Глава 6. Когти возвращаются

Утром Звездоцап проснулся злым. Не раздражённым. Не усталым. Именно злым. Злость лежала в нём тяжело и привычно, как старый камень в животе. Она проснулась раньше него, расправила плечи, выпустила когти и сказала: ну вот, наконец-то. Пух ещё спал рядом. Слишком близко. Маленькая лапа всё ещё касалась хвоста Звездоцапа, и от этого было не тепло, а больно. Звездоцап медленно поднялся. Пух сонно завозился. — Мм… Звездоцап? — Спи. Голос вышел резким. Пух открыл один глаз. — Ты куда? — Не твоё дело. Котёнок окончательно проснулся. — Можно с тобой? — Нет. Пух прижал уши. Обычно он начал бы торговаться. “А чуть-чуть?” “А если молча?” “А если на расстоянии одной шишки?” Но сегодня он только посмотрел на него. И этот взгляд был хуже вопросов. Звездоцап отвернулся. — Я сказал нет. Он ушёл, не дожидаясь ответа.

***

Поляна просыпалась. Рваный Ус потягивался под папоротником, сбрасывая с себя троих котят, которые возмущённо пищали, будто их лишили законного права быть одеялом. Тихохвост болтался на ветке, свесив голову вниз, и выглядел так, будто размышлял о смысле жизни или просто забыл, где верх. Мягколапка сидела у ручья. Тихолап был рядом. Не близко к ней. Но уже не так далеко, как вчера. Перед ним лежал жёлтый лист. Тот самый. Он не забрал его ночью, но и не оттолкнул. Лист теперь лежал у его передних лап, как маленькое солнце, которое ещё не решило, можно ли светить. Звездоцап заметил это. И почему-то стало хуже. Тихолап поднял глаза. И сразу опустил. Не резко, как вчера. Но всё равно опустил. Звездоцап почувствовал, как злость радостно рванулась вперёд. Вот. Видишь? Они всё равно будут помнить. Они всё равно будут смотреть. Котёнок будет смотреть одним взглядом. Этот — другим. Старая кошка — третьим. Нигде тебе не дадут быть просто. Он прошёл мимо ручья. Тихолап чуть сжался. Совсем немного. Но Звездоцап увидел. Разумеется, увидел. — Я не трогаю тебя, — бросил он. Тихолап вздрогнул. Мягколапка подняла голову. — Звездоцап. — Что? — он резко повернулся к ней. — Я сказал правду. — Да. Это было не то, чего он хотел. Он хотел, чтобы она возразила. Чтобы сказала: “Не надо так”. Чтобы дала ему стену, о которую можно ударить. Мягколапка только смотрела. Тихолап молчал. Звездоцап оскалился. — Если он будет вздрагивать каждый раз, когда я прохожу мимо, может, ему стоит смотреть в другую сторону. Тихолап будто стал меньше. Пух, который вышел следом, остановился на краю поляны. — Звездоцап… — А ты молчи. Пух замер. Злость поднялась выше. Горячая. Живая. Знакомая до облегчения. — Все вы смотрите так, будто ждёте, что я стану кем-то другим, — сказал Звездоцап. — Что я буду сидеть тихо, ловить шишки, не рычать, не злиться, не быть собой. Рваный Ус медленно поднялся. — Никто не сказал— — Молчи и ты. Котята притихли. Вот теперь на поляне появился страх. Не такой, как вчера у Тихолапа. Меньше. Слабее. Но всё же страх. И от этого внутри Звездоцапа стало почти спокойно. Почти. Значит, он всё ещё мог. Значит, не весь этот проклятый Лес забрал. Пух сделал шаг вперёд. — Мы не хотим, чтобы ты исчез. Звездоцап резко повернул голову. — Что? Пух сглотнул. Он явно боялся. Но стоял. — Когда ты такой… как будто тебя нет. Только зубы. Я не хочу, чтобы ты исчезал туда. Слова попали слишком точно. Звездоцап шагнул к нему. — Ты ничего не знаешь. — Знаю. — Ты маленький глупый комок шерсти, который думает, что если кто-то один раз подкинул ему лист, то он уже хороший. Пух отшатнулся. Мягколапка поднялась. — Достаточно. Но Звездоцап уже не мог остановиться. Или не хотел. — Я не хороший, — прорычал он. — Я не тёплый. Я не безопасный. Я не ваш старый пушистый наставник по шишкам. Я Звездоцап. Пух сжался. Но прошептал: — Я знаю. — Нет, не знаешь! Он ударил лапой по земле. Не по Пуху. Не рядом с ним. Но достаточно близко, чтобы котёнок подпрыгнул от испуга. Земля мягко приняла удар. Не дала когтям оставить рану. Но звук вышел громкий. Очень громкий. Пух вскрикнул. Тихолап резко закрыл голову лапами. Котята бросились к Рваному Усу. И вот теперь всё стало правильно. Страх. Тишина. Отступление. Звездоцап стоял посреди поляны, тяжело дыша. Он победил. Никто не приближался. Пух смотрел на него огромными глазами. Не с ненавистью. Не с отвращением. С болью. И это почему-то оказалось совсем не победой.

