Рыть себе яму.

——— Лира никогда не считала себя героиней. Она была выживальщицей. Тонкая, почти прозрачная фигурка в белом платье, давно потерявшем первозданную белизну, она скользила по задворкам Сумеру, словно призрак. Её длинные светлые волосы, заплетенные в небрежный, но изящный хвост, и большие фиолетовые глаза были единственным, что выделяло её из серой массы отверженных. Её бросили в пятнадцать лет. Воспоминания о родителях стерлись, превратившись в смазанное пятно тепла и запаха пряностей. Осталась лишь сухая констатация факта: она не нужна. Боль была острой, разрывающей, но со временем затихла, переродившись в холодную, расчетливую самостоятельность. Она научилась выживать. Нашла заброшенную каморку на окраине, в старом, покосившемся доме, который чудом избежал сноса. Крыша протекала, но спасала от редких ливней. Еды было мало, но она знала, у каких торговцев можно стащить подпорченный фрукт, а в какой лавке подают милостыню. Мелкие деньги она получала, выполняя грязную работу: мыла полы в тавернах, перебирала травы для лекарей, относила записки. К шестнадцати годам её жизнь была убогой, но стабильной. Она была одна. Только для себя. ——— Тот день ничем не отличался от прочих. Она возвращалась в свою каморку, когда заметила его. Сначала ей показалось, что это просто куча тряпья, брошенная в тени старого баньяна. Но тряпье пошевелилось. Подойдя ближе, она разглядела ребенка. Мальчик, лет четырех, не больше. Худой до такой степени, что кожа, казалось, обтягивала кости, словно пергамент. У него были растрепанные, грязные голубые волосы и неестественно бледное лицо. Одежда его была изорвана и испачкана засохшей грязью и чем-то, похожим на ржавчину. Карманы подозрительно оттопыривались. Она замерла, ожидая, что ребенок заплачет, попросит помощи. Но он молчал. Он просто смотрел на неё. И этот взгляд парализовал её сильнее, чем любой крик. Его глаза были алыми. Не красными от слез, а именно алыми, яркими, словно капли крови на бледном лице. Но страшнее цвета было выражение. Ребенок не выглядел испуганным. Он не выглядел потерянным или отчаявшимся. Он наблюдал за ней с холодным, препарирующим интересом, каким ученый рассматривает новый, неизвестный образец. В этом взгляде не было ни грамма детской непосредственности. Это был взгляд существа, которое видит мир не сердцем, а умом, раскладывая его на составные части. Сердце Лиры, давно зачерствевшее, сжалось от странной, щемящей боли. Она увидела в этом взгляде не монстра, а отражение собственного одиночества. Его бросили. Как и её. Но в отличие от неё, он, казалось, даже не осознавал масштаба катастрофы. Он просто анализировал новый фактор — её. — Ты… один? — её голос прозвучал хрипло. Мальчик моргнул. Медленно, словно сова. — Поблизости никого не видно, — произнес он. Голос был тихим, бесцветным, но четким. Совсем детским. — Так что, наверное да, совсем один. Лира вздрогнула. По спине пробежал холодок. Инстинкт самосохранения, отточенный за год, кричал ей бежать. Бежать от этого странного существа, от его алых глаз и пугающего спокойствия. Но другой, более глубокий инстинкт, инстинкт одинокой души, увидевшей родственное одиночество, оказался сильнее. — Как тебя зовут? — спросила она, опускаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Зандик. — Ты голоден, Зандик? Он снова посмотрел на неё, на этот раз с тенью того, что можно было принять за удивление. Он проанализировал вопрос. — Да, — подтвердил он. Лира протянула ему руку. Маленькую, но сильную руку человека, который привык всё делать сам. — Пойдем. У меня есть немного хлеба и фиников. Зандик посмотрел на её ладонь. Затем на её лицо. Он не бросился к ней с объятиями, не заплакал от облегчения. Он просто вложил свою маленькую, холодную и до ужаса хрупкую ладонь в её руку. Его пальцы были перепачканы чем-то липким и пахли пылью и металлом. Так Лира, в один миг перестала быть одной. Она взяла на себя ответственность за другую, еще более сломленную и одинокую жизнь. Она привела в свой дом собственную судьбу, даже не подозревая, что держит за руку не просто брошенного ребенка, а будущее чудовище, которое перепишет историю Тейвата кровью и страданием. ——— Первые дни с Зандиком были похожи на изучение нового, непонятного вида животных. Лира, привыкшая