Они сделали вам больно во время интима/все персонажи

Панталоне — холодная ярость на себя Он замер мгновенно. Не просто остановился — замер, как статуя, и ты почувствовала, как его пальцы, только что сжимавшие твои бёдра до синяков, разжались. «Покажи», — сказал он тихо. Слишком тихо. Опасно тихо. Ты попыталась отмахнуться, но он уже разглядывал красный след на твоей коже, и его улыбка исчезла. Панталоне не извинялся вслух, но его губы коснулись ушибленного места — нежно, почти благоговейно. «Я контролирую всё, — прошептал он. — Кроме себя рядом с тобой». И в эту ночь он больше не прикасался к тебе. Только смотрел. Только ждал, когда ты сама потянешься к нему. Дотторе — клинический интерес пополам с неожиданной заботой — Интересно, — сказал он, и ты закатила глаза, потому что, конечно, он скажет «интересно». Но его пальцы уже аккуратно ощупывали твоё запястье, проверяя, нет ли вывиха. Дотторе отстранился, поправил очки, и ты видела, как в его глазах — обычно холодных, анализирующих — мелькнуло что-то человеческое. — Я забыл о разнице в силе. Это недопустимо для учёного. — Он поднялся и принёс холодный компресс, хотя ты говорила, что всё в порядке. — Боль — это сигнал. Я не хочу, чтобы ты страдала. По крайней мере, не так. — И он остался рядом, пока ты не уснула, поглаживая твои волосы. Дилюк — вина, которую он запрячет глубоко Он отстранился так резко, будто обжёгся. Его глаза — обычно спокойные, как угли под пеплом, — расширились, и ты увидела в них страх. Настоящий страх. «Прости, — сказал он хрипло. — Я... я не должен был...» Ты потянулась к нему, но Дилюк уже встал с кровати. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Он злился на себя сильнее, чем на любого врага. Ты позвала его, и он вернулся — молча лёг рядом и притянул тебя к себе так осторожно, будто ты была из стекла. «Я больше никогда не сделаю тебе больно», — прошептал он в твои волосы. И ты знала: он сдержит слово. Варка — грубая нежность — Чёрт, — выдохнул он, замирая. Его ладонь, только что сжимавшая твоё бедро, разжалась, и ты увидела красный отпечаток. — Я забылся. Прости. — Его голос был хриплым, но взгляд — внимательным, сканирующим твоё лицо. Варка не умел долго извиняться. Вместо слов он прижался губами к тому месту, где остался синяк, и поцеловал — грубо, но нежно. — Я старый солдат, — пробормотал он. — Иногда забываю, что ты не враг. Ты — моя женщина. — И он обнял тебя так крепко, что ты забыла о боли. Аято — игра превращается в заботу Его улыбка исчезла. Впервые за всё время ты увидела, как маска треснула. «Больно?» — спросил он, хотя всегда знал ответ на любой вопрос. Его пальцы, обычно играющие с твоим телом, как с веером, теперь осторожно касались твоего плеча. Ты кивнула, и Аято отстранился. Сел на край кровати, запустил руку в волосы. «Я не рассчитывал силу, — сказал он тихо. — Это была игра, но я заигрался». Он повернулся к тебе, и в его глазах ты увидела то, чего не видела никогда: уязвимость. — Позволь мне искупить вину. — И он провёл ладонью по твоей щеке так нежно, будто ты была фарфоровой. Хотя тебя все еще волнует его садисткие наклонности... Кэйа — смех сквозь панику Он замер. Всего на секунду. Его глаз расширился, губы приоткрылись. «Ого, — выдохнул он, и ты услышала в его голосе что-то кроме обычной насмешки. — Я... перестарался, да?» Кэйа попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Его холодная рука легла на твой ушиб. «Знаешь, я всегда боялся этого. Что моя... тьма... сделает тебе больно». Он не смотрел на тебя, пряча лицо. Ты взяла его за подбородок и заставила поднять голову. «Кэйа, всё в порядке». Он выдохнул. И поцеловал тебя в лоб — без шуток, без масок. Просто он. Просто ты. Капитано — молчаливое раскаяние Ты не видела его лица — только шлем. Но ты почувствовала, как его тело застыло над тобой. «Ты напряглась, — произнёс