Часть 1

Начало зимы... Кто-то считает это временем уюта, когда можно собраться у камина в кругу родных, укутавшись в плед, неспешно потягивать горячее какао и болтать ни о чём — просто дышать и быть. Но для других — это сезон холода не столько на улице, сколько внутри. Это тишина, в которой звенит одиночество. Это боль, притупившаяся от постоянства. Период, когда особенно отчётливо ощущаешь: ты один. Никому не нужен. Забытый. Потерянный. Обидно? Возможно. Больно? Безусловно. Но судьба — штука коварная. Она не даёт шанса выбрать. Или ты живёшь, цепляясь за редкие крупицы счастья, или ты выживаешь, ползком продвигаясь по бесконечному лабиринту из разочарований. И что толку выбирать, если выбор иллюзорен? Мы не решаем, где родиться: в богатстве или на грани. Не выбираем — охотник ты или жертва. Мир давно превратился в джунгли, только вместо когтей и зубов — слова и равнодушие. И ты либо рычишь, занимая своё место, либо прижимаешься к земле, сдаваясь. Только бы жить. Только бы дышать. Тэён это знала. Понимала с пугающей ясностью. Она не рычала. Никогда. Она уже давно привыкла быть той самой, что прижимает «лапы», послушно склоняясь перед жестокостью мира. Не потому что хотела. Потому что выбора не было. Потому что судьба — это не история о справедливости. — Сколько раз тебе повторять, Тэён, — голос резко режет воздух, срываясь с раздражённой интонации. — Вещи должны быть в шкафу, а не разбросаны по всей комнате! Продолжишь нарушать правила — вылетишь отсюда. Ты и так задержалась. Дети твоего возраста давно живут отдельно! И вылетит ведь. Без сожалений, без объяснений. Просто зачеркнут ещё одну фамилию в списке. Тэён и не помнит, когда в последний раз кто-то говорил с ней с теплом. Не то, чтобы с любовью — хотя бы без презрения. Жизнь в интернате, в этом мрачном пансионате, который не стал ей домом, тянулась с самого детства. Но даже среди таких же сирот она ощущала себя иначе. Чужой. Лишней. Омегой. Словно природой неудачно собранной. С восемнадцати лет у большинства уже начинается первая течка, признак готовности к семье, к продолжению рода. У Тэ — нет. И с каждым днём её «испорченность» становилась всё более очевидной для всех, включая её саму. — Убери здесь. Потом можешь идти на завтрак, — женщина резко перешагивает через одежду и хлопает дверью, оставляя за собой тишину, натянутую как струна. Тэён глубоко вздыхает. Опускаясь на колени, начинает собирать вещи. И ведь это даже не она устроила беспорядок. Но кому какое дело? Мира, её соседка, давно уже вознамерилась выгнать её из комнаты, и, надо признать, делает это весьма успешно. *** После долгих часов уборки желудок жалобно урчит, напоминая о себе. Кормят здесь так, что сложно поверить — ещё никто не упал в обморок прямо на линейке. Тэ едва держится на своих 43 килограммах, но кто её спрашивает, чего ей хочется? Главное — что хоть как-то кормят. Пройдя в зал, залитый бледным светом зимнего солнца, она успевает схватить последний поднос — завтрак почти закончился. Подойдя к столу с остатками еды, она без особого энтузиазма набирает себе чуть-чуть каши, прихватывает последний кусок хлеба и стакан мутного чая. Садится у окна, на место, где можно хотя бы не слышать чужие голоса, и начинает есть. Каша недоварена — хрустит на зубах, будто песок. Хлеб уже давно потерял свою свежесть, да и запах у него сомнительный. А чай... даже думать не хочется, из чего он сделан. — Эй, испорченная, убралась в комнате? — голос, противный, словно скрежет по стеклу, тут же пронзает её спокойствие. Она узнаёт его сразу. Хан Мира. Соседка. Та самая. Сердце предательски сжимается, а плечи опускаются чуть ниже. И когда к её столу приближаются звуки каблуков, Тэ даже не поднимает головы. В поле зрения появляются лакированные туфли. — С тобой разговариваю, бракованная. Слух отшибло? — палец тычет ей в висок. — Надеешься, что останешься в комнате? Зря. Я была у директора. Она в бешенстве. — Смех. Девчонка явно не одна. Свита всегда при ней. Тэён молчит. Как всегда. Смотрит в тарелку. Опускает голову. Это уже не реакция — это рефлекс. Каждый взгляд в её сторону — как щелчок по нервной системе. Опусти глаза. Стань тенью. Не мешай никому. Возможно, тогда не тронут. Возможно, дадут просто... быть. — Смотрите, снова язык проглотила, — Мира фыркает, оборачиваясь к своим подругам. — Вот и правильно. Негодные омеги должны молчать. Кому ты нужна? Ни один альфа не посмотрит в твою сторону. Ты — просто пустышка. И уходит. Громко. Самодовольно. Как будто только что вынесла приговор. И ведь самое страшное — Тэ больше не спорит с этими словами. Потому что в них слишком много правды. Ни один альфа не захочет быть рядом с той, кто не может дать ему потомства. Ни один альфа не выберет омегу, у которой даже природа отказалась работать как надо. К вечеру детдом стихает. Все расходятся по своим комнатам. Все, кроме Тэён. Её ждёт кабинет директора. Идти туда — как шагать к виселице. Но она не боится. Не потому, что смелая. Просто ей уже всё равно. Тэён пару раз несмело стучит в дверь, будто надеется, что за ней