к интуитивному, выжидательному образу жизни, столкнулась с существом, которое жило по совершенно иным законам — законам чистой логики. Она отвела его в свою каморку. Комнатушка была крошечной: продавленный матрас в углу, колченогий стол, пара глиняных плошек и очаг, сложенный из обломков кирпича. Она ожидала, что он скривится. Любой другой ребенок, даже бездомный, заплакал бы от такой убогости. Зандик же медленно обошел помещение по периметру, его алые глаза сканировали каждый угол. — Помещение маленькое, стены промерзают, душно. Но если спрятаться от солнца или ливня — пойдёт. Для временной ночёвки приемлемо - констатировал он. Лира не знала, что на это ответить. Она просто налила в плошку воды и протянула ему. — Помой руки. Он подчинился, но его взгляд при этом был устремлен на струю воды, льющуюся из кувшина. Он следил за тем, как жидкость стекает по его пальцам, унося грязь. С едой было то же самое. Лира дала ему кусок черствого хлеба и горсть сушеных фиников. Он не набросился на еду, как она ожидала. Вместо этого он сначала внимательно осмотрел хлеб, понюхал, даже поскреб ногтем по корке. — Плеснени нет. Хлеб почти чёрствый. Особой пользы от него нет, но голод утолить можно — поставил он свой вердикт и только после этого начал есть. Медленно, методично, откусывая ровными кусочками. Ночью он не спал. Лира просыпалась несколько раз и видела, что он сидит на матрасе, обхватив колени руками, и смотрит в темноту. Он не плакал, не звал маму. Он просто бодрствовал, словно часовой, охраняющий свою новую территорию. На следующий день Лира решила разобрать его вещи. Вся его одежда была безнадежно испорчена, пришлось отдать ему свою старую, ушитую рубаху. Но настоящий шок ждал её, когда она добралась до его карманов. Она вывернула их на стол, ожидая увидеть детские сокровища: камешки, палочки, дохлого жука. Вместо этого на столе оказались: несколько шестеренок разного размера, тщательно очищенных от ржавчины; осколок кристалла, тускло мерцающий в полумраке; три высушенных, идеально сохранившихся листа какого-то редкого растения; и птичий череп. Маленький, безупречно чистый. Когда она взяла его в руки, нижняя челюсть отвалилась. — Зачем тебе это? — спросила она, чувствуя, как к горлу подступает ком. Не от отвращения, а от какого-то глубинного страха. Зандик подошел и взял череп с её ладони. — Это домовая ворона, — сказал он, вставив челюсть обратно. — Я изучал, как у птиц крепятся жевательные мышцы. У них всё устроено совсем не так, как у зверей. Вот здесь крепится мышца, которая даёт силу, — он показал пальцем на ямку в черепе. — Сделано очень грамотно, с инженерной точки зрения. В этом не было детской жестокости, желания разорвать, сломать. Это был чистый, незамутненный интерес. И от этого становилось еще страшнее. Уже через неделю Лира поняла, что заботиться о Зандике — это не значит кормить и одевать его. Это значило постоянно отвечать на вопросы, на которые у неё не было ответов. Почему небо голубое, а закат красный? Как работает сердце? Почему люди умирают? — Потому что они стареют, — ответила она на последний вопрос, устав от бесконечных «почему». — Ты сказала не то, что нужно, — спокойно возразил Зандик. — Ты описала, что происходит, но не объяснила, почему. Старение возникает из-за того, что со временем при копировании ДНК накапливаются ошибки, а клетки запрограммированы на самоуничтожение. Если научиться исправлять эти ошибки и отменять гибель клеток, то, в теории, старение можно остановить Лира просто смотрела на него, ничего не понимая. *** Самым ярким маркером его инаковости была его реакция на ласку. В первые дни она пыталась обнять его, погладить по голове, как, по её представлениям, нужно обращаться с ребенком. Зандик не отстранялся. Но и не прижимался в ответ. Он замирал, словно анализируя новый тип сенсорного воздействия. Каждый раз, когда она прикасалась к нему, она чувствовала себя так, будто кладет руку на бездушный, холодный механизм, который просто терпит её присутствие. И это разбивало ей сердце, но заставляло любить его еще сильнее, надеясь когда-нибудь достучаться до того ребенка, который, как ей казалось, спрятан где-то глубоко внутри. ——— Четыре года пролетели незаметно. Лира, ставшая из подростка молодой