Глава 9

Я выкрала карту. Всё шло по плану: Боди отвлёк Бойда разговором о новой корове, Алекса стояла на стреме у двери, а я проскользнула в кабинет, туда, где шериф хранил свои тайны. Ящик стола не был заперт, будто Бойд знал, что рано или поздно кто-то полезет, и не видел в этом смысла. Карта лежала сверху, сложенная вчетверо, с потёртыми краями и следами кофе на полях. Я вынула её, сунула за пазуху, вышла. Всё заняло меньше минуты. Мне было немного стыдно. Бойд был не врагом, он был… единственным, кто пытался навести здесь порядок. Но я знала — он не дал бы нам карту добровольно. Слишком многих он уже потерял. Слишком хорошо знал, чем кончаются такие походы. Я уже сделала несколько шагов к выходу, когда остановилась. На секунду задумалась и, под ругательства Боди («Ви, ты куда? Вернись, идиотка!»), развернулась и вернулась к шерифу. Он сидел за столом, склонившись над бумагами, что-то записывал. Услышав шаги, поднял голову. Я выложила карту на стол, развернула, разгладила сгибы. Бойд поднял брови. — Я оставил её в церкви, — сказал он, и в голосе прозвучало не удивление — вопрос. Я помотала головой. — Нет. Я её украла. Он напрягся, плечи стали жёстче, взгляд тяжелее. Отодвинул бумаги, сложил руки на столе. — И что это значит? — Это значит, что мы возьмём палатку и пойдём по твоей карте, — сказала я. Голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — В лес. На несколько дней. Пока не найдём выход. Он покрутил головой медленно, устало, как человек, который повторяет одно и то же в сотый раз, зная, что его не услышат. — Нет. Вы не сможете. Думаешь, я не пытался? Думаешь, никто из нас не пытался? — Он встал, подошёл к окну, за которым серел вечер. — Знаешь, что произошло в последний раз, когда я взял палатку и пошёл по этой карте? Я пожала плечами. Села напротив, на стул, который ещё хранил тепло его тела. Он повернулся ко мне, и я впервые увидела в его глазах не усталость, а боль. Старую, застарелую, которую он носил в себе годами. — Прошлый раз я тоже шёл по лесу. Начался сильный ветер и дождь — такой, что деревья гнулись до земли. Я разобрал палатку — ту самую, что вы украли со склада, кстати. Повесил камень на входе, спрятался и молился. Со мной была моя жена. — Он замолчал, сжал челюсти. — Как видишь, тут её нет. А я здесь. Тишина повисла в комнате. Где-то за стеной заскрипела половица, может, Боди или Алекса, может, само здание вздохнуло. — Ветер снёс палатку, — продолжил Бойд, и голос его стал тихим, почти беззвучным. — Единственное укрытие, которое мы нашли — дупло старого дерева. Большое, почти пещера. Я влез первым, подал ей руку. А когда обернулся… её не было. Я оказался в колодце. В каком-то колодце в двух милях от города. Выбрался через шесть часов. А она… — он сглотнул, — она исчезла. Навсегда. Мой сын до сих пор не может меня простить. Я молчала. Слова застряли в горле. Сомнения полезли из всех щелей, подтачивали решимость, которая ещё минуту назад казалась железной. — Но если мы не попробуем, — прошептала я, глядя ему в глаза, — я не хочу мириться с тем, что мы здесь. Я не хочу привыкать. Я хочу домой. Хочу увидеть родителей. Хочу знать, что это не навсегда. Бойд подошёл ко мне, положил свою большую, тёплую руку мне на плечо — по-отечески, тяжело, но нежно. Его пальцы сжались, и в этом пожатии было что-то такое, отчего у меня защипало в глазах. — Я знаю, что вы переживаете, — сказал он. — Я знаю это чувство. Доверься мне. Передай своему другу Боди — я не оставлю никого. Я найду выход. Я над этим работаю уже несколько лет. В дверях появился Боди — видимо, не выдержал, пошёл искать, что меня задержало. Он переводил взгляд с меня на Бойда, с Бойда на карту, разложенную на столе. — Она сказала, что вы украли палатку, — сухо произнёс Бойд, не убирая руки с моего плеча. — Я не буду её спрашивать, зачем вам карта. Но запомните: лес не прощает самоуверенности. Боди кивнул напряжённо, но