никто не услышит. Но короткое, холодное «войдите» звучит достаточно отчетливо, чтобы нельзя было притвориться. Она осторожно приоткрывает дверь и ступает внутрь, словно переступает грань чего-то большего, чем просто порог. Взгляд директора тут же впивается в неё — строгий, скупой на эмоции, но от этого лишь тяжелее. Рядом, чуть сбоку — госпожа Хо, смотрит не менее осуждающе. Тэён ощущает, как эти взгляды становятся весомее воздуха. Она молча опускается на стул, стараясь выглядеть спокойно, хотя внутри — неуютное дрожание, как будто что-то в ней трескается под кожей. — Тэён, — начинает директор, и в голосе её нет ни капли тепла. — Госпожа Хо мне всё рассказала. Тэён невольно опускает глаза. В груди тяжелеет. — Ты хоть понимаешь, что за эти дни ты нарушила буквально каждое правило, по которому мы здесь живем? Ты забыла выключить кран — из-за этого нас чуть не затопило. Потом... утюг. Ты оставила его включённым и спалила платье, которое только вчера принесли. Новое. Одно из немногих. Слова не звучали громко, но каждый ударял точно, больно, без пощады. — У нас нет избытка вещей, Тэён. Мы существуем на том, что приносят. А ты... — директор качает головой, и в этом жесте столько разочарования, что у Тэён внутри всё будто опускается. Она бы что-то сказала. Может, объяснила. Но язык будто прирос к нёбу, мысли путаются, оправдания звучат глупо даже в её голове. — А сегодня... — голос становился всё твёрже. — Комната твоя и Миры... это не комната. Это свалка. Ты понимаешь, что я уже на пределе? Сколько можно закрывать глаза? Я же старалась. Я держу тебя здесь, несмотря на возраст, несмотря на правила. Тебе уже девятнадцать. Ты не должна быть здесь, ты знаешь это. Тэён слышала это уже раньше. Но сегодня в этих словах было что-то финальное, как точка в книге, которую кто-то закрыл навсегда. — Я хотела помочь тебе, Тэён. Правда. Но, похоже, ты не хочешь помочь сама себе. Судьба дала тебе шанс, а ты его топчешь. Мы с госпожой Хо обсудили всё. Пора. Пора учиться жить самостоятельно. Без нас. Без этого дома. Пауза. Тэён чувствует, как в груди сдавливает, будто что-то тонкое и уязвимое вдруг начинает рваться на клочья. — Собери вещи, — спокойно, почти мягко, но это «мягко» больнее, чем крик. — И уходи. Сегодня. Тэён сидела, опустив взгляд в пол, и молча слушала каждое слово, льющееся из уст директрисы. Не потому, что не было, что сказать — ей бы хватило слов, чтобы затопить эту комнату с головой, — а потому что всё уже было предрешено. Заранее. Ещё тогда, когда Мира начала свою игру, подстраивая всё так, чтобы Ли выглядела виноватой. Всё шло по сценарию, но это был не её сценарий, и тем более не её правда. Она знала, чем закончится разговор. Знала, что никто не встанет на её сторону. Кто станет вникать в то, что чувствует девочка, у которой нет ни семьи, ни поддержки, ни даже нормального зимнего пальто? Ли — всегда была пустым местом в глазах этих людей. Они не слышали её тогда, когда она кричала, а теперь и подавно не услышат, если она вдруг захочет оправдаться. Это всё равно, что говорить со стеной. Только со стеной, наверное, и то больше шансов найти общий язык. Именно поэтому она не стала возражать. Не задала ни одного вопроса, не сделала ни одного возмущённого жеста. Просто встала, будто уже была согласна со всем приговором, произнесла почти безжизненное «хорошо» и пошла к двери, чувствуя, как тишина обволакивает её, как туман. — Ты даже ничего не скажешь? — окликнули её сзади, но голос затерялся в звуке шагов, в глухой пустоте коридора, по которому она уходила. Она не ответила. Зачем? В этом месте никто не хотел слышать. Здесь было модно быть глухим к чужой боли. Где-то в глубине сознания затаился голос — ехидный, хриплый, будто это её собственные мысли насмехаются: «И куда ты пойдёшь, дура? За воротами детдома — только лес, снег, да звери, которые проглотят тебя, не разжёвывая». Но Ли уже выбрала. Лучше умереть на холодной земле под дождём и ветром, чем гнить здесь, в этом месте, которое всю жизнь называли её домом, но так и не стало им. Она быстро собрала в старый, потрёпанный рюкзак свои единственные вещи — футболку и брюки. Всё, что у неё было. Даже не одежда, а просто куски жизни, в которые она вжималась, когда было особенно невыносимо. На голову — старая кепка, спрятавшая глаза, будто способная защитить от мира. Снаружи уже гремело. Гром перекатывался над зданием, будто предвещая, что сухой она точно не останется. Когда она вышла из своей комнаты, соседка проводила её взглядом, полным удовлетворения. Та даже не скрывала, что довольна. Мира выиграла. По крайней мере, в этой партии. Тэён не попрощалась с директрисой — просто прошла мимо, не удостоив женщину ни словом, ни взглядом. Что толку прощаться с теми, кто всю жизнь закрывал глаза на твоё существование? Она вышла через парадную дверь, и её обдало порывом ледяного ветра. Шагнула на тёмную тропинку, ведущую прочь. Куда — не знала. Главное, чтобы было далеко. Главное, чтобы ни один голос из прошлого не смог её догнать. Закрыв за собой калитку, она не ощутила никакой