девушкой, расцвела. Трудности закалили её, а ответственность за Зандика наполнила жизнь смыслом. Её красота стала более утонченной, спокойной. Она научилась лучше зарабатывать, брала заказы у травников, выучила основы целительства. Их каморка превратилась в маленькую, но чистую и уютную комнатушку с циновками на полу, горшочками с пряными травами на окне и книгами, которые Лира с трудом, но покупала для Зандика. Сам Зандик в восемь лет выглядел как оживший эскиз к будущему портрету гения. Он был все так же худ, бледен, его голубые волосы были все так же небрежны, а алые глаза — все так же остры. Детская мягкость в его лице боролась с тревожно-холодным, слишком взрослым выражением. Он проглатывал книги за ночь. Простые рассказы, учебники по арифметике, трактаты по ботанике, которые Лира приносила от лекарей, — всё шло в дело. Через три месяца он знал больше неё. Но настоящей страстью Зандика стали руины. Он мог исчезнуть на целый день, а возвращаясь, его карманы были набиты не сладостями, а проржавевшими шестеренками, осколками древней керамики и обломками механизмов, назначение которых Лира не могла даже представить. — Зандик! — в её голосе звучала смесь гнева и страха, когда он однажды вернулся после заката, перепачканный пылью и с глубокой царапиной на руке. — Я же запретила тебе ходить туда! Это опасно! — Опасность — это всего лишь вероятность получения урона, превышающего порог регенерации организма, — ответил он, выкладывая на стол свою «добычу». — Вероятность обрушения конструкций в том секторе я оценил в 12%. Вполне приемлемый риск ради получения вот этого. Он показал ей небольшой, тускло светящийся кристалл. — Это энергетический накопитель древней цивилизации. Его потенциал до сих пор не исчерпан. Ты представляешь, какие знания здесь заключены? Лира смотрела на него, и её гнев уступал место леденящему душу шоку. Он говорил об опасности как о математической формуле, а о собственной ране — как о досадной помехе. — Дай я обработаю руку, — тихо сказала она, сдаваясь. Зандик послушно протянул ей ладонь, но даже когда она промывала его рану, его взгляд был прикован не к ней, а к кристаллу. Однажды он пропал на два дня. Лира сходила с ума от беспокойства, обыскала все улицы. Она уже думала, что потеряла его навсегда. Он вернулся под утро, искусанный москитами, с лихорадочным блеском в глазах. — Где ты был?! — она бросилась к нему, тряся за плечи. — В лесу, — ответил он. — Я нашел их. — Кого? — Аранар. Созданий, о которых говорят только в детских сказках. Они существуют. Они — форма разумной растительной жизни, способная манипулировать иллюзиями. Лира замерла. Аранары? Существа, которых видят только дети? Она слышала о них, но считала выдумкой. — И что ты делал? — Изучал механизмы их взаимодействия с реальностью, — Зандик подошел к столу и начал делать записи в потрепанном блокноте. — В частности, меня интересует их способность создавать устойчивые галлюцинаторные поля. Я проверял пределы их возможностей. — Как проверял? — голос Лиры дрогнул. — Стимуляцией, — не отрываясь от записей, ответил он. — Физической и химической. Раздражители разной природы вызывают разную нейронную активность, что отражается на качестве создаваемых иллюзий. Один из них, «Араканта», показал особенно интересные результаты на термический раздражитель. Лира почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. «Физическая стимуляция». «Термический раздражитель». Она представила, как этот восьмилетний ребенок с холодными алыми глазами делает что-то страшное с беззащитным лесным духом, и её затошнило. — Ты делал им больно? — прошептала она. Зандик наконец оторвался от тетради и посмотрел на неё. В его взгляде не было ни раскаяния, ни садистского удовольствия. Только легкое недоумение. — Боль — это всего лишь электрический сигнал, передаваемый по нейронам, — сказал он тоном профессора, объясняющего прописную истину. — Эффективный инструмент для изучения пределов выносливости и защитных механизмов биологического объекта. Я не причинял им непоправимого вреда. Их регенеративные способности достаточно высоки. Это был чистый эксперимент. В этот момент Лира осознала, что между ними не просто пропасть непонимания. Они жили в разных вселенных. В её вселенной были чувства, боль, сострадание. В