он низко. — Я сделал больно». Это был не вопрос. Капитано отстранился, и ты услышала, как он выдохнул — долгий, тяжёлый выдох. Его рука в перчатке коснулась твоего плеча. «Я не всегда помню свою силу. Прости». Он встал, принёс влажное полотенце — аккуратно, как на поле боя, — и прижал к ушибленному месту. Всю ночь он не спал. Сидел рядом и смотрел, как ты дышишь. А утром тихо сказал: «Я буду осторожнее. Обещаю». Тарталья — от боя к благоговению Он замер. Его глаза — голубые, горящие азартом — погасли. «Я сделал тебе больно?» — спросил он, и его голос был не похож на обычный. Тарталья отстранился, сел на пятки и посмотрел на свои руки так, будто впервые их увидел. «Я... увлёкся. Прости, — он провёл ладонью по твоему бедру, где остался красный след. — Я иногда забываю, что ты не противник. Ты — больше. Ты — то, ради чего я хочу быть лучше». Он наклонился и поцеловал ушиб — нежно, почти благоговейно. И в эту ночь он больше не атаковал. Только ласкал. Чжун Ли — древняя вина Он остановился мгновенно. Его глаза — золотые, древние, видевшие тысячу лет — расширились. «Я причинил тебе боль, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая скорбь, будто он разрушил город. — Я... забыл о своей силе. Забыл, что ты смертна». Чжун Ли отстранился и сел, прикрыв лицо рукой. Ты потянулась к нему, но он покачал головой. «Я должен был быть осторожнее. Тысячи лет я ждал тебя — и вот, причиняю боль». Ты взяла его ладонь и прижала к своей щеке. «Всё в порядке, Чжун Ли». Он посмотрел на тебя, и в его глазах стояли слёзы. «Я больше не допущу этого», — прошептал он. Аль-Хайтам — логика против паники Он замер. Его мозг, обычно работающий быстрее всех, на секунду отключился. «Боль, — констатировал он. — Я причинил боль. Оцени по шкале от одного до десяти». Ты рассмеялась сквозь дискомфорт, но Аль-Хайтам уже встал и рылся в аптечке. Его руки — всегда такие уверенные — слегка дрожали. «Я не рассчитал силу, — сказал он, обрабатывая твой ушиб. — Это ошибка. Я проанализирую и исправлю». Он сел рядом и взял твою руку. «Ты — единственная переменная, которую я не могу просчитать. И единственная, которую не хочу терять». Он поцеловал твои пальцы. И остался рядом. Кавех — громкие извинения — О БОГИ! — он подскочил так, будто это ему сделали больно. — Я ИДИОТ! Я СДЕЛАЛ ТЕБЕ БОЛЬНО! ПРОСТИ МЕНЯ! — Кавех заметался по комнате, хватаясь за голову. Ты попыталась его успокоить, но он уже нёс лёд, воду, подушку и ещё что-то. — Я архитектор, я должен рассчитывать каждое движение, а я... я... — он упал на колени перед кроватью и посмотрел на тебя снизу вверх. — Прости меня, пожалуйста. Я больше никогда... — Ты притянула его к себе, и он уткнулся носом в твою шею. — Я построю тебе дворец, — пробормотал он. — В знак извинения. С колоннами. Бай Чжу — профессиональная забота — Дыши, — сказал он, хотя ты и так дышала. Его пальцы — тонкие, точные — уже ощупывали твоё запястье, проверяя пульс. — Где боль? Опиши характер: острая, тупая, ноющая? — Бай Чжу отстранился мгновенно, его золотые глаза сканировали твоё тело. — Я врач, — пробормотал он с досадой на себя. — Я должен знать, как не навредить. Особенно тебе. — Он принёс мазь, прохладную и пахнущую травами, и нанёс на ушиб. Его движения были нежными, профессиональными. — Боль — это урок, — сказал он. — Я выучил его. Больше никогда. Кадзуха — поэзия раскаяния Он замер, закрыв глаза. Ты видела, как его ресницы дрожат. «Ветер остановился, — прошептал Кадзуха. — Это знак. Я сделал тебе больно». Его пальцы, обычно лёгкие, как порыв ветра, коснулись твоего плеча с невероятной осторожностью. Он склонил голову, и ты услышала хайку, которое он пробормотал себе под нос — о том, как даже самый нежный бриз может сломать цветок. «Ты — мой кленовый лист, — сказал он. — Я должен нести тебя бережно». И он обнял тебя, укачивая в ритме волн.