уважительно. Они начали обсуждать то, что Бойд сказал мне минуту назад — про жену, про колодец, про то, как лес защищает свои тайны. Я слушала краем уха, а сама смотрела в окно. За ним темнело. Я поправила чёрное платье. Пальцы скользнули по ткани, задержались на вороте. И вдруг решение пришло само собой, не обдуманное, не выстраданное, а какое-то животное, интуитивное. Сейчас самый лучший момент посоветоваться с тем, кто родился в этом месте. Кто никогда не знал другой жизни. Кто не терял жену в лесу, потому что не женился. Кто не охотится за выходом, потому что его дом — здесь. Дэниел. Я встала, тихо, чтобы не прерывать их разговор. Боди бросил на меня быстрый взгляд — я кивнула: «Я скоро». Он не стал спрашивать. Я вышла на улицу. Вечер уже опустился на город, но колокол ещё не звонил, был тот серый, зыбкий час между днём и ночью, когда мир кажется ненастоящим, призрачным. Я быстро зашагала к лесу мимо чёрного дома. В церкви горели свечи. Я вошла не крадучись, не торопясь. Дэниел стоял у алтаря на коленях, молился, или просто молчал, глядя на распятие. Услышав шаги, обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах — я заметила — мелькнуло что-то: удивление? надежда? страх? — Виолетта, — сказал он, поднимаясь. — Я не ждал тебя. — Я знаю, — ответила я. — Мне нужен совет. Не исповедь. Просто… поговорить. Он кивнул, указал на скамью. Мы сели — не рядом, но близко. Расстояние, которое можно преодолеть одним движением. — Я хочу уйти в лес, — сказала я. — С палаткой. На несколько дней. Бойд сказал, что это безумие. Что он потерял там жену. Но я не могу больше сидеть здесь и ждать. Дэниел молчал, глядя на свои руки. — Ты здесь родился, — продолжила я. — Ты знаешь лес лучше всех. Скажи — есть шанс? Или мы все умрём? Он долго не отвечал. Потом поднял глаза синие, спокойные, как озеро в безветренный день. — Шанс есть всегда, — сказал он тихо. — Даже когда кажется, что его нет. Лес не убивает просто так. Он проверяет. Он хочет, чтобы ты показала себя — настоящую. Без масок. Без лжи. — И что он хочет увидеть? — спросила я. — Правду, — ответил Дэниел. — Какую бы страшную она ни была. Мы ещё несколько минут сидели молча. Тишина в церкви была особенной, наполненной шепотои свечей, треском фитилей, дыханием старых камней. И нашим дыханием, прерывистым, нервным, несовпадающим. Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Он смотрел на распятие. Каждый думал о своём. Вдруг колокол. Я встала, направляясь к двери. Ноги сами несли меня к выходу, к привычному ритуалу: закат — колокол — бег до дома. Но мягкая рука Дэниела остановила меня. Пальцы сомкнулись на моём запястье не больно, но крепко. — Уже поздно, — сказал он. Голос его был тихим, но в нём звучала сталь, которой я раньше не слышала. — Я не пущу тебя. Оставайся. Я напряглась, плечи сами подскочили к ушам. Сердце пропустило удар. Но я кивнула. Согласилась. Он не отпустил мою руку. Так, держа за запястье, повёл меня в глубину церкви за алтарь, в узкий проход, которого я раньше не замечала. Каменные ступени вели вниз, в подвал. Сырой, прохладный воздух пахнул навстречу землёй, старым деревом, свечами, которые горели здесь годами. Мы вошли в его комнату. Тихое, тёмное пространство, освещаемое лишь одной лампой, керосиновой, с обгоревшим абажуром. Небольшая кровать, застеленная серым одеялом. Тумба с потрёпанной Библией. Зеркало в простой деревянной раме, единственное, что отражало свет. — Ты можешь переночевать тут, — сказал Дэниел, отпуская мою руку. — Я буду сверху. Если станет некомфортно — позови. Я кивнула и села на край кровати. Матрас прогнулся под моим весом и комната наполнилась его ароматом. Ладан. Воск. Чистое бельё. И что-то ещё, неуловимое, может, сам Дэниел, его кожа, его дыхание. Чёртов Бог. Или кто Он там, наверху? Зачем создал такого мужчину? Он потрясающий с ног до головы, с его ароматом, с его безумно добрым и чистым сердцем. С