Экспериментальная глава.

Никто не знает, было это в северной или южной Америке, в Китае или в Японии, в Испании или Италии, в Гринландии или Англии, в Германии или в Швеции, но было это точно там, где много сочно-зеленых, выжигающих зрачок яркостью травы холмов, где в нефритовой, мутной воде отражаются цветения деревьев, где нет таких лесов, к которым мы привыкли, но в траве можно утонуть по пояс, где нет городов, но дети всегда играют огромными компаниями, где солнце пробивается на деревянный пол сквозь зеленую занавеску в цветочек, где кровать в малюсенькой комнате стоит прямо под огромным окном, не закрывающимся никогда, и когда падаешь в объятья подушки зубы стучат от прохлады, и глаза пощипывает, а, просыпаясь, внезапно обнаруживаешь свое лицо в тяжелой, пахучей ветви свисающих гроздью голубых цветов. И овечки. Однозначно овечки, облачка с неба, сошедшие, чтобы полакомится земной гривой. Материнские губы там несут ласковый шорох штор и слепляют глаза не хуже, чем леденцы слепляют детские белозубые улыбки. Какие-то, самые мягкие из них, ярко-красные от права рождения и окрашеные первым осмысленным словом "мама", целующие детские лбы с трепетной нежностью, роняют лепестки страниц сказок в хрупкие сознания. И те порою шепчат о том, что один из миллиона ягнят рождаются человеком, а, может, один из миллиона человеческих малышей рождаются тоненькими кудряшками, словно маленькие скатавшиеся свитерки. Он, конечно, не знал, как родился, была ли его мама овечкой раньше, когда он еще не мог видеть мир так же, как сейчас, но бабушка всегда звала его к столу блеющей возней, покачивая головой и приговаривая что-то, склоняясь так низко, что вот-вот должна была начать жевать круженые салфетки, и он, высоко задрав голову и глубоко вжав ее в плечи от усилия, влезая на высокую табуретку, был готов защищать эту паутинку до последнего. — Харви, прекрати стучать по ножке стола, коли все расплескаешь, то отхватишь у меня полотенцем! — Прости, ба, — извинялся мальчишка, отводя задранный носик, чтобы он не так вызывающе выпирал в ее сторону, уговаривая профилактически стукнуть по нему ложкой. Их домик был небольшим, стоял на вершине холма, с садом, небольшой теплицей и хозяйством, но помещалось здесь удивительно многого разных людей, и Харви с детства представлял, как однажды к ним в гости вновь приедут тетя с дядей, и вторые тетя с дядей, и кузены и кузины, и колокольчик на входе зазвенит, и, стоит бабушке с мамой встретить их с кофе и радио на крыльце и впустить их через порог, как вся их норка раздуется и распухнет, и будет походить на Джимми — толстого, но доброго парнишку, живущего на холме южнее, у которого родители кондитеры, дома всегда есть пончики с вареньем, у которого щеки всегда ярко-коасный от того, что его регулярно тискают за них и с которым он так любил ночью перемигиватся фонариками из окна. И ведь совсем точь-в-точь походить! Ступеньки станут его вечно-развязанными башмаками, колонны превратятся в лямки его коричневого комбинезончика с ромашкой на грудном кармане, диваны станут его полосатой жилеткой, а цветы в горшках — его сухими и прямыми волосами, потому что Джимми был, безусловно, смелым парнем, но никогда не давался в руки парикмахера. Но, если их домик был как улей, а не как Джимми, то его комнатка была сотой. Маленькая, с узкой кроватью, расположенной впритык к окну, но с собственным балкончиком, выход на который занимал всю стену левее изголовья его кровати, и врезался еще левее в письменный стол и полки, уставленные ребящими в глазах книгами. Дерево утыкалось зелеными ветвями прямо в окно, но его никогда не подпиливали. И еще малышом он был достаточно смелым мальчиком, чтобы каждый раз забиратся на выбеленый, неровный подоконник маленькими, по-детки пухленькими ножками, и, неразумно ухватившись за пару хлипких ветвей, вылезал во двор, где, важно прогуливаясь между чудесных дам, прикрывающих белые лица красными лепестками, и могучих зеленых рыцарей с колючками, их защищающих, гоготали белошеи-пажи, хлюпая перепонками по влажному клеверу с видом, словно он не достоин и пера их, но в желудке оказатся должен быть совсем не