.

Эмери спускался на землю раз в тысячу лет. Не ради чудес или знамений — просто чтобы почувствовать, как ветер треплет волосы, не превращая их в сияющий нимб, и как простая солёная похлёбка обжигает губы. Он выбрал этот уголок не случайно. На скалистом полуострове стоял храм в его честь — маленький, тёплый, с живым огнём в алтаре. Жрецы здесь были усердны, но не фанатичны, а главное — они никогда не видели своего бога во плоти. Эмери принял облик усталого странника с потухшим взором, переступил порог и попросил ночлега. Его встретил верховный жрец Аврелий — старик с умными, добрыми глазами. — Проходи, путник. Нынче ночь Великого Очищения. Мы будем молиться до рассвета. Эмери кивнул и устроился у дальнего столба, с наслаждением ощущая, как божественная суть сворачивается клубком внутри, уступая место человеческой усталости. Он почти задремал под монотонные песнопения, когда одно слово заставило его внутренности сжаться в ледяной узел. «Жертва». Он приоткрыл один глаз. Аврелий стоял у алтаря, развернув свиток, которого Эмери никогда не писал. — …ибо сказано в Откровении Третьего Дня: «Кровь истинная, пролитая пред моим ликом, разбудит меня от тысячелетнего сна, и сниму я оковы с мира». И сегодня, в час, когда луна встанет над Жертвенным Зубцом, мы принесём ему величайший дар — жизнь невинную. Эмери попытался мысленно коснуться свитка. Подделка. Грубая, слепая, но искренняя. Кто-то из младших жрецов подменил тексты, разогрев старые апокрифы. Он хотел восстать, явить знак — но земное тело затекло, а божественная сила откликалась вяло. Он слишком глубоко спрятал её, чтобы отдохнуть. И тогда Аврелий повернулся и посмотрел прямо на него. — Странник, — сказал жрец с той же доброй улыбкой. — Ты пришёл вовремя. Луна уже касается зубца. Эмери понял всё. Не подмена текстов. Не ошибка. Добрые глаза Аврелия блестели безумием праведника, который убивает во имя любви. — Я ваш бог, — тихо сказал Эмери, надеясь, что отголосок силы прозвучит в голосе. Жрецы замерли. А потом засмеялись — мягко, жалостливо. — Бедный странник, — Аврелий погладил его по щеке сухой ладонью. — Усталость помутила твой разум. Но не бойся. Твоя смерть станет молитвой. Эмери почувствовал, как его подхватывают под руки четверо дьяконов. Он мог бы вырваться — если бы захотел уничтожить храм, разметать их в пыль, явить гнев. Но гнев был усталостью, а усталость — тысячелетиями долга. Он позволил увести себя на алтарь. Лёг на холодный камень, глядя, как над ним заносят ритуальный нож из обсидиана — тот самый, который когда-то сам благословил как символ мира. Аврелий молился, слезы счастья текли по его морщинистым щекам. «Вот оно, — подумал Эмери. — Отдых. Только не такой, как я ждал». Нож опускался. Эмери закрыл глаза и в последний раз позволил себе быть просто человеком, которого любят так сильно, что готовы убить. Он не умер. Божество не может умереть от рук смертных. Но в тот миг, когда лезвие коснулось его гортани, он сделал выбор — и отпустил своё божественное «я» в спячку на тысячу лет. Он проснётся простым человеком. Без памяти. Без силы. В деревне, которая через день сгорит в пожаре ритуального костра, разожжённого его бывшими жрецами в честь его же ухода. А проснувшись, возможно, впервые за всю вечность поймёт, что значит бояться.