сентиментальности. Ни тоски, ни горечи. Только глухую, вязкую пустоту. Её детство осталось там, за стенами этого учреждения — но было ли оно на самом деле? Лес встретил её не доброжелательно. Не тишиной — она бы даже обрадовалась тишине, — а настороженным шёпотом ветвей, хрустом веток под ногами, и тем особым холодом, который пробирает не снаружи, а где-то изнутри, будто тело уже сдалось, а душа ещё не поняла. С каждым шагом становилось всё темнее. Свет из окон детдома давно исчез за спиной, будто его никогда и не было. Впереди — только извилистая тропинка, залитая грязью и водой, и деревья, всё гуще, всё выше. Они тянулись вверх, заслоняя небо, как будто сговорились скрыть от неё даже последние остатки мира. Холод добрался до костей, и Тэён плотнее закуталась в старую кофту, чувствуя, как ткань быстро промокает, теряя свою хлипкую способность согревать. Она не знала, сколько времени прошло. В лесу часы не работают — здесь время перестаёт иметь значение. Но знала одно: она промокла до нитки, её зубы стучали, руки немели, а ноги тонули в грязи. Однако она всё шла. Потому что возвращаться некуда. А останавливаться — ещё хуже. Наконец, лес стал почти непроходимым. Перед ней раскинулась чаща — настоящая, дикая, пугающая. Та, что в сказках съедала неосторожных детей. Тэён остановилась на секунду, прислушалась. Только дыхание, только сердце, бешено колотящееся в груди. Она сделала шаг вперёд. А потом ещё. И ещё. Лес проглотил её. Она почти не помнила, как оказалась на земле. Не то поскользнулась, не то ноги сдались. Холодная грязь прилипала к ладоням, трава царапала кожу, но она больше не пыталась встать. Просто села, обняв колени, прижав рюкзак к груди, будто это был единственный якорь, связывающий её с реальностью. Дождь сменился снегом. Он падал крупными хлопьями, таял на щеках, смешивался с солёными каплями — слезами или просто водой, она уже не различала. А потом пришёл звук. Глухой, тянущийся, такой, от которого тело цепенеет. Вой. Не просто звериный — первобытный, из самой глубины природы. Он раздался будто отовсюду сразу, эхом отражаясь от стволов, от её сердца, от её ужаса. Он не был громким, но был... настоящим. Тэён замерла, вцепившись в рюкзак. Её дыхание сбилось, сердце вдруг ушло куда-то в живот. Она молилась — хоть бы это было далеко. Хоть бы это не к ней. Но хруст ветки прозвучал слишком близко. Слишком явно. Омега зажмурилась, будто это могло стереть происходящее. Когда она снова открыла глаза, в темноте, между деревьев, что-то шевельнулось. Красное. Яркое, нереальное — глаза. Чьи-то глаза смотрели прямо на неё. Из самой тьмы. Неподвижно. Хищно. Тэён не кричала — горло просто не слушалось. Она прижалась к земле, как могла, будто хотела исчезнуть, стать одной из этих мокрых травинок. Существо вышло из темноты. Огромное. Волк. Но не такой, как в учебниках биологии или даже в страшных сказках. Этот — выше человека. Сильнее. Чёрный, как сама ночь, с алыми, нечеловеческими глазами, что пронизывали до самого сердца. Он остановился в шаге от неё. Взгляд. Рыдание. Слёзы. Всё смешалось. Всё рухнуло. Волк склонился. Она зажмурилась. Но вместо боли — тёплое дыхание у шеи. Он вдыхал её запах, медленно, будто запоминал. Его нос скользил вдоль её горла, затылка, плеча. Пугало это больше, чем если бы он просто загрыз её. Это было... слишком осознанно. Словно он что-то искал. Наконец, он отстранился. Заглянул ей в глаза в последний раз — и, подняв голову к небу, завыл. Громко, протяжно. А потом исчез в темноте, как и пришёл — внезапно, стремительно. Тэён осталась лежать. Тело било в ознобе. Она тяжело дышала, вдыхая холодный, влажный воздух. От страха она даже забыла, что была на грани замерзания. Сейчас дрожь шла не от погоды. Сейчас она впервые поняла, что может умереть — и никто не узнает. Никто не вспомнит. А её последний взгляд встретит хищник с глазами, в которых можно было утонуть. Но, вопреки всему, она осталась жива. Волк ушёл. И этот момент — был настоящим чудом. Омега попыталась подняться. Ноги дрожали, будто превратились в воду, но она всё равно делала шаг — один, второй. И с каждым из них осознавание: такой паники, такого липкого ужаса, она ещё никогда не испытывала. А ведь в её жизни хватало моментов, когда земля уходила из-под ног. Вой волков звучал уже не так близко — растаял в ночи, растворился между деревьев. Но облегчения это не приносило. Спасение не означало жизнь. Девушка знала: если не загрыз хищник, то холод или голод добьют. Иронично. Выбор был богатый, прямо как на витрине: замерзни, проголодайся или просто сдайся. Но самое странное — Ли уже не боялась. Она почти примирилась с тем, что конец рядом. Почти... Почти — потому что Тэён не была бы собой, если бы не пошла туда, где только что исчез тот самый зверь. В чащу. В самую гущу тьмы. Инстинкт самосохранения? Нет, не слышала. Любопытство разгоралось ярче огня, вытесняя страх. И девушка, едва держась на ногах, шагала в объятия леса, как в омут — тихо, уверенно, без права на возвращение. Темнота тянула за собой, придавливала к земле. Лес не принимал