампа на прищепке, которая грела так, что плавился пластик. Мой первый стрим смотрели три человека. Один из них написал в чате: «У тебя голос как у робота, нахрена ты только начинаешь». Я выключила стрим и плакала в подушку. Первый раз за много лет. Я не сдалась. Не потому что была сильной, а просто потому что сдаваться было некуда. Я смотрела чужие стримы, училась и анализировала. Спрашивала в чатах, как настроить битрейт, как убрать шум, как сделать картинку чище. Обычно люди делились на несколько групп кто-то был груб, кто-то равнодушен, а кто-то вообще с издёвкой. Но некоторые помогали. Один парень, написал мне гайд на десять страниц — бесплатно, просто потому что увидел, как я мучаюсь. Я помню его имя. Не скажу. Но я благодарна ему до сих пор. Через месяц у меня было десять постоянных зрителей. Через три — пятьдесят. Я рисовала на стримах, продавала скетчи за плату от 100-200 рублей. Иногда заказчики могли не платить, а иногда платили и забирали работы, даже не посмотрев. Я не жаловалась. Деньги — это деньги. Даже маленькие. Через полгода ко мне пришёл первый серьёзный заказ — аватарка для стримера с тысячью подписчиков. Пять тысяч рублей. Я нарисовала её всю ночь, не спала, могла переделывать по семь раз. Клиент остался доволен. Я поняла, что могу и на этом зарабатывать. Хоть и не много, не стабильно. Но достаточно, чтобы не умереть с голоду. Всё изменилось, когда меня заметил Саша Парадеевич — вижу как ты стараешься, хотел бы предложить тебе работу "Технического специалиста" для сквада, платят хорошо. Нужно жить в доме, настраивать стримы, следить за оборудованием. Справишься? В тот момент, я не знала, кто такой Парадеевич. Оказалось он известный блогер, деньги, тачки, стримы на тысячи зрителей. Я подумала, что это не моё, я не вписываюсь в эту тусовку ведь слишком серая, слишком странная, чутка из другого мира. Но он назвал сумму за которую можно было снять нормальную квартиру, за которую можно было купить новый планшет, за которую можно было забыть о голоде. Я согласилась. — Есть один капризный клиент, — сказал Саша по телефону. — Нервный, талантливый, но с приколами. Справишься? — Сколько платят? — спросила я. Он назвал сумму. Я согласилась. Я не спросила имя клиента. Мне было всё равно. Имена — это лишний шум, лишняя привязка к человеку, который потом будет ныть, требовать скидку и писать в три часа ночи: «Ева, звук фонит, почини». Я работаю с оборудованием, а не с людьми и так реально намного проще Но к сожалению так я думала до того момента, как переступила порог их дома. Этот квартира — отдельная вселенная. Представьте себе загородный особняк, где есть стрим-студия с профессиональным светом, панорамными мониторами и микрофонами, которые стоят как моя месячная аренда квартиры. Есть спальни, где вперемешку спят люди, которые час назад ругались на всю округу, а теперь тихо посапывают, обнявшись с клавиатурами и гантелями. На кухне всегда пахнет выпечкой — это Аня, жена Дилблина, печёт по утрам. Она беременна, ходит медленно, но улыбается так, будто каждый день — праздник. Я таких людей не понимаю. Как можно быть счастливой просто так? Без причины? Наверное, это талант. Я вошла в дом в пятницу, около четырёх часов дня. Никто не встретил меня у порога. Никто не спросил, как я доехала. Я сама нашла комнату, забитую проводами, роутерами и компьютерными корпусами, которые грели воздух так, что там можно было выращивать кактусы. Я огляделась и чуть не застонала от ужаса. Роутер лежал за аквариумом. За живым аквариумом, где плавали рыбы, которые, по-видимому, уже привыкли к радиации от Wi-Fi. Провода были перепутаны так, что даже я, человек с пятилетним стажем работы с техникой, не сразу поняла, что куда идёт. Один компьютер работал на Windows 7. Семь! В две тысячи двадцать шестом году! — Любители, — прошептала я и приступила к работе. Через два часа я уже всё разобрала, подписала, подключила заново, обновила драйверы и настроила битрейт. Интернет стал стабильным. Звук перестал фонить. Картинка — чистой. Я вышла в гостиную, чтобы сказать, что работа сделана, и наткнулась на него. Кореш. Я знала, кто он. Конечно, знала. Я следила за ним ещё с тех пор, когда он был просто Лёшей Деревяшкиным, странным парнем, который задавал глупые вопросы и обижался, когда ему отвечали честно. Я помнила его, а он меня — нет. Он сидел на диване в серой худи, с капюшоном на голове, и сверлил экран ноутбука таким взглядом, будто тот был его личным врагом. Чат на экране летел с бешеной скоростью, но он даже не читал — просто смотрел в одну точку. — Где