его вселенной были только данные, реакции и механизмы. Он не был жесток. Он был хуже. Он был неспособен понять, что такое жестокость. И от этого осознания её любовь к нему, эта странная, собственническая любовь, окрасилась в темные тона ужаса. ——— Прошло еще пять лет. Лире было двадцать пять, и её красота достигла своего пика, но в глубине её фиолетовых глаз поселилась постоянная, затаенная тревога. Зандик в тринадцать лет стал высоким подростком. Его голубые волосы были небрежно отросшими, а острые черты лица и усталый взгляд алых глаз делали его похожим на молодого ученого, изможденного бессонными ночами. Даже в простой, перешитой одежде он выглядел чужим, слишком тихим, слишком наблюдательным, пугающе спокойным. Их жилище превратилось в подобие лаборатории. Повсюду лежали исписанные листы, стояли банки с заспиртованными образцами растений и частями насекомых, пахло химикатами, которые он добывал непонятно где. Он почти не выходил из своей комнаты, сутками просиживая над записями и примитивными экспериментальными установками. — Ты должен пойти в Академию, — однажды твердо сказала Лира, глядя на его сгорбленную над столом спину. Зандик обернулся. Его взгляд был колючим. — Академия — это скопище догматиков, которые боятся любого знания, выходящего за рамки их устаревших парадигм, — отрезал он. — Мне нечему у них учиться. — Дело не в том, чтобы учиться, — мягко возразила Лира. — Дело в признании. У тебя блестящий ум, Зандик. Но без имени Академии ты всегда будешь никем. Ты не сможешь получить доступ к настоящим лабораториям, к оборудованию, к библиотекам. Тебя будут считать просто странным мальчишкой. Её слова попали в цель. Она апеллировала не к тщеславию, а к прагматизму. Ему нужны были ресурсы. Он кивнул. Поступление было простой формальностью. Экзаменаторы были потрясены. Тринадцатилетний мальчик с улицы демонстрировал знания на уровне выпускного курса, а в вопросах биологии и механики его познания были и того глубже. Его приняли немедленно. Лира искренне радовалась. Она смотрела, как он уходит в Академию в новой форме, и её сердце переполняла гордость. Ей казалось, что это тот самый якорь, который удержит его, направит его гений в мирное русло. ——— Первые четыре года прошли спокойно. Зандик пропадал в библиотеках и лабораториях. Он был лучшим на курсе, но при этом абсолютно одинок. Студенты сторонились его, чувствуя исходящий от него холод и презрение. — Они тратят время на пустые развлечения и эмоциональные привязанности, — жаловался он Лире за ужином. — Их мышление примитивно, а научные гипотезы лишены всякой оригинальности. Они боятся задавать неудобные вопросы. — А ты попробуй найти с ними общий язык, — советовала Лира. — Они не такие умные, как ты, но они тоже люди. — Именно это и является проблемой, — отвечал Зандик. — Слишком «человечные». Слишком подвержены когнитивным искажениям, которые они называют «моралью». К подходящим тридцати годам Лира уже с трудом понимала, чем именно он занимается. Его разговоры были полны терминов, которые она не знала. Он стал еще более замкнутым и раздражительным. А потом грянул гром. *** В их дверь забарабанили поздно ночью. Это был один из знакомых студентов, бледный от ужаса. — Госпожа Лира! Ваш брат… Зандик… Его изгоняют! Там такое… Весь город гудит! Лира, не помня себя, бросилась в Академию. Её провели в зал совета. Там, перед вереницей седовласых матронов в высоких шляпах, стоял Зандик. Восемнадцатилетний, высокий и прямой, он смотрел на своих обвинителей не с раскаянием, а с ледяным, уничтожающим презрением. Она узнала всё. Страшные слухи, которые ходили по городу, оказались правдой. Его «еретические» идеи. Эксперименты на живых людях. Он использовал отчаявшихся больных Элеазаром, обещая им исцеление, а сам тем временем изучал их «элементальные каналы», вживляя в их тела фрагменты механизмов Каэнри'ах, пытаясь соединить плоть и машину. Многие умерли в мучениях в его подпольной лаборатории. Но самым страшным обвинением было убийство. Экспедиция в Дари. Молодая, талантливая исследовательница по имени Сохре, работавшая с ним в одних руинах, погибла при загадочных обстоятельствах. Дневники и схемы, найденные в его комнате, не оставляли сомнений: он убил её. Хладнокровно, рассчитано, чтобы единолично