её. Он злился. Шептал сквозь шорохи, трещал корнями, вздыхал тяжёлым ветром. Ему не нравилось присутствие чужака, но Тэ не отступала. Что-то влекло её туда — неведомое, дикое, красное, как те глаза. Сердце ныло, а душа... будто отзывалась. Глупо. Неправильно. Но она шла. И не крик бы её остановил, а разве что — чудо. И оно случилось. Когда деревья расступились, перед ней открылось поле. Не просто поле — другой мир. Цветы, похожие на светлячков, тянулись к небу, излучая мягкое, голубое свечение. Их свет ложился на кору деревьев, окутывая мрак волшебством. Здесь не было тьмы. Здесь была сказка. И Тэ, заворожённая, ступала по этой голубой тропе, пока не опустилась в самую её сердцевину, позволяя себе впервые за долгое время просто дышать. Она закрыла глаза. И позволила себе почувствовать — покой. Настоящий, как будто весь ужас остался в прошлом, а будущее... ну его к чёрту. Было хорошо. Так хорошо, что мир будто бы замирал с ней в унисон. Если бы не шорох позади. Секунда — и её окружает стая волков. Они были меньше того первого, чёрного, что смотрел в душу, но не менее устрашающие. Те же алые глаза, та же затаённая угроза в каждом движении. Девушка едва успевает понять, что происходит, как один из хищников срывается с места и, с устрашающим рыком, бросается прямо на неё. Резкая боль вспыхивает в плече, такая яркая, что перехватывает дыхание. Острые клыки впиваются в плоть, как горячее железо, а ткань её кофты мгновенно окрашивается в алый. Крик срывается с губ — отчаянный, пронзительный, почти животный. Боль такая, будто её разрывают изнутри, рвут на части. Мир вокруг теряет очертания, всё плывёт, теряет цвета, звуки и формы. Только ноющая, обжигающая рана, кровь, липкая и горячая, что впитывается в землю под ней. Существо держит её крепко, не давая вырваться, и Тэён чувствует, как с каждой секундой уходит сила. Её тело будто перестаёт быть её. Сначала немеют пальцы, потом ноги, и вот уже кажется, что даже мысли не держатся в голове. Её кидает обратно на землю, как куклу, сломанную, бесполезную. Она слышит, как что-то шепчет в голове — не голос, нет, просто тихое осознание: «Всё. Это конец». Поле вокруг, казавшееся минуту назад сказкой, теперь теряет весь лоск. Волшебные цветы, что так нежно светились, впитывают кровь, меняя окрас с чарующего синего на тревожный багряный. Воздух больше не пахнет магией — теперь он тяжёлый, липкий, насыщенный железом и страхом. Тэён не может пошевелиться. Тело предало её, как и всё в этой жизни. Её веки тяжелеют, и с каждым мигом сознание уходит всё глубже во тьму. Где-то вдалеке она ещё различает рык, слышит, как волки снуют вокруг, а может, уже просто вспоминает — мозг играет последние сцены перед отключкой. Она не борется. Бессмысленно. А главное — она устала. Устала настолько, что даже смерть уже не кажется чем-то ужасным. Это просто... конец. Тихий, холодный, но, возможно, честный. И всё бы закончилось именно так, если бы не... Если бы не мягкий, почти неуловимый звук, нарушивший ритм её последнего прощания с миром. Сквозь пелену темноты в сознании пробивается шаг. Один. Второй. Неторопливый, уверенный. И с ним — запах. Нежный, тёплый, почти родной, обволакивающий. Такой странный контраст с запахом крови, холода и страха. Она чувствует, как кто-то приближается. Нет — не волк. Это... что-то другое. Что-то, от чего дрожь в теле сменяется не ужасом, а чем-то новым, неведомым. Тэён слабо приоткрывает глаза, и сквозь слёзы и мрак видит силуэт. Высокий, широкий, почти нереальный. Тот самый волк? Но нет — это человек. Или, по крайней мере, человекообразный силуэт, окружённый мерцанием и дымкой. Она моргает, не веря глазам. Лицо ускользает из фокуса, словно ночь сама оберегает его от её взгляда. — Жива, — звучит голос, низкий, почти рычащий, но почему-то... тёплый. Она хочет что-то сказать, выдавить хоть слово, но губы не слушаются. Всё, что она может — это вздохнуть. Слабо, болезненно, почти прощально. И этого хватает. Он склоняется над ней, и в этот момент Тэён ощущает, как к ней возвращается дыхание. Не сила, нет. Но как будто само присутствие этого существа возвращает ей пульс. Всё ещё дрожа, она смотрит на него, будто спрашивая: «Кто ты? Почему?» Но ответов нет. Только тишина, наполненная смыслом. *** — Чтобы утром её здесь не было. Ты понял меня? Это тебе не приют для бездомных, Чимин! — голос Чонгука звучал резко, гулко отражаясь от стен, будто сам воздух вздрогнул. Он держался из последних сил, но ярость уже просачивалась в каждое слово, в каждый мускул. Ещё секунда — и он сорвётся. Альфа резко разворачивается, направляясь к двери, но тёплая ладонь на запястье обжигает, как ожог, останавливая на полушаге. — Чонгук, она не доживёт до утра... — голос омеги едва слышен, но в нём — отчаянная настойчивость, которую не так просто проигнорировать. Пальцы сжимаются сильнее, будто пытаются вдавить вожаку в кожу хоть каплю сочувствия. — Мне плевать, — сухо бросает Чонгук, выдёргивая руку. Резко. И уходит, громко захлопнув за собой дверь. В комнате снова становится тихо. Слишком. Только тяжёлый