***

Он ушёл. На этот раз Лес не возвращал его. Он шёл через туман, через папоротники, через мокрые корни. Ветки не цепляли шерсть. Мох не мешал. Лес расступался перед ним так спокойно, будто говорил: да, иди. Это злило ещё сильнее. Он хотел, чтобы его держали. Чтобы можно было рычать на тюрьму. А его отпускали. Он забрался на каменную гряду, ту самую, где раньше увидел поляну снизу. Теперь за ней не было поляны. Был склон. Тёмный. Низкий. С влажной землёй и чёрными деревьями, у которых листья не светились. Звездоцап остановился. Воздух здесь пах иначе. Не Лесом, где никто не исчезает. Сыростью. Старой злостью. Слишком знакомо. Он шагнул вперёд. Под лапами захрустели сухие ветки. Впервые за всё время что-то сломалось от его веса. Звук был приятный. Он пошёл дальше. Чем глубже он спускался, тем темнее становилось. Свет оставался за спиной. Туман здесь был не мягким, а липким. Он цеплялся за усы, лез в горло, пах старым страхом. Звездоцап вдохнул. И почти улыбнулся. Вот. Вот это он понимал. Мир, где всё помнит зубы. Мир, где мягкость не лезет под лапы. Мир, где если ты страшен — тебя признают. Из тумана вышел чёрный кот. Небольшой. Худой. Слишком острый в плечах. С глазами, в которых не было ни леса, ни звёзд — только холодный конец. Звездоцап перестал дышать. Бич. Имя ударило по нему раньше мысли. Тело вспомнило раньше разума: вспоротый живот, невозможность подняться, девять смертей, девять жизней, уходящих одна за другой, как кровь в землю. Звездоцап отступил на шаг. Чёрный кот улыбнулся. И только тогда стало ясно: нет. Не Бич. Этот был выше. Шерсть на загривке лежала иначе. Взгляд был не ледяной, а липкий, сумрачный. У Бича была пустая точность ножа. У этого — чужая завистливая злость, собранная из старых голосов. Не Бич. Но Лес — или тень Леса — знал, кого показать первым. — Вернулся? — спросил кот. Звездоцап прищурился. — Кто ты? Кот улыбнулся. — А ты уже забываешь тех, кто был рядом в темноте? Звездоцап узнал его не по морде. По голосу. Один из Сумрачных. Не важный. Не близкий. Один из тех, кто держался возле силы, пока сила могла дать им тень. — Ты исчез, — сказал Звездоцап. — Как и ты. — Я не исчез. Чёрный кот оглядел его. — Тогда почему пахнешь мхом? Звездоцап зарычал. Кот рассмеялся. — Они положили тебе подстилку? Дали котёнка под бок? Научили играть? Смех резал. Не потому, что был злым. Потому что попадал в стыд. — Замолчи. — Или что? Ударишь? Чёрный кот шагнул ближе. — Здесь, кажется, можно. Звездоцап посмотрел на свои