руками, которые касались только свечей и креста. С губами, которые шептали молитвы, а не поцелуи. Я сжала в кулак тёмную простынь, поднесла к лицу, сделала глубокий вдох. Голова закружилась. Или это не от запаха, от решимости, которая наливалась внутри, как свинец. Я решилась. — Дэниел! — крикнула я в потолок. Шаги. Тяжёлые, быстрые. Он спустился через минуту — я успела поправить волосы, одёрнуть платье, сесть ровно. Когда он вошёл, я замерла. Когда он успел переодеться? Сейчас на нём была не пасторская рубашка с воротником-стойкой. Простые брюки, тёмные, свободные. Босиком, я впервые видела его босые ноги, и почему-то это было самым интимным. А поверх простая свободная рубашка, почти прозрачная в свете лампы, расстёгнутая на две верхние пуговицы. Она едва прикрывала его плечи, широкие, сильные, с чёткими мышцами, которые перекатывались при каждом движении. Он явно занимался своим телом. Не только душой. Он остановился на пороге, вопросительно поднял бровь. Свет лампы упал на его лицо, высветил скулы, ямочку на подбородке, тени под глазами. — Ты звала? Я осмелилась. Слова вылетели раньше, чем я успела испугаться: — Ляжешь со мной? Он усмехнулся одними уголками губ и внутри у меня всё перевернулось. В этой усмешке было столько горечи, желания, страха, самоиронии. Как будто он сам сотни раз задавал себе этот вопрос и сотни раз отвечал «нет». — Это не правильно, — сказал он тихо. Я встала с кровати. Шагнула к нему так близко, что почувствовала тепло его тела. — Какая разница, что правильно, а что нет? — ответила я, глядя снизу вверх. — В этом месте всё неправильно. Лес, монстры, камни, которые защищают от них. Люди, которые исчезают… Может быть, самое правильное, что есть здесь — это если ты будешь со мной. Прямо сейчас. — Виолетта… Он хотел сказать что-то ещё, я знаю. Обет. Грех. Совесть. Правила, которые он сам себе придумал. Я подошла вплотную. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние. Я медленно расстегнула две пуговицы на его рубашке, третью и четвёртую сверху. Ткань разошлась, обнажая его крепкий торс, широкие плечи, ключицы, которые хотелось целовать. Его кожа была бледной, почти такой же, как моя, но с золотистым отливом, как будто под ней текла не кровь, а расплавленный мёд. Он напрягся, я почувствовала, как стальные мышцы закаменели под моими пальцами. По его телу побежали мурашки от шеи до пояса, я видела, как вздымается грудь, как расширяются зрачки. И я встала перед ним на колени. Как и обещала себе четыре дня назад. Не у алтаря, не на исповеди. Здесь, в его комнате, при тусклом свете керосиновой лампы. Не для того, чтобы просить прощения. Для того, чтобы взять то, что хочу. Он смотрел на меня сверху вниз. Глаза его — синие, бездонные — горели. Не святым огнём. Тем, который не тушат молитвы. — Виолетта… — прошептал он, и голос его сорвался. Я задыхаюсь от желания. Я хочу его, хочу всего. Он прекрасен, даже сейчас, стоя на до мной в смятении и волнении. Я расстегиваю его брюки и его член вырывается на свободу. Он возбужден, он этого хочет. Я знала! Я хватаю его рукой и заглатываю целиком. Или пытаюсь это сделать. Я не успеваю проделать и половину пути, как Дэниел вцепляется в мои волосы и резко вдыхает. — Ви… Борясь с его хваткой, я снова заглатываю его, проводя языком по шелковистой поверхности его члена и пробегая кончиком по венам и нижней части его головки. Теперь он задыхается, наверное, ему первый раз делают так приятно. Я поднимаю на него глаза и вижу, как ему хорошо и проталкиваюсь еще глубже. Он смотрит на меня с благовонием и таким напряжением, что кажется немного безумным. Дэниел рывком поднимает меня с колен прямо за волосы и толкает в сторону кровати. Я послушно ложусь, стягиваю с себя тесное платье и остаюсь ногой. Минуту он смотрит на меня, тяжело поднимая плечи, потом делает шаг ко мне, очень неуверенно, но делает. Его мягкие губы скользят по моей шее и щеке и