завладеть результатами их совместных открытий. Он столкнул её в пропасть, когда она отказалась идти на поводу у его безумных идей. Лиру вывели из зала, когда она начала кричать, не от ужаса перед ним, а от ужаса за него. Позже, когда его под конвоем выпроводили за ворота Академии, объявив изгоем и еретиком, она бросилась к нему. Он стоял под проливным дождем, сорвав с себя академическую мантию. — Зандик! — она обняла его, мокрого и холодного. — Я не верю им! Скажи, что это неправда! Он не обнял её в ответ. Но он и не отстранился. Он стоял как изваяние, глядя куда-то в темноту. — Правда — понятие относительное, — наконец произнес он. Его голос был спокойным, почти убаюкивающим. — Правда Академии — это страх перед неизведанным. Моя правда — в знании. А Сохре… Она была препятствием. Неэффективным компонентом системы, который мешал её развитию. Я устранил помеху. Лира замерла. Не было ни раскаяния, ни попыток оправдаться. Только констатация факта. Он убил человека. И для него это было равносильно замене сломанной детали в механизме. Она почувствовала, как внутри у неё всё рушится. Но в то же время она чувствовала его, такого одинокого, такого непонятого, преданного всем миром. — Что же нам теперь делать? — прошептала она, прижимаясь к нему. Она любила его. Несмотря ни на что. И эта любовь была её проклятием. — Уходить, — ответил он. — Этому городу не нужен гений. Именно тогда, стоя под дождем, она приняла своё решение. Она не могла бросить его. Только не сейчас. Она сама была сиротой, выброшенной на произвол судьбы. Она не могла позволить миру поступить так же с ним, даже если он сам был чудовищем. ——— Пустыня Сумеру была безжалостна. Красный песок, раскаленный добела, слепил глаза. Ветер иссушал кожу, забивал рот и нос мелкой пылью. Лира, которой только исполнилось тридцать, чувствовала, как с каждым шагом силы покидают её. Но она упрямо шла вперед, следуя за высокой, худой фигурой в черном. Зандик, казалось, не чувствовал усталости. Гнев, клокочущий в нем, заменял ему и воду, и пищу. Он был опозорен, лишен ресурсов, но не сломлен. Отвергнутый Академией, он чувствовал себя не изгоем, а пророком, которому слепцы не дали принести истину. Его руки, привыкшие к скальпелю, сжимали дорожный посох. В голове выстраивались чертежи новых, еще более дерзких экспериментов. Он докажет им. Всем им. Судьба явилась к ним в облике высокого мужчины в тяжелых одеждах. Его ледяной взгляд и властная осанка выдавали в нем существо совершенно иного порядка. Пьеро, Шут. Он появился из песчаной бури, словно призрак, и преградил им путь. — Зандик, — произнес он низким, резонирующим голосом. — Дитя, которого испугалась собственная колыбель. — Кто ты? — холодно спросил Зандик, рука его скользнула к поясу, где висел нож. Он не боялся. Он оценивал. — Тот, кто ценит талант выше тугой морали, — ответил Пьеро. — До Снежной дошли слухи о твоих… исследованиях. Академия назвала их ересью. Мы называем их будущим. Царице нужны гении, не скованные предрассудками. Мне нужен ты. Лира слушала этот разговор, затаив дыхание. Пьеро говорил с Зандиком на его языке — языке рационального цинизма. Он предлагал не прощение, а сделку. Неограниченные ресурсы, лучшие лаборатории, защита от любых преследований. Взамен — работа на благо Фатуи. Глаза Зандика загорелись. Лира видела этот блеск. Блеск одержимости. — Я согласен, — не раздумывая ни секунды, ответил он. — Превосходно, — Пьеро слегка склонил голову. А потом случилось то, чего Лира боялась и на что тайно надеялась. Дотторе обернулся к ней. В его алых глазах, впервые за долгое время, промелькнуло что-то, отдаленно похожее на беспокойство. Это был отголосок того маленького Зандика, который боялся потерять свою единственную константу. — Она идет со мной, — сказал он Пьеро. Это был не вопрос, не просьба. Это было условие. Пьеро перевел взгляд на Лиру. Его холодные глаза, казалось, видели её насквозь, оценивая степень её полезности и риска. Он увидел изможденную женщину, которая, тем не менее, держалась с невероятным достоинством. Он увидел единственную нить, которая привязывала его нового гения к остаткам человечности. Возможно, он посчитал это полезным инструментом контроля. Возможно, просто не увидел в ней угрозы. — Пусть так, — кивнул