лапы. Когти вышли легко. Земля под ними не сказала не надо. Не затянулась. Не смягчила. Не остановила. Чёрный кот заметил. — Вот. Другое дело. Ты же скучал по этому. Звездоцап не ответил. В груди что-то сжалось. Не страх. Предчувствие. — Там они смотрят на тебя, как на больного, — сказал чёрный кот. — Здесь тебя знают настоящим. — Ты не знаешь меня. — Знаю. Ты тот, кто не просит. Тот, кто берёт. Тот, кто не даёт маленьким комкам шерсти делать из себя подушку. Звездоцап бросился. Быстро. Мощно. Так, как не мог на поляне. Лапа ударила чёрного кота в плечо. Тот отлетел, перекатился, вскочил с радостным шипением. Боль вспыхнула в теле Звездоцапа — настоящая, честная. Чёрный кот ударил в ответ. Когти скользнули по морде. Горячая полоска крови. Крови. Звездоцап замер на один миг. Почти счастливо. Почти с облегчением. Он всё ещё мог быть тем, кем был. Они сцепились. Катались по влажной земле, рвали шерсть, били, кусали, отскакивали и снова бросались. Туман вокруг стал гуще. Где-то в нём зашептали голоса. Вот он. Вот настоящий. Без котят. Без листьев. Без “можно?” Звездоцап ударил сильнее. Чёрный кот упал. На этот раз не вскочил сразу. Лежал, тяжело дыша, с оскаленной пастью. — Ну? — выдохнул он. — Давай. Докажи, что они тебя не испортили. Звездоцап навис над ним. Лапа поднялась. Когти блеснули. Он знал это движение. Знал до конца. До последнего рывка. До того короткого, страшного мгновения, когда чужое тело под тобой перестаёт быть противником и становится решением. Чёрный кот смотрел снизу. С усмешкой. И вдруг Звездоцап увидел не его. Пуха. Как тот подпрыгнул от удара по земле. Тихолапа, закрывшего голову лапами. Жёлтый лист у ручья. Шишку у своих лап. Маленькую мышь, оставленную “чтобы ты знал, что она есть”. Лапа дрожала. Чёрный кот оскалился шире. — Что? Не можешь? Звездоцап хотел. И не хотел. Обе правды жили в нём одновременно, и от этого казалось, что грудь раскалывается. — Бей, — прошипел чёрный кот. — Или возвращайся к своим котятам. Звездоцап ударил. Но не по горлу. По земле рядом. Грязь взлетела. Чёрный кот вздрогнул. Звездоцап отступил. Тяжело дыша. — Нет. Слово вышло хриплым. Чужим. Но его. Чёрный кот поднялся. — Слабак. Звездоцап почти рассмеялся. Старое слово. Старое оружие. Старый ошейник, который он сам столько раз надевал на других. — Возможно. Чёрный кот замер. Звездоцап повернулся и пошёл вверх по склону. За спиной донеслось: — Они всё равно увидят, кто ты! Он остановился. Не оборачиваясь. — Уже видели. И пошёл дальше.