наконец-то он целует меня. Я задыхаюсь от желания, от того, что он лежит на мне всем своим телом. И меня даже веселит мысль, что он до сих пор в одежде. Я направляю его член прямо в меня и одним резким движением он входит. Внутри все сжимается и я чувствую, что этого достаточно, чтобы кончить. Он сжимает мои руки над моей головой и приподнимается, рассматривая меня в полумраке. Он ничего не говорит, но все видно по его глазам. Ему нравится мое тело, нравится, что я решилась на это. Через какое-то время он ложится на спину, а я сажусь сверху, активно двигая бедрами. Его крепкие руки сжимают мою ягодицы, бегают по груди и талии. О да, ему нравится и он очень этого хотел. Я кончаю от того, как он притягивает меня к себе и кусает мочку уха. Плохой мальчик. Сейчас я хочу довести его до оргазма, чтобы этот святоша получил удовольствие и потом замаливал свои грехи у алтаря. Я снова поднимаюсь, опрокидывая волосы назад, чтобы не лезли в глаза. Поворачиваю голову к зеркалу и спрыгиваю от страха. Красные глаза смотрят прямо на меня. — Виолетта, — Дэниел бросается ко мне, — Тебе больно? Все хорошо? Я тяжело дышу и киваю. — Все хорошо, просто… показалось. Дэниел помогает мне встать с холодного пола. Он явно уже не в настроении продолжать. Если тот мудак хочет смотреть, пусть смотрит, как я довожу до оргазма святого человека. Я беру член Дэниела в руку и начинаю двигать ей вверх и вниз. — Ты уверена? — шепчет он, но я всем телом чувствую, чтобы он хочет, чтобы я продолжала. Я беру его в рот и он стонет от удовольствия и кончает в мой рот. Мы лежим с Дэниелом на его узкой кровати. Простыни сбились в комок, подушка упала на пол, одеяло сползло и свисает краем до половиц. В комнате пахнет потом и ладаном, свежим бельём и чем-то ещё тем, чему нет названия. Тем, что бывает только между мужчиной и женщиной, когда они забывают, кто они, где они, и зачем вообще пришли в этот мир. Мы лежим, вспотевшие и задумчивые, глядя в потолок, где лампа рисует жёлтые круги. Я слышу его дыхание, тяжёлое, выровненное, и своё такое же. Наши плечи соприкасаются, и я чувствую, как его кожа остывает, как мурашки бегут по моей руке, хотя мне не холодно. Я видела красные глаза. Они были там, в углу комнаты, за зеркалом, в тени, которая не должна была двигаться. Я видела их, когда Дэниел входил в меня, два тлеющих угля, которые смотрели, не моргая, не отводя взгляда. Они видели всё. Но мне плевать. Я сделала то, что хотела. Этот святоша получил удовольствие, я чувствовала, как ломалась его броня, как хрипели молитвы, превращаясь в стоны, как он шептал моё имя, забыв про Бога. Может, Бог и правда отвернулся, но в тот момент мне было всё равно. Дэниел поворачивает голову ко мне, и я чувствую его дыхание на своей щеке. Тёплое, прерывистое. Он целует меня в лоб мягко, почти невесомо, как будто я из стекла. — Я справился? — спрашивает он, и в его голосе — неуверенность, детская почти, за которой прячется страх. Мне становится неловко. Не от вопроса, от того, что этот мужчина, который час назад рвал на мне одежду и целовал так, что у меня темнело в глазах, теперь смотрит на меня щенячьим взглядом и ждёт оценки. — Да, — отвечаю я, и голос мой звучит мягче, чем я хотела. — Всё было прекрасно. Он улыбается облегчённо, по-детски и притягивает меня к себе. Я ложусь головой ему на плечо, чувствую, как бьётся его сердце, сначала быстро, потом всё медленнее, спокойнее. Мы так и уснули в обнимку, под одним одеялом, в комнате, где когда-то спал только один. Я провалилась в темноту без снов, или они были, но я не запомнила. А посреди ночи я проснулась от того, что его рука гладит моё тело. Медленно, лениво, как будто он делал это во сне или наяву, но боялся разбудить. Пальцы скользили по моему животу, по бёдрам, по позвоночнику, оставляя за собой дорожку мурашек. Я не открывала глаза. Не шевелилась. Только дышала тише, чтобы он не заметил. Утром я проснулась