он. Так началась их новая жизнь. В ледяных дворцах Снежной, в окружении серых мундиров и масок. С тех пор он стал Дотторе. Иль Дотторе. Доктором. Предвестником Фатуи. Дотторе быстро освоился. Его боялись и ненавидели даже собственные подчиненные. Он был безжалостен к ошибкам, вспыльчив и капризен, как и подобает безумному гению. Один неверный взгляд, одна заминка в эксперименте — и он мог уничтожить работу целого отдела, не повышая голоса, с ледяной, уничтожающей вежливостью. Его белый фрак с механическими деталями, маска, скрывающая половину лица, и сиреневый бант, завязанный с иголочки, стали символом ужаса для всех, кто работал в его лабораториях. Но с Лирой он был… другим. Не хорошим. Но иным. Он не кричал на неё. Он мог раздраженно выговаривать ей за то, что она, по его мнению, плохо питается. Он мог ворваться в её комнату посреди ночи и молча сидеть в кресле, просматривая какие-то записи, пока она спала. Лира была его убежищем. Его прошлым. Доказательством, что когда-то он был Зандиком. И эта привязанность с каждым годом становилась всё более удушающей. ——— Семь лет в Фатуи пролетели как один миг. Дотторе изменился, как минимум внешне. Он стал мужчиной. Мужчиной с растрёпанными голубыми волосами и маской с «клювом», скрывающей глаза. Он стол носить тёмный длинный плащ с мехом и металлическими деталями. Дотторе купался в ресурсах. Его лаборатории наводнили аппараты, о которых в Академии не могли и мечтать. Он изучал Скарамуччу, изучая искусственное тело, и, пораженный гением Электро Архонта, создал технологию собственных сегментов. Он совершенствовал Глаза Порчи, не считаясь с жертвами среди подопытных. Его имя произносили с трепетом и отвращением по всему Тейвату. Лире исполнилось тридцать семь. Она жила в роскошных апартаментах, прикрепленных к его главной лаборатории, но это была золотая клетка. Она наблюдала за его работой, молча принимая и поддерживая, как и обещала себе много лет назад. Но жизнь среди льдов и мрака брала своё. Её болезнь началась незаметно. Сначала просто усталость, которую она списывала на северный климат. Потом — кашель. С каждым днем ей становилось всё хуже. Дотторе, занятый проектом по созданию суперсолдат и разработкой нового поколения Глаз Порчи, заметил это не сразу. Но когда заметил, его реакция была неожиданно яростной. Он ворвался в её комнату с целым арсеналом медицинских инструментов, заставил лечь и провел тщательнейший осмотр. Он брал кровь, сканировал её тело какими-то приборами, его лицо было мрачнее тучи. — Ты игнорировала симптомы, — бросил он с плохо скрываемым раздражением. — Твой организм подвергся системному заболеванию, перешедшему в хроническую стадию. Легкие, почки, печень — патологии повсюду. Это запущенный случай. — Просто я старею, — устало улыбнулась Лира. Её лицо, все еще сохранявшее черты молодости благодаря хорошей генетике, было бледным, под глазами залегли глубокие тени. — Ты великий ученый, но время остановить не в силах. Его алые глаза, сверкнувшие из-под маски, остановились на ней. — Время — это всего лишь энтропийный процесс, — прошипел он. — И я не позволю ему вмешиваться в мои планы. В его голове концепция её смерти была не трагедией, а личным оскорблением. Этот несовершенный организм смеет разрушаться? Немыслимо. С этого дня Лира стала его главным проектом. Он перерыл горы древних текстов, сопоставил знания Каэнри'ах с результатами своих многолетних изысканий по созданию эликсира. Он работал как одержимый, забывая о сне и еде. Его сегменты трудились в разных концах света, добывая редчайшие ингредиенты: смолу Ирминсуля, экстракты из окаменелых богов, ферменты из элементальных существ. И он создал эликсир. Не бессмертия, нет. Пока нет. Но мощнейший регенеративный и омолаживающий состав, который должен был исправить клеточные повреждения и запустить механизмы восстановления. В ночь, когда всё было готово, он пришел к ней сам. Не сегмент. Оригинал. Он держал в руке инъектор с мерцающей изумрудной жидкостью. — Это остановит деградацию, — сказал он, садясь на край её кровати. Его голос был спокоен, почти нежен, но в нем звенел металл. — Ты уверен? — прошептала Лира, глядя на иглу. — Я проверял формулу на двух сотнях подопытных, — ответил он. — Смертность составила 40%. Но твой организм