***

На каменную гряду он выбрался к сумеркам. Шерсть была в грязи. На щеке саднила царапина. Передняя лапа болела. Кровь, настоящая и горячая, медленно подсыхала под шерстью. Лес, где никто не исчезает, лежал внизу. Светлый. Мягкий. Живой. Звездоцап долго смотрел на поляну. Там были коты. Мягколапка у ручья. Рваный Ус с котятами. Тихохвост на ветке. Тихолап в стороне, но не совсем один. Пух сидел у моховой кучи под ежевикой. Не играл. Не спал. Сидел и смотрел в сторону камней. Ждал. Звездоцап почувствовал, как что-то внутри болезненно сжалось. Он мог не спускаться. Мог уйти обратно в тёмный склон. Там было проще. Там его знали. Там любое движение имело ответ. Здесь придётся увидеть глаза Пуха. Тихолапа. Мягколапки. Придётся вернуться после того, как сорвался. После того, как напугал. После того, как почти выбрал старое. Он стоял на гряде так долго, что солнце почти ушло. Потом Пух заметил его. Маленькая серая точка вскочила. Звездоцап напрягся. Сейчас побежит. Но Пух не побежал. Он сделал шаг. Остановился. Словно вспомнил. Словно спросил без слов: можно? Звездоцап закрыл глаза. Очень медленно кивнул. Пух сорвался с места. Он нёсся через поляну, спотыкаясь, перепрыгивая через корни, едва не сбив Тихохвоста, который благоразумно поднял хвост повыше. На полпути Пух замедлился. Подошёл уже осторожнее. Остановился внизу у камней. Увидел кровь. Глаза стали огромными. — Ты ранен. Звездоцап спустился на последний камень. — Немного. Пух дрожал. — Ты дрался? — Да. Котёнок сглотнул. — Ты… убил? Вопрос был тихим. Звездоцап почувствовал, как старое “да какая тебе разница” поднимается на язык. Он удержал его. — Нет. Пух выдохнул. Так, будто всё это время не дышал. Звездоцап посмотрел в сторону. — Хотел. Пух не отступил. — Но не убил. — Нет. Пух подошёл на шаг. — Ты вернулся. Звездоцап сжал зубы. — Как видишь. — Сам? Он хотел сказать: Лес вывел. Но это было бы неправдой. Лес отпустил. Склон звал. Тьма знала его имя. А он… Он вернулся. — Сам, — сказал он. Пух молчал. Потом тихо спросил: — Можно я подойду? Звездоцап смотрел на него долго. — Я грязный. — Я вижу. — И злой. — Я знаю. — И могу снова сорваться. Пух опустил уши. — Я боюсь. Звездоцап замер. Вот она. Правда. Не старый страх, который давал власть. Новый. Тот, который можно было потерять, если сделать ещё один резкий шаг. — Тогда не подходи, — сказал он. Пух покачал головой. — Я боюсь и хочу подойти. Звездоцап не знал, что на это отвечают. Пух сделал ещё шаг. Потом остановился. — Можно? Звездоцап закрыл глаза. Перед ним снова возник чёрный кот. Возвращайся к своим котятам. Он открыл глаза. Пух стоял перед ним. Не его котёнок. Не собственность. Не слабость. Живое существо, которое боялось — и всё равно спрашивало. — Можно, — сказал Звездоцап. Пух подошёл. Очень медленно. Не бросился. Не прижался всем телом. Только коснулся носом его передней лапы — той, что не была ранена. — Ты пришёл обратно, — прошептал он. Звездоцап отвернулся. — Не делай из этого песню. — Пока не буду. — Пух. — Молчу. Он не молчал. Но голос стал тише. — Я рад. Звездоцап не ответил. Но не убрал лапу.

***

Мягколапка промыла его рану у ручья. Это было унизительно. Не сама рана. А то, что он позволил. Вода щипала. Мягколапка работала аккуратно, без лишних слов. Пух сидел неподалёку и следил так напряжённо, будто от его взгляда зависело, срастётся ли царапина. Тихолап находился на другой стороне ручья. Он смотрел на Звездоцапа. На кровь. На лапы. На то, как большой тёмный кот сидит неподвижно, пока старая кошка моет ему щёку. И в его взгляде было что-то новое. Страх — да. Но ещё и удивление. Будто страшное существо впервые оказалось не только страшным. Звездоцап не знал, легче от этого или тяжелее. — Кто это был? — спросила Мягколапка. — Никто. Она промыла царапину чуть сильнее. Он зашипел. — Осторожнее! — Кто это был? Звездоцап посмотрел на воду. — Из старого места. Мягколапка кивнула. — Ты мог остаться там? — Да. Пух тихо втянул воздух. Звездоцап не посмотрел на него. — Почему не остался? — спросила Мягколапка. Он молчал. Потому что там можно было ранить. Потому что там его называли настоящим. Потому что там не надо было спрашивать “можно”. Потому что там было проще. Потому что он уже поднял лапу и не ударил. Потому что маленький серый котёнок, возможно, сидел у ежевики и ждал. Потому что, если он не вернётся, Пух решит, что те, кто злится, всегда уходят навсегда. — Здесь осталась шишка, — сказал он наконец. Пух моргнул. Мягколапка замерла. Рваный Ус закашлялся где-то позади. Тихохвост тихо сказал с ветки: — Очень уважительная причина. Звездоцап сверкнул глазами. — Ещё слово — и я покажу тебе уважительную причину упасть с дерева. — Видите? — сказал Тихохвост. — Вернулся почти прежний. Пух осторожно улыбнулся. — Но не совсем. Звездоцап посмотрел на него. — Нет, — сказал он после долгой паузы. — Не совсем. Мягколапка продолжила промывать рану. Теперь мягче.