серверная? — спросила я, хотя уже была там. Он поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло узнавание? Нет. Только раздражение. Как будто я помешала ему страдать в одиночестве. Парадеевич ткнул пальцем в коридор. Я кивнула и пошла. — Эй! — окликнул он меня. — Ты кто вообще? Я обернулась. Посмотрела на него. Знаете, есть такой взгляд — когда ты смотришь на человека и понимаешь, что он тебя не помнит, что для него ты — пустое место. А для тебя он когда-то был… не важен. Нет, не так, он был важен, но совсем по-другому. Не как кумир, не как звезда, просто как человек, которому ты когда-то искренне хотела помочь. —Адель. стриминг-инженер, — сказала я. — Я здесь, чтобы чинить то, что вы сломали, ещё вопросы? Я видела, как он опешил. Как его лицо вытянулось, а потом покраснело. Как он сжал челюсти, сдерживая гнев. — Ты хоть знаешь, кто я? — спросил он с угрозой. Я знала. Я знала, что он боится темноты, но никогда не признаётся в этом. Что он не спит по ночам, потому что боится оставаться один со своими мыслями. Что его панические атаки стали сильнее после переезда в Москву, но он продолжает стримить, потому что не умеет делать ничего другого, ведь стриминг — его единственный шанс быть кем-то, как и для меня когда-то. Я знала всё это, потому что я тоже была на дне, я тоже держалась за стримы как за спасательный круг, когда мир вокруг рушился. Но он не должен был об этом узнать. — Алексей Деревяшкин. — перечислила я, как по списку. — твой роутер лежит за аквариумом, я его починила. Я развернулась и ушла. Спина горела от его взгляда, я чувствовала, как он смотрит мне вслед, как злится из-за непонятно чего, как хочет что-то крикнуть, но не может, потому что я уже скрылась за углом. Я не обернулась. Я никогда не оборачиваюсь. Когда стемнело, дом наполнился людьми. Я сидела в углу с планшетом и рисовала. Старый заказ — аву для стримера из Питера. Парень просил «киберпанк, но с котиками» и я уже представляла, как он будет ныть, что котики «не такие пушистые», но деньги были хорошие, так что я терпела. Вокруг меня кипела жизнь. Данила Горилла — огромный, как шкаф, с лицом ребёнка — крутил в руках гантельку и рассказывал анекдот, который никто не слушал, но все смеялись из вежливости. Сатир — человек, с вечно спутанными волосами — молча пил чай и смотрел в одну точку, я тоже его знала, когда-то мы учились на одном курсе заочно. Он заказывал у меня обложки для альбомов, честно, хороший мужик, да может странный, но хороший. Ярик и Аня сидели на диване, в обнимку. Она положила голову ему на плечо и задремала, а он гладил её по волосам и разговаривал с Плохим Пацаном о каком-то бите. Эксайл и его девушка Каролина появились позже, сама Каролина — высокая, тёмноволосая, с острым взглядом — сразу заметила меня в углу и улыбнулась. — Привет, — сказала она, садясь рядом. — Ты Адель, да? — Да. — Я Каролина. Не пугайся, я просто знакомлюсь, в этом доме без союзников тяжело. — Я не ищу союзников, — ответила я, не отрываясь от планшета. — Понимаю, — она не обиделась. — Но имей в виду, что если понадобится помощь, обращайся. У нас тут женская солидарность. Я ничего не ответила. Женская солидарность, ну да, смешно. В моём опыте женщины были такими же хищниками, как и мужчины. Просто их когти острее, а удары — под дых. Но... Кореш не подходил весь вечер. Он сидел в кресле напротив, делал вид, что смотрит в телефон, но я чувствовала его взгляд, он смотрел на меня исподлобья., кажись с любопытством и ненавистью одновременно. Я не понимала, что ему от меня нужно. Я сделала свою работу, стрим работал идеально, да и чат был доволен. Все были довольны кроме него. Позже, когда почти все разошлись, я пошла на кухню за водой. Он сидел там один. — Зачем ты сюда пришла? — спросил он, не глядя на меня. — Мне предложили работу и я согласилась. — Но ты же меня ненавидишь. — Я никого не ненавижу, — я помолчала. — Ненависть требует сил, а я их трачу на другое. — На что? Например? — На выживание. Ты знаешь, что это такое выживать, Лёш? Не жить, а выживать? Когда каждый день начинается с мысли «как бы протянуть до вечера», а заканчивается мыслью «зачем я вообще проснулась»? Он ничего не ответил. Молчал долго, смотрел в стол. — Знаю, — сказал он наконец. — Я из Электростали, там тоже знаешь ли не курорт. — Электросталь — это рай по сравнению с тем, откуда я, — ответила я. — А откуда ты? — Из города, которого нет на картах. Я взяла яблоко из вазы и пошла к двери. — Спокойной ночи— бросила я на пороге. и я ушла. Но перед тем как закрыть дверь, услышала его шёпот: — Спокойной ночи, Адель ‎ ‎