раньше Дэниела. В комнате ещё стоял полумрак, керосиновая лампа догорела ещё в ночи, и только слабый, молочный свет пробивался сквозь маленькое оконце под потолком. В этом призрачном сиянии он был прекрасен, точно бог, сошедший с фрески. Светлые волосы разметались по подушке, ресницы отбрасывали тени на бледные щёки, губы были чуть приоткрыты, и я видела край его зубов, ровных, белых, почти нечеловеческих. Я провела пальцами по его острой скуле, кожа была тёплой, бархатистой, с лёгкой утренней щетиной. Спустилась к груди, широкой, сильной, с редкими светлыми волосками, которые я не заметила вчера в темноте. Сердце под ладонью билось ровно, спокойно, он спал, не зная, что я здесь, что смотрю на него, что хочу большего. Моя рука скользнула ниже, задержалась на напряжённом животе, ощутила твёрдые кубики мышц, он явно не только молился по ночам. А потом опустилась ещё ниже, сжимая его. Он был уже возбуждён или это сон, или моё прикосновение сделало своё дело. Я наклонилась к его губам близко-близко, чувствуя его дыхание, тёплое, с отголоском вчерашнего поцелуя и разбудила его самым сладким поцелуем. Мои губы накрыли его, мягко, настойчиво, и я почувствовала, как он отвечает, сначала сонно, машинально, потом всё более осознанно, всё более жадно. Он проснулся от движения моей руки. Его глаза распахнулись, синие, удивлённые, полные того самого огня, который я вчера зажгла. Он притянул меня к себе резко, как будто боялся, что я исчезну, и я упала на его грудь, чувствуя, как его тело напрягается подо мной. — Ты… — прошептал он, не договорив. — Я, — ответила я, целуя его в уголок губ. Больше мы не говорили. Слова были лишними. Только дыхание, только пальцы, сплетённые в простынях, только тихие стоны, заглушённые поцелуями. Все утро мы занимались сексом. На этот раз он стал смелее, доводя меня до оргазма.

***

Я вышла на улицу к обеду. Солнце стояло высоко, но светило как-то неохотно, сквозь тонкую пелену облаков, которые тянулись с востока. Воздух был тёплым, но не душным, после прохладного подвала церкви он казался почти чужим. Я щурилась, привыкая к свету, и медленно побрела к дому. Боди чинил лестницу, сидел на крыльце, заколачивал доску, которая отошла ещё в первый день. Увидев меня, махнул рукой. Я махнула в ответ. Но в его глазах читалась печаль, та тихая, глухая печаль, которую не скрыть никакой улыбкой. Он знал. Наверняка знал, что эту ночь я провела в церкви. Не спрашивал, спасибо ему за это, но знал. И я не собиралась ничего объяснять. Закусочная оказалась почти пустой. За прилавком скучала Марта, полная женщина с короткой стрижкой и всегда усталыми глазами. Она молча подала мне остатки завтрака: остывшую яичницу, ломоть хлеба, стакан молока. Я расплатилась парой монет, найденных на складе, и села за самый дальний стол, в угол, у окна, за которым никого не было видно. Сейчас я хотела побыть наедине. Вспомнить тёплые руки святого Дэниела. Его дыхание на своей шее. Тихий стон, который он не сдержал, когда я коснулась его там, где никто до меня не касался. Я отпила молока. Поставила стакан на стол. И он явился. Не из двери, не из-за шторки, просто материализовался на стуле напротив, как будто сидел здесь всё время, а я его не замечала. Высокий, опасный, в чёрном плаще, от которого пахло лесом и табаком. Только глаза теперь не красные, снова карие, тёплые, почти человеческие. Но улыбка та же: хищная, самодовольная, от которой внутри всё переворачивалось. — Понравилось? — спросил он, и голос его был низким, вкрадчивым. Я не вздрогнула. Научилась не вздрагивать в его присутствии. Только сжала стакан сильнее. — Что тебе надо? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдавая страха. — Я думала, тебе понравилось за мной следить. Смотреть на то, как я кончаю, да? Он наклонился ближе, так близко, что я почувствовала его дыхание на своих губах. Холодное, с запахом мяты и чего-то горького. — Развлекайся пока можешь, — прошептал он. — Потом под дверью ты найдёшь голову своего святоши. Я разозлилась. Горячая волна поднялась от груди к лицу, и я вцепилась в край стола, чтобы не ударить его. — Не смей его трогать, понял? Не смей! Он снова улыбнулся шире, опаснее, с удовольствием наблюдая за моей реакцией. — Я подумаю, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Если ты будешь хорошей девочкой. Тогда, может быть, я прощу его за то, что посмел касаться тебя. Я откинулась назад, стараясь взять себя в руки. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставляла себя дышать ровно. — Что мне нужно сделать? Он задумался на секунду, притворно, будто решал, достойна ли я его тайны. — Ты должна вспомнить, — сказал он наконец. — Как я вспомню того, чего не было? — возразила я. — Я тебя вижу в первый раз в этой жизни! Он не ответил. Только встал, отодвинул стул, и я услышала, как ножки царапнули пол. — Иди за мной, — бросил он и направился к выходу, не оборачиваясь. Ради Дэниела. Ради его безопасности. Я встала и пошла. Наверняка люди этого мудака не видят, никто в закусочной не поднял головы, не спросил, с кем я разговариваю. Марта протирала стаканы за прилавком и смотрела в окно. Мы снова дошли до леса. Шли долго, вдоль дороги, мимо того самого обугленного дерева, которое лежало поперёк трассы. Он шёл впереди, уверенно, бесшумно, я следом, цепляясь за ветки, путаясь в корнях. Потом мы оказались у круглой стены. Когда-то здесь была башня, я видела остатки кладки, полуразрушенные арки, камни, поросшие мхом. Внутри круга пустота, вытоптанная земля, ни травинки. Он встал в центре. Я осталась за остатками стены, не решаясь переступить невидимую черту. — И что дальше? — спросила я. Он повернулся ко мне. В его карих глазах мелькнуло то самое красное, короткая вспышка, которую я уже научилась замечать. — Ты должна сюда зайти, — сказал он. — И тогда увидишь. Я стояла на краю, сжимая в кулаках подол чёрного платья. Внутри всё кричало: «Не ходи, это ловушка». Но Дэниел. Его голова под дверью. Его кровь на камнях. И этот взгляд, требовательный, нетерпеливый, почти умоляющий. Я шагнула за невидимую черту и мир перевернулся. Сначала была темнота. Густая, вязкая, как смола. Я ничего не видела, не слышала, не чувствовала, только собственное дыхание, слишком громкое в этой пустоте. А потом темнота расступилась, и я оказалась в комнате. Старинной, ночной, освещённой только луной, огромной, жёлтой, низкой, которая заглядывала в высокое стрельчатое окно. Каменные стены, сводчатый потолок, тяжёлые гобелены, выцветшие от времени. На полу доски, потёртые до блеска сотнями ног. И в центре круг. Я увидела его сразу. Нарисованный чем-то белым, мелом или толчёным мелом, с символами, которых я не знала, но которые заставляли кожу покрываться мурашками. Круг был не просто линией, он жил. Символы пульсировали в такт чему-то невидимому, и в их пульсации было что-то древнее, опасное, притягательное. В центре круга, скрестив ноги, сидела девушка. Беловолосая. В длинном старинном платье, тёмно-синем, почти чёрном, с высоким воротником и широкими рукавами. Её волосы, такие же белые, как мои, рассыпались по плечам и спине, доставая до самого пола. Вокруг неё горели свечи, толстые, восковые, с чёрными фитилями. Их пламя не колебалось, хотя воздуха в комнате не было. Я обошла девушку, стараясь ступать бесшумно. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Когда я увидела её лицо, я замерла. Это была я. Точнее, она была похожа на меня, как старшая сестра, как отражение в кривом зеркале. Те же бледная кожа, те же светлые глаза, тот же разрез губ. Но старше. И не здесь, там, за гранью времени. Её одежда, корсет, плотная юбка, кружевной воротник принадлежала другому веку. Пятнадцатому? Шестнадцатому? Я не знала. Я никогда не интересовалась историей костюма. Она читала молитву. Её губы шевелились беззвучно, глаза были закрыты, лицо бледное, напряжённое. Она не видела меня. Не чувствовала. Я была призраком в её мире. Шаги. Я обернулась на звук. Из темноты, из-за гобелена, появился он. Тот самый мужчина. Высокий, опасный, с острым подбородком и вечной полуухмылкой. Но в другой одежде, не чёрный плащ, а что-то старинное: камзол, кружева у горла, сапоги с высокими голенищами. Его волосы были длиннее, чем сейчас, и падали на плечи. А глаза карие, почти чёрные, горели знакомым мне красным. Девушка вскочила с места одним движением, гибким, как у кошки. Свечи мигнули, но не погасли. Она бросилась в его объятия, и он притянул её к себе жадно, собственнически, как будто ждал этого момента вечность. Его рука легла на её затылок, пальцы вплелись в белые волосы. Он поцеловал её в губы глубоко, нежно и жестоко одновременно. Я смотрела, не в силах отвести взгляд. Внутри всё сжалось в холодный, тугой ком. — Люцифер… — прошептала она, отрываясь от его губ. Голос был тихим, но в нём звучало столько — любви, страха, обожания, отчаяния. Люцифер. Он — дьявол? Я не могла дышать. Воздух в комнате стал тяжёлым, как свинец. Он бросил её на кровать. Платье трещало по швам, кружево рвалось, корсет летел на пол. Она смеялась тихо, безумно, а потом её смех перешёл в стон. Я закрыла глаза. Не могла на это смотреть. Не могла видеть, как моё лицо, моё тело, моя кожа или её, или моя, я уже не понимала, отдаётся тому, кого называют Люцифером. Я двинулась к краю комнаты, нащупала стену, прижалась к ней спиной. Камни были холодными, шершавыми, живыми. Они дышали или мне казалось. Шаг и реальность схлопнулась. Комната исчезла, луна погасла, свечи потухли. Я стояла на поляне, под солнцем, которое светило как ни в чём не бывало. Лес шумел, птицы пели, и мужчина, он же Люцифер, чёрт возьми, стоял у стены, облокотившись, и смотрел на меня. Карие глаза. Чёрный плащ. Улыбка, от которой хотелось бежать без оглядки. — Ты дьявол? — спросила я. Голос дрожал, в горле стояли слёзы, которые я не могла проглотить. Он помотал головой. — Настоящий сатана не будет заниматься любовью с людьми, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на усталость. — У него слишком много дел. Я — Люцифер. Сын сатаны. А ты меня призвала несколько веков назад, чтобы получить бессмертие. Я сделала шаг назад. Потом ещё один. — Нет, — прошептала я. — Нет, блять, я в это не верю. Это бред. Это не может быть правдой. Ещё шаг. Трава хрустела под ногами, ветки хлестали по лицу. Он не двигался. Только смотрел. — Ты призвала меня, Виолетта, — повторил он. — Тогда. В той жизни. И теперь я здесь. Я всегда был здесь. Ждал, пока ты вспомнишь. — Я ничего не помню! — закричала я, и слёзы наконец потекли — горячие, солёные, бессильные. — Вспомнишь, — сказал он спокойно. — Ты уже начала. Я развернулась и побежала. Со всех сил, что у меня были. Спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки, раздирая руки о кору. Лёгкие горели, колено взвыло, но я бежала. Бежала от него, от той комнаты, от девушки с моим лицом, от имени Люцифер, которое звенело в ушах, как похоронный колокол. Лес расступился. Я вылетела на улицу, промчалась мимо закусочной, мимо участка шерифа, влетела в чёрный дом. Алекса и Боди сидели в гостиной, она с кружкой чая, он с картой в руках. Они что-то сказали, но я не слышала. Я пронеслась мимо них, взлетела по лестнице, ворвалась в свою комнату и захлопнула дверь. — Ви? — крикнул Боди снизу. — Что случилось? Я не ответила. Прижалась спиной к двери, сползла на пол, обхватила колени руками. Вся дрожала крупной, некрасивой дрожью, которую не могла остановить. — Нет, не может быть! — прошептала я в пустоту. — Это была не я. Кто-то похожий на меня. Просто похожий. Но я знала. По тому, как она двигалась. По тому, как её пальцы сжимали его плечи. По тому, как она шептала его имя, с тем же отчаянием, с которым я сейчас сжимала дверную ручку. Люцифер. Сын сатаны. И я та, кто его призвала.