***

Ночью Пух не лёг рядом. Он сидел напротив Звездоцапа и смотрел на мох между ними. — Что? — спросил Звездоцап. — Думаю. — Опасное занятие. — Очень. Пух поднял глаза. — Я сегодня испугался тебя. Звездоцап отвёл взгляд. — Я знаю. — И всё равно ждал. — Зачем? Пух нахмурился. — Не знаю. Наверное… потому что ты сказал, что если я не хочу, чтобы ты подходил, ты не подойдёшь. А потом сам ушёл. И я подумал, может, ты тоже боишься подойти обратно. Звездоцап смотрел в темноту. — Я не боялся. Пух ничего не сказал. Молчание было маленькое. Но упрямое. Звездоцап выдохнул. — Ладно. Боялся. Пух очень медленно распушился. — Ты сказал. — Забудь. — Не забуду. — Пух. — Это важное. Звездоцап закрыл глаза. Рана на щеке пульсировала. Передняя лапа болела. Внутри было пусто и тяжело. Но Пух сидел рядом. Не прижимался. Ждал. Звездоцап медленно положил хвост на мох между ними. Не касаясь. Приглашение. Настолько маленькое, что его можно было отрицать до конца вечности. Пух посмотрел на хвост. Потом на него. — Можно? Звездоцап фыркнул. — Ты уже спросил. Пух аккуратно придвинулся и лёг так, чтобы его бок касался только кончика хвоста. Сначала. Потом чуть ближе. Потом ещё. Звездоцап не двигался. — Если я снова стану… только зубами, — сказал он тихо, — уходи. Пух поднял голову. — А потом? — Что потом? — Потом, когда ты перестанешь? Звездоцап молчал. Пух сказал: — Я могу вернуться. Если ты будешь ждать. Эти слова ударили не болью. Чем-то хуже. Надеждой. Звездоцап посмотрел на котёнка. — А если я не умею ждать? Пух устроил голову у его хвоста. — Научишься. Ты же меня шишке научил. Звездоцап хотел сказать, что это несравнимо. Что шишка — это шишка, а ждать — это открытое горло перед миром. Но Пух уже закрывал глаза. И, возможно, для него это правда было похоже. Сначала стойка. Потом равновесие. Потом смотри не туда, где было, а туда, куда катится. Звездоцап опустил голову на лапы. Ночь была тихой. Тихолап спал у ручья. Не спокойно, но спал. Мягколапка лежала неподалёку. Рваный Ус укрывал котят хвостом. Тихохвост не падал с ветки, что уже можно было считать чудом. Пух дышал рядом. И в груди Звездоцапа, там, где весь день были злость, стыд и тёмный склон, снова дрогнул звук. На этот раз он был совсем близко. Глухой. Рваный. Испуганный. Он поднялся к горлу — и застрял. Звездоцап напрягся. Пух открыл один сонный глаз. — Мр? — спросил он. — Спи, — прошептал Звездоцап. Пух улыбнулся во сне. — Почти. — Ничего не почти. — Почти мур… — Пух. — Молчу. И затих. Звездоцап лежал неподвижно. Звук внутри не вышел. Но и не исчез. Он остался там, тёплый и больной, как рана, которую наконец промыли. В Лесу, где никто не исчезает, когти могли вернуться. Злость могла вернуться. Старый склон мог позвать. Но теперь, оказывается, можно было вернуться тоже. Не чистым. Не хорошим. Не победившим всё. Просто — обратно. К мху. К шишке. К котёнку, который ждал. К тем, кто видел, как ты сорвался, и всё равно оставил место. И Звездоцап впервые подумал: может быть, остаться — это не когда ты больше никогда не уходишь. Может быть, остаться — это когда ты возвращаешься после того, как ушёл.