выдох Чимина — глухой, полный бессилия — остаётся в воздухе, как след после удара. *** — Ты думаешь, мне смешно? — Чонгук раздражённо откидывает капюшон и с глухим стуком опускается в массивное кресло. — Юнги, я похож на идиота? Твой омега притащил девчонку. Не волка. Даже не омегу из стаи. А человека. И я должен это проглотить? Юнги стоит напротив, опустив плечи. Он не оправдывается — просто смотрит, спокойно, немного устав. — Прости, Чон, я поговорю с ним, — говорит он мягко, сцепляя пальцы в замок. — Но скажи честно... Ты не подумал, что это может быть ловушка? Что Лиран мог прислать её? Имя звучит тяжело. Как камень, обрушившийся на грудь. — Не знаю, — хрипло отвечает Чонгук. — Но здесь ей не место. Я не позволю рисковать стаей. Он откидывается назад, прикрывая глаза. Плечи напряжены. Дыхание неровное. Последние недели давят на него, как бетонная плита. Лиран не отступает. Постоянно проверяет границы. Присылает брошенных. Угрожает. Толкает его к войне. А он устал. До костей. — Надеюсь, у тебя есть бумаги. У нас нет времени на болтовню, — резко, чуть тише. — Эти беты сведут меня в могилу. Передай им: если подписи не будут на столе к завтрашнему вечеру, я сравняю их нору с землёй. Никто даже не вспомнит, что они существовали. Он сжимает кулак. Челюсть ходит ходуном. Ещё чуть-чуть — и сорвётся. Но не сегодня. — Не переживай, я всё решу, — Юнги поднимается, поправляет куртку. Его голос спокоен, но взгляд внимательный. — А ты... разберись с девчонкой. Если она от Лирана — ей не стоило даже открывать глаза на нашей земле. Вожак молча кивает. Достаточно одного движения — и комната снова опустевает. Только гул в висках остаётся с ним. Чонгук проводит ладонью по лицу, зарываясь пальцами в волосы. Голова будто распухла от мыслей. Всё горит. Всё рушится. Но он не имеет права сломаться. Он вожак. А вожак не сдается. *** Вздох. Рваный, сбивчивый, будто впервые за долгое время легкие позволили себе наполниться воздухом. Лоб морщится, веки дрожат — омега медленно приходит в себя. Тело будто заковано в свинец, каждая мышца ноет, боль цепляется за кости, не давая пошевелиться. В ушах — неприятный звон, как будто кто-то разрывает тишину тонкой иглой. Голова безвольно клонится к плечу, но даже это движение дается с трудом. И только спустя несколько мучительных мгновений, ей удается приоткрыть глаза. Белый потолок. Ровный, стерильный. Чужой. Сердце бьётся с пугающей скоростью, удары отдаются в висках, стучат по барабанным перепонкам, как молот. Больно. Непонятно. Страшно. Эмоции вспыхивают сразу — остро, без предупреждения, как удар по открытой ране. По телу пробегает дрожь. Тэён пытается приподняться, оттолкнуться от подушки, но тело словно не признаёт её желания. Боль врезается в бок, и она с тихим всхлипом опускается обратно, не в силах терпеть. Голова гудит, мысли скачут, запутываясь друг в друге. Где она? Как сюда попала? Почему так больно?.. Но в этом хаосе есть одна ясная мысль, вспыхнувшая в темноте, как спичка: она хочет увидеть его. Того, кто спас её. Того, кто вырвал из лап зверья, когда всё уже было почти кончено. Она должна поблагодарить. Просто... взглянуть ему в глаза. Собравшись с силами, она всё-таки поднимается, медленно и осторожно. Матрас чуть пружинит под ней. Взгляд скользит по комнате — и замирает. В кресле, в паре шагов от кровати, сидит парень. Дремлет, подперев щеку кулаком. Дышит ровно, почти бесшумно. Вид его почему-то успокаивает. Тэён осторожно откидывает одеяло и опускает ноги на пол. Но как только пытается встать, острая боль пронзает плечо. Она судорожно зажимает рот ладонью, чтобы не вырвался стон. Не сейчас. Не разбудить его. Взгляд падает на руку — аккуратные бинты, чуть натянутые. Она касается раны, стиснув зубы, и оседает обратно. Тело не слушается. Даже шаг — уже невозможность. Лунный свет заливает комнату сквозь оконное стекло, оттеняя всё серебром. Рядом, на тумбочке, догорает свеча, её огонёк колышется, будто от чужого дыхания. Тэён смотрит в окно. Луна — полная, красивая до боли. В этот момент она кажется ближе, чем кто-либо. Скрип ткани, лёгкое движение. Кто-то пошевелился. Тэ оборачивается, сердце снова сжимается в груди. Парень открыл глаза. Светлые, внимательные. Секунду он просто смотрит, будто не верит, что она перед ним. Потом моргает, зевает и неловко потирает шею. — Ты очнулась, — голос его низкий, но мягкий, словно боялся спугнуть. — Как ты себя чувствуешь? Она слабо улыбается, неуверенно поджимая губы. Внимание её скользит по его фигуре: домашние штаны, свободная футболка, растрепанные волосы. Ему это идёт. Неопрятность будто только подчеркивает его черты: прямой нос, мягкий изгиб губ, светлые локоны, падающие на лоб. Он красив. Но не только в этом дело. Он — живой. Настоящий. — Вы... — голос осипший, хриплый, словно не использовался целую вечность. Она прочищает горло. — Это вы спасли меня? И в этих словах — всё. Вопрос, благодарность, дрожащая надежда. Как будто от его ответа зависит, останется ли этот мир таким тёплым, как сейчас. Растерянный взгляд омеги будто растопил