против, и Харви был гораздо ниже их и ростом, и статусом, и гордостью, но совсем не боялся, потому что щеки его были в сахарном креме, губки — в клубнике, а мысли — под крышей, совсем-совсем близко к той кислой конфете (он был почти уверен, что у нее жидкий лимонный центр), которую все вокруг так скучно звали "солнцем", и, как только вырастали, как мама или папа, забывали, что уже могут дотянутся до него и наконец попробовать. Отец уежал по утрам и приезжал по вечерам с теплым хлебом. Сначала ловил маму (которая всегда возвращалась раньше, потому что ей нужно было только спустится из студии со второго этажа) в объятья и чуждые детскому разуму нежности, потом трепал его по светлым кудрям и вручал пакеты с сахаром и булками, овощами и мясом, но в первую очередь для мальчишки, конечно же, были именно булки. И Харви, бодро разобрав все по полочкам холодильничка с мятного цвета дверцей, увлекал новую коллекцию карандашей или стопку ненужных больше папе документов под стол и рисовал. А потом бабушка всегда уносила его рисунки в свою комнатушку, оборачивала в старую шаль, чтобы со временем солнце не забрало их яркость обратно, и убирала на полку шкафа. Но Харви рос. И бабушка уменьшалась, и домик уменьшался, и родители становились меньше, и крикливые гуси уже не вытягивали шеи над его макушкой, а надоедливо пощипывали его за штаны пытаясь снова утянуть его в траву, гогоча, словно прикрикивая: "куда ты растешь так, мальчик, словно трава, и почему тогда ты не съедобен?" И огрызки карандашей закатывались за кровать, и краски детства слились в пятна акрила на палитре, и стопки ненужных бумажонок выросли и окрепли в сильную, вольную треногу мольберта с холстом. И она... Она была ветерком. Эверлайт. Эверлайт. Она была молочным бисквитом, была ванильным мороженным и вишневым сиропом. Была подсолнухом и ярким, желтым соцветием. Была легкой неряшливостью и шепотом льна, неспешной походкой и веревочными качелями. Она не была ягненком из сказок. Но с детства он считал, что она уж точно, никак иначе, как является дитем какого-нибудь небесного золотого тигра. Густые, крупные волны волос всегда обрамляли ее лицо и спускались до середины спины то молочными, то тем самым, странным, но теплым оттенком оранжево-коричневого, вроде вареной сгущенки, голубые глаза сливались с небом и облаками в общий, смешливый союз и он был почти уверен, что кто-то в колыбели, пытаясь пошутить, присыпал ее лицо корицей, рассыпавшейся по ее носу и щекам плотной пылью веснушек, так и оставшись с нею навека, хотя она всегда говорила, что она каждый день новая Эверлайт, которой никогда небыло и никогда больше не будет, и веснушки у нее на новом месте, перемешаются каждую ночь, как муравьишки, и глаза другого оттенка, и кудри другие. Они валялись в траве всегда, потому что она и была всегда. Девочка жила двумя холмами севернее. Здесь он и встретил ее еще тогда, когда он был размером с улитку и трава могла скрыть его до макушки, совсем ребенком, как и он — утонувшей в бутонах, с задранными вверх ногами в туфельках и руками, лепящими сахарную вату из облаков, не ведающей никаких насекомых и холодной земли. А потом эти пальцы лепили ему ветер, пригибающий траву, лепили его собственный дом, лепили птиц и перья, стоило ей указать хоть одним в сторону, потому что все здесь всегда подчинялось ей, и птицы не вхлетали без ее указа, и солнце без ее приказа не вставало, и качель не качалась без ее помощи. Харви вытянулся, распрямился. Время раскинуло его плечи, как ветви растущего дерева, примирило непослушные пряди, сузило огромные глазки. Он все еще не знал, что должны делать взрослые мальчишки. Изменились касеты в плеере, кровать стала теснее, дерево у окна больше не выдерживало его веса и он больше не мог поместится целиком в куст голубой гортензии. Время вытянуло и ее. Из пухленького, маленького огонечка, она стала высоким, ярким пламенем. Высокая, стройная, женственная. Но глаза все те же — озорные, хитрые, умные. И песок на лице лишь гуще, и тигриная грива все раскидистее. И цветы, запутавшиеся в волосах с мелкими букашками, все те же. И веревочные качели все еще выдерживают ее вес.