я знаю лучше, чем свой собственный. Я вносил поправки, анализировал твою кровь годами. Риск минимален. Ты будешь жить. Она не боялась. Она верила ему. Верила его безумной, холодной гениальности. Она кивнула. Он ввел иглу в вену на её руке. Движения его были точны, почти ласковы. Он внимательно наблюдал за её реакцией, за расширением зрачков, за ритмом дыхания. По её телу разлилось тепло, затем жар, а затем — невероятный, взрывной прилив сил. Ушла боль, исчезла усталость. Она чувствовала, как каждая клетка её тела вибрирует от энергии. *** Прошло несколько дней. Лира встала с постели. Болезнь отступила. Через месяц она словно помолодела на десять лет. Морщины разгладились, кожа обрела упругость, в глазах снова засиял живой блеск. Дотторе наблюдал за ней с холодным удовлетворением идеально выполненной работы. Он починил сломанный механизм. Для него это было не чудо, а закономерный результат. Но для Лиры это было доказательством его заботы. Искаженной, пугающей, но заботы. И это связало её с ним еще более крепкой, токсичной цепью. «Одной ногой в могиле». ——— После успеха с эликсиром для Лиры, Дотторе получил полный карт-бланш от Панталоне. Делец Фатуи, холодный и расчетливый банкир, сам был смертен и отчаянно искал способ продлить свою жизнь. Он увидел в Докторе не просто коллегу, а спасителя. Их встречи проходили в обстановке строжайшей секретности. Панталоне, элегантный, улыбчивый, но с ледяным взглядом, сидел в своем кабинете, обитом темным деревом, и поигрывал кольцом на пальце. — Доктор, — его голос был мягким, как шелк, но в нем звенели монеты. — Я финансирую ваши проекты без вопросов. Глаза Порчи, заводы, ваши… «художества» с живым материалом. Но мой главный проект, кажется, слегка пробуксовывает. Дотторе, стоявший у окна, не оборачиваясь, смотрел на ледяные пики Снежной. — Бессмертие — не витаминная добавка, Делец, — ответил он с легкой насмешкой в голосе. — Это переписывание фундаментальных законов биологии. Для Лиры я создал лишь «заплатку», высокоэффективный инструмент, замедляющий старение и активирующий регенерацию. Но сделать смертное тело полностью невосприимчивым к энтропии — задача иного порядка. — И всё же? — настаивал Панталоне, и его улыбка стала чуть шире, обнажая безупречные зубы. — Вы ведь не ищете легких путей. Мои осведомители докладывают, что вы ставите опыты на руинных големах, пытаясь перенести их энергетическое ядро в биологическую оболочку. Это амбициозно. Дотторе резко развернулся. Его маска делала лицо безэмоциональным, но в голосе звучала неприкрытая гордость: — Амбициозно? Это фундаментальный прорыв! Человеческое тело — хрупкий, несовершенный инструмент. Механизмы Каэнри'ах работают тысячелетиями. Я намерен объединить их. Создать тело, не знающее болезней и разложения. Ваши чеки, Панталоне, позволяют мне раздвигать границы возможного. Продолжайте платить, и я дам вам вечность. — Вы знаете, что мой банк всегда открыт для вас, Доктор, — Панталоне откинулся в кресле. — Я верю в ваш гений. И в ваш абсолютно аморальный, восхитительно практичный подход. Это был союз двух чудовищ, скрепленный не доверием, а взаимной выгодой. Один поставлял золото, другой обещал вечность. И оба были готовы идти к своей цели по горам трупов. Лира, видя эту связь, понимала, что её Зандик окончательно стал частью мира, в котором жизнь ничего не стоит. ——— Прошло еще пять лет. Лира в свои сорок два выглядела едва на тридцать. Эликсир работал безупречно, возвращая телу молодость и силы. Она продолжала жить рядом с Дотторе, молчаливая хранительница его проклятого очага. Она видела, как он совершенствует своих сегментов, как проводит бесчеловечные опыты, как его имя становится синонимом ужаса. Она научилась жить с этим. Вернее, убедила себя, что научилась. Дотторе, которому исполнилось тридцать, достиг зенита своей жестокой гениальности. Именно в этот период, сбросив с плеч рутинную работу по сбору данных на свои многочисленные сегменты, он вернулся к истокам. Его главной целью стало создание совершенного эликсира бессмертия, который он обещал Панталоне. Формула, которую он использовал для Лиры, была лишь временной мерой. Она не давала истинного бессмертия, и Дотторе это знал. «Её тело привыкает, — думал он, перебирая стопку отчетов по анализам её