лёд внутри Чимина — уголки его губ дрогнули, складываясь в мягкую, почти успокаивающую улыбку. — Не совсем, — он сделал шаг ближе, но, уловив, как тень тревоги скользнула в глазах девушки, замер, оставив между ними безопасное расстояние. — Нашёл тебя я. А вот донёс — мой альфа, — тихо пояснил он, голос его звучал осторожно, будто опасался вспугнуть её еще раз. Тэён кивнула, не отводя взгляда, всё ещё оценивая его с недоверием. Но в глазах незнакомца не было вражды — только усталость и искреннее участие. — Меня зовут Чимин, — добавил он чуть тише, будто представляясь не впервые. — Тэён, — едва слышно шепчет она, прищуриваясь от боли, прострелившей через всё тело. Боль выжигала изнутри. Казалось, будто кожа натянута на нервы, как на гриф. Испарина выступила на лбу, ресницы дрожали от усилия просто оставаться в сознании. Чимин сделал еще один шаг вперёд, но снова остановился, заметив, как омега вздрогнула. — Разреши помочь, — мягко сказал он. — Тебе нельзя двигаться, иначе рана откроется снова. Тэён молча кивнула. Аккуратными, почти незаметными движениями Чимин помог ей лечь обратно. Подушка показалась мягкой, как облако, но каждая клеточка тела откликалась болью. Глаза жгло, зубы постукивали от внутреннего холода. — Похоже, начинается лихорадка. Я принесу настой, — прошептал парень, скользнув пальцами по её горячему лбу и, не дожидаясь ответа, поспешил за дверь. Комната вновь погрузилась в тишину. Лишь слабое потрескивание свечи, да мерцающий лунный свет, заглянувший в окно, создавали ощущение, что всё происходящее — сон. Тэён не смела закрыть глаза. Ещё нет. Она боялась вновь погрузиться в забытьё, слишком беззащитное, слишком опасное. Но... почему-то хотела верить этому парню. Его глаза... в них читалась каждая эмоция — тревога, страх, забота. Настоящая, неприкрытая. Скрипнула дверь, и знакомая блондинистая макушка снова появилась в проёме. Чимин присел на край кровати, аккуратно подставил ладонь под её голову, помогая приподняться. Настой был горьким, как полынь, но Тэён сжалась и выпила всё до капли. — Я... долго спала? — голос звучал глухо, охрипшим эхом отдаваясь в груди. — Почти две недели, — ответил он просто, будто это была не целая вечность. Сердце омеги болезненно дернулось. Две недели. Столько потерянных дней... — Рана не глубокая, но серьёзная. Я наложил швы, и теперь всё, что требуется — это покой. Постарайся не вставать, иначе может стать хуже, — Чимин поднялся. — Я пойду сообщу главному, что ты пришла в себя. — Главному? — переспросила она. — Вожаку, — ответил Чимин и вышел, не оставив ей возможности задать следующий вопрос. Вожак... Стая... Волки. Тэён судорожно сглотнула. Всё внутри сжалось. Она очнулась не просто в незнакомом месте, а в самом логове. Пленница среди чужаков. И пусть этот Чимин — добрый, пусть глаза его светлые... но здесь она — чужая. А чужим здесь не рады. *** — Прошу тебя, дай ей время оправиться, — голос Чимина звучал напряжённо, он почти бежал за вожаком, стараясь поспевать за его длинными шагами. — Её раны серьёзные. Если ты выкинешь её сейчас — она не выживет. Она же совсем юная. Омега, Чонгук! Неужели в тебе совсем не осталось сочувствия? Он резко обогнал альфу, встал перед ним, раскинув руки, словно загородив путь своей хрупкой фигурой. — Прошу тебя... если хоть каплю во мне ценишь — выслушай. У нас могут быть проблемы, сам понимаешь. Найдут тело — обвинят нас. Ни разбираться не будут, ни слушать. Просто объявят охоту. Ты этого хочешь? Я нет. Позволь мне вылечить её. А потом делай, как знаешь. Только поговори с ней. Она всё расскажет. Я уверен, она жертва. Такая же, как и мы когда-то были. — Закончил? — голос Чонгука был глухим, хищным. Он едва заметно приподнял бровь, смахивая ладони омеги со своей груди. — Закончил, — твёрдо кивнул Чимин. — Но я пойду с тобой. И буду при разговоре. Спорить с ним было бессмысленно, и Чонгук это знал. Под тяжёлый, раздражённый выдох альфа развернулся и пошёл в сторону хижины, где в темноте и тишине ждала омега. Дверь медленно скрипит, впуская в комнату высокую, внушительную фигуру. Тэён мгновенно вжимается в матрас, когда в нос ударяет резкий, плотный запах — терпкий, грубый, насыщенный. Альфа. Она узнаёт его сразу, безошибочно, на уровне инстинктов. Чонгук без слов отодвигает стул, садится ближе к кровати, не сводя взгляда с девушки. Его тёмные глаза изучают каждый её жест, каждое движение. — Только не груби, она едва держится на ногах, — шепчет Чимин, приблизившись и говоря почти в ухо вожаку. Чонгук тяжело вздыхает, сжимая пальцы в замок. — Имя, — глухо произносит он, его голос вибрирует в груди, словно рокот грозы. Тэ вздрагивает, сглатывает и сжимает в руках простынь, стараясь не дрожать. Хватит быть слабой. Хватит. — Ли Тэён, — выдыхает она, едва слышно, но достаточно чётко, чтобы каждый услышал. — Тэён, — будто пробуя на вкус её имя, повторяет альфа, затягивая воздух сквозь зубы. — Почему ты оказалась на нашей территории? Зачем пришла? — Я не знала, что это чья-то территория, — она смотрит ему прямо в глаза, а потом резко опускает взгляд. — Я не хотела... — То есть забрела случайно? — он ухмыляется, откидываясь на спинку стула. — Думаешь, я поверю в такую наивность? — А вы, похоже, сами решили, что я враг, — голос её крепнет, взгляд становится твёрже. — Меня выгнали. У меня не было выбора. Я просто шла. Не знала, что это земля стаи. Я слышала, что оборотни существуют, но никогда не встречала. До этого момента. — Выгнали? Откуда? — не сдержавшись, вмешивается Чимин. — Я жила в интернате, — тихо отвечает Тэён, и голос её дрожит. Воспоминания бьют внезапно и больно. Чимин шепчет «оу» и опускает голову, теребя край своей футболки. — Мне жаль, что нарушила границу, — продолжает девушка чуть громче. — Сегодня же уйду. — Ни о каком "сегодня" и речи быть не может! — вспыхивает Чимин. — Думаешь, я зря надрывался все эти дни? Тэён прикусывает губу, и комната на миг замирает. Только неровное дыхание и Чимин, недовольно сопящий. — А ну прекрати, — возмущённо продолжает он, бросая взгляды то на Тэён, то на притихшего альфу. — Она никуда не пойдёт! Я не позволю! — Напомню, здесь решаю я, — холодно отзывается Чонгук. — А мне плевать! — взрывается омега. — Я ухаживал за ней всё это время, делал всё, чтобы она выжила! И теперь вы вдвоем хотите перечеркнуть всё это?! Прекрасно! Тогда я ухожу с должности лекаря. Сам лечи свою стаю, альфа! — Чимин! — голос вожака набирает силу, заставляя всех в комнате вздрогнуть. Его глаза вспыхивают алым. — Что за шум, а драки нет? — с ленивой улыбкой в комнату входит Юнги. — Скажи своему бессердечному другу! — Чимин подскакивает, чуть ли не прячась за спиной мужа. Юнги мягко гладит его по голове, касаясь губами виска и прижимая к себе. — Чонгук, опять мучаешь моего супруга? — мурлычет он, но в глазах, обращённых к вожаку, читается упрёк. Юнги переводит взгляд на притихшую девушку, сжимает губы и кладёт руку на плечо Чонгука, подзывая его к двери. Альфы выходят, плотно прикрыв за собой дверь. — Не перегибай, — хмуро начинает Юнги. — Она еле живая. Я это чувствую, и ты тоже чувствуешь. — Ты сам говорил, что её нужно убрать отсюда, — бурчит Чонгук, скрестив руки. — Я говорил — пока не ясно, кто она. Теперь ясно. Она не связана с Лираном. Ты сам это понял. А ведёшь себя всё равно как параноик. — Мне просто плевать, — рычит вожак, потирая виски. — Её здесь быть не должно. Она выздоравливает и уходит. Это не обсуждается. Чужим тут не место. — Ты упрям, как вбитый гвоздь, — вздыхает Юнги. — Сама упрямость в человеческом обличье. — Спасибо, приятно слышать, — сквозь зубы отзывается Чонгук и поворачивается к лестнице. — Восемь вечера. Совет. Не опаздывай. Юнги смотрит ему вслед, качая головой, а потом возвращается в комнату. Он подходит к Чимину, опускает руки ему на плечи, слегка сжимая. — Тэён, не волнуйся. Останься, пока не встанешь на ноги, — мягко говорит он. — Правда? — Чимин с надеждой смотрит на мужа, глаза блестят. — Ты уговорил его? — Думаю, он просто притворился, что я его не убедил, — с усмешкой отвечает Юнги. — Но готовься: за это тебе от него влетит. Он всё слышал. Стая, слух, ты в курсе. Он гладит светлые волосы омеги, а затем переводит взгляд на Тэён. — Чимин поможет тебе восстановиться. Наш дом — твой дом. Пока нужно. — Спасибо, — Тэён едва кивнула, и в её глазах заискрилось уважение. — Поправляйся, — альфа кивнул и вышел из комнаты, по пути чмокнув мужа в щёку. — Я так рад, — Чимин тепло улыбается, присаживаясь рядом с девушкой. — Я сейчас же сварю тебе суп. А ты отдыхай. Если что — позови, я услышу. Он выходит, оставляя Тэён наедине с её мыслями. А их было слишком много. *** Время летело незаметно, и Ли чувствовала, как постепенно возвращается к жизни. Её самочувствие улучшалось день за днём — и всё благодаря стараниям одного неугомонного омеги, что не отходил от неё ни на шаг. Он терпеливо поил её отварами, подсовывал лекарства, кормил с ложки и укутывал в пледы. Иногда Тэён казалось, что Чимин не просто целитель, а волшебник. За удивительно короткое время он поставил её на ноги. Но и за это же короткое время произошло нечто большее. Они сблизились. Настолько, что Ли всё чаще ловила себя на мысли: если бы не Чимин, она, возможно, давно бы захлопнулась в себе, как створка раковины. Сейчас они медленно прогуливались по небольшой поляне. Ли смотрела на оживлённого омегу с тёплой благодарностью, пока он с воодушевлением рассказывал о своей стае и оборотнях. — А ещё у нас скоро восход луны. Это не передать словами... Красота, от которой перехватывает дыхание. Я обожаю этот праздник. Мы собираемся все вместе, у костра. Каждый приносит что-то своё, приготовленное с душой. Всё такое вкусное! — он заговорщицки понизил голос. — Иногда, когда никто не смотрит, я потихоньку краду пару сладостей. Но это секрет, не выдавай, — он тихо смеётся, прикладывая палец к губам. — Каждый волк рождается под полной луной, она даёт нам силу. Я вот без ума от лунных пряников. Часто прошу Юнги съездить в город за новыми формочками. Он каждый раз бурчит, но всё равно привозит. — Улыбка Чимина была настолько заразительной, что губы Тэ непроизвольно