крови за последние пять лет. — Эффективность препарата падает на 0.7% в год. Через тридцать лет начнутся необратимые клеточные мутации. Её нужно… улучшить. Заменить несовершенные органические блоки на более стабильные». Он подошел к проблеме с холодной, математической точки зрения. Ему нужен был совершенный тестовый объект. Субъект, чью физиологию он знал на протяжении десятилетий, каждую реакцию, каждую мутацию, каждую генетическую особенность. Субъект, на котором он мог бы отработать технологию полной трансформации человеческого тела в бессмертную, механико-биологическую структуру. Идеальным кандидатом была Лира. Он не видел в этом убийства. Это была высшая форма заботы. Он подарит ей истинное, совершенное бессмертие, а не жалкую отсрочку. Он преодолеет ограничения природы, которую ненавидел. И он докажет самому себе, что его воля выше любых биологических законов. *** Он пришел к ней в комнату поздней ночью. В его руке был шприц. На этот раз с жидкостью цвета грозового неба. Он сел на край её кровати, и Лира, проснувшись, увидела знакомый блеск в его глазах — блеск безумного вдохновения. — Зандик?.. — прошептала она, называя его тем именем, которое использовала только наедине. — Я закончил, — сказал он. Его голос был спокоен и даже мягок. — Я нашел способ спасти тебя. По-настоящему. Навсегда. Эта формула — кульминация всей моей работы. Она перестроит тебя на клеточном уровне, сделав совершенной. Бессмертной. Лира почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то в его тоне было не так. Что-то было в нем от того ребенка, который препарировал ворона, чтобы посмотреть, как крепятся мышцы. — Это же хорошо? — спросила она, ища в его лице подтверждения. — Более чем, — он нежно, почти заботливо убрал прядь волос с её лица. Его пальцы, привыкшие к скальпелю, были ледяными. — Но процесс трансформации сложен. Твое нынешнее тело слишком несовершенно, чтобы принять изменения целиком. Мне нужно будет… разобрать его. На время. Чтобы добраться до самой сути, до того места, где скрыт дефект, который ведет к смерти. А потом я соберу тебя заново. Идеальной. Вечной. Моей навсегда. Смысл его слов медленно, удушливой волной, доходил до Лиры. Разобрать. Добраться до сути. Остановить сердце. Её фиолетовые глаза расширились от ужаса. Она прожила с ним почти тридцать лет. Она любила его своей странной, материнской, со-зависимой любовью. Она оправдывала его, принимала, защищала. И теперь, глядя в его спокойные, любящие алые глаза, она наконец увидела всю глубину пропасти. Он не желал ей зла. Он не ненавидел её. Он просто воспринимал её как самый главный, самый ценный эксперимент в своей жизни. — Нет… Зандик, нет! Пожалуйста! — прошептала она, пытаясь отстраниться. — Я не хочу! Я боюсь… — Страх — это всего лишь химическая реакция, — произнес он, мягко, но непреклонно удерживая её за плечо. В его голосе звучало искреннее, и оттого еще более жуткое успокоение. — Не нужно бояться. Я знаю каждую клетку твоего тела. Я знаю твой пульс, твое дыхание, твои сны. Я обещаю тебе, это ненадолго. Ты даже ничего не почувствуешь. Просто заснешь. А когда проснешься — ты станешь совершенством. Ты будешь моим величайшим творением. Моим доказательством всему миру. Он ввел иглу. Жидкость цвета грозового неба начала поступать в её вену. Лира почувствовала леденящий холод, сковывающий всё тело. Она не могла пошевелиться, не могла кричать. Она могла только смотреть. Смотреть, как её мальчик, её маленький, гениальный, пугающий Зандик, накрывает её ноги белой простыней, как поправляет волосы, как жестом хирурга поправляет светильник над кроватью. — Ты моя единственная, — тихо произнес Дотторе, склоняясь над ней, и в его голосе не было ни нотки лжи. Только чудовищная, искалеченная, абсолютная правда. — Сейчас я дам тебе то, что не смог дать никто. Я подарю тебе бессмертие. Не бойся. Доктор знает, что делает. Это было последним, что услышала Лира. Не крик ярости, не злобное шипение, а спокойный, исполненный извращенной любви голос её палача. Она закрыла глаза, погружаясь в холодную, бесконечную тьму, навсегда став последней нитью, которая связывала Иль Дотторе с человечностью. Нитью, которую он сам же и оборвал ради своей последней, самой страшной иллюзии любви. — Сладких снов, Лира. ———