растянулись в ответ. — Прости, что забалтываю тебя, — он смущённо почесал затылок, искоса глянув на неё. — Не извиняйся, — мягко ответила Ли. — Мне правда интересно. А когда ты улыбаешься, у тебя глаза превращаются в полумесяцы. Чимин смутился, но лишь шире улыбнулся. Так они и гуляли — медленно, неспешно. Чимин продолжал рассказывать, иногда размахивая руками так бурно, что Ли приходилось отступать, чтобы не получить по носу. Она смеялась, изредка морщась от боли в плече. Когда же усталость вновь одолела девушку, они присели у того самого костра. Сейчас он был мрачным пятном на земле, вместо весёлых языков пламени. Было раннее утро. Ветер осторожно перебирал пряди её волос, холодил щёки. — Ты точно в порядке? — обеспокоенно спросил Чимин, вглядываясь в её лицо. — Ты бледная, как простыня. — Просто не привыкла... Сейчас пройдёт, — ответила она, с трудом сглотнув. Слюна в горле была тягучей, вязкой, как будто организм сам протестовал против внешнего мира. Тело покрыли мурашки. Ли плотнее завернулась в кофту Чимина, которую он дал ей без лишних слов. — Может, пойдём в дом? — настаивал он, приложив ладонь ко лбу девушки. — Горячая... Нет, всё, хватит, идём, — он вскочил, явно собираясь понести её на руках, если понадобится. — Чимин, я в порядке, — она мягко остановила его, коснувшись запястья. — Я почти месяц не выходила. Позволь хотя бы подышать. — Дыши, кто ж тебе мешает, — он фыркнул, садясь обратно. — Я и окно открыть могу. Там тоже воздух есть. Тэ тихо засмеялась, прикрывая рот рукой. — Совсем не смешно, — проворчал он, хмуря брови. — Вот станет хуже — я не стану снова над тобой порхать! — И не надо. Ты и так сделал слишком много, — она нежно улыбнулась, шмыгнув покрасневшим от ветра носом. — Привет-привет! Чего сидим? — неожиданно рядом появился ещё один омега. — Джин?! — Чимин ошарашенно хлопал глазами. — Ты как тут? — Ну, как видишь, тут. И, похоже, тебя очень порадовал, — усмехнулся тот, поднимая брови. — Когда ты вернулся?! — Чимин подскочил. — Не верю! Он бросился к другу и повис у него на шее. Джин рассмеялся, хлопая его по спине. — Осторожнее, задушишь, — прохрипел он. — Я тоже рад тебя видеть, белоснежка. Затем его взгляд переместился на Тэён. Он вопросительно поднял бровь. Чимин смущённо почесал затылок. — Это Ли Тэён, она ранена. Восстанавливается у нас после нападения соседней стаи. А это Ким Сокджин — наш главный лекарь... и мой хороший друг. — Приятно познакомиться, ангел, — Джин протянул руку. Тэён ответила на рукопожатие, её холодные пальцы утонули в его тёплой ладони. — Взаимно, — просто ответила она, пропустив прозвище мимо ушей. — Он всем даёт прозвища, — усмехнулся Чимин. — Это его фишка. Когда ты вернулся? — Час назад. Бросил вещи и пошёл искать кого-нибудь живого. Повезло — наткнулся на самых очаровательных омег, — он многозначительно посмотрел на Тэён. — Как дела у наших пациентов? — В основном я возился с Тэ, — отозвался Чимин, всё ещё посматривая на девушку. — Упертая, как сто волков. Но добрая. Я с ней намучился, — он улыбнулся так, что глаза снова стали полумесяцами. — Видимо, вы и правда похожи. Я слышал, как ты изводил Чонгука, — рассмеялся Джин. — Так ты всё знал?! — Чимин нахмурился. — А я тут старался, объяснял... — Хотел увидеть всё сам, — мягко сказал Джин, глядя на него с нежностью. А Ли... Ли замолчала. Погрузилась в себя, в какую-то странную, тихую боль. Что-то в этой сцене — тепле, шутках, заботе — кольнуло в груди. Зависть? Нет. Не злобная, не разрушительная. Напротив — светлая, тихая зависть к тому, чего у неё никогда не было. И радость за тех, кто это имеет. — Тэ? — Чимин махнул перед её лицом. — Я тебя зову уже в который раз. Всё хорошо? — Да... просто немного нехорошо. Можно я пойду полежу? — Конечно. Ты что, спрашиваешь разрешения? — он тут же вскочил, поддерживая её за локоть. — Болит? Хочешь, я поменяю повязку? — Не нужно, — она мягко опустила его руку. — Я справлюсь. — Уверена? — Да, — Тэ шагнула вперёд, не дожидаясь возражений. — Приятно было познакомиться, — бросила она, уходя. — И мне, ангел, — донёсся в спину тёплый голос Джина. Её губы дрогнули в улыбке. *** Она пролежала до самого вечера. Ни крошки не съела. Организм, переживший голод и страх, отказывался возвращаться к нормальности. Боль в плече не отпускала. Тошнота каталась волнами, не давая уснуть. Тэ откинула одеяло и осторожно встала. В доме царила тишина. Она взяла кофту Чимина с вешалки и накинула на плечи. Даже не стала обуваться. Трава была мокрой. Лёгкий дождь всё ещё моросил с неба. Девушка села на то же бревно у костра. Было зябко, но приятно. Воздух пах свежестью. Тьма не пугала. Но звук за спиной заставил её вздрогнуть. Глухое дыхание. Она обернулась. Перед ней стоял волк. Почти сливаясь с темнотой, он выдавал себя лишь алыми глазами, сверкавшими в ночи. Животное было так близко, что она почти касалась его носа. Оно зарычало. Знакомо. До боли. Тэ потянулась рукой... но не дотронулась. Волк сорвался с места и исчез в лесной тьме. Сердце сжалось. Глаза защипало. Больно. Но от чего — она не знала...