Горны, вечер дня Х

                                                                                                            «У нас не токсичное общество вовсе,                                                                                                             Мы очень рады новым друзьям.                                                                                                             Ты просто к абьюзу, братан, приготовься,                                                                                                             К какашкам, размазанным по лопастям.»                                                                                                             Проблемы с подачей — Не токсичное общество       За окнами Горнов бушевала чума, а в малой гостиной сияла хрусталём парадная люстра, золотились в вазе воздушные меренги и курился парок над чашками мейсенского фарфора. — Проходите, господа, проходите. Рад, что удалось вот так собраться, жаль, что по такому досадному случаю. Репелленты оставьте за дверью. Обувь тоже, — Георгий Каин неодобрительно покосился на Ноткина. Тот кое-как стянул ботинки один об другой, прошмыгнул через комнату и сгорбился на банкетке рядом с Ханом, неуклюже пытаясь спрятать здоровую ступню — на ней из дырки в носке торчал грязноватый розовый палец. Хан быстро сбросил свои тапки и толкнул вожака под локоть, указав глазами вниз. Ноткин глянул недоверчиво, но тапочки обул. — Итак, господа, — начал Георгий, когда все расселись, — бакалавр Данковский, единственный компетентный врач, на которого мы все возлагали надежды, и который должен был заменить нам Симона, сегодня бежал из города. Какие мысли по этому поводу? Кто начнёт первый? — Да больно уж непрактичный оказался ваш бакалавр, — прохрипел Ольгимский, — каблуки, брошка, плащик пижонский… тьфу! С таким-то нюхальцем да в наши грязи… И мягкотелый, один в один с дурачком моим. Наслушался от него, что у Уклада, дескать, какая-то культура есть, побежал на пару с юным Бурахом степняков в задницы целовать! А какая у них культура? То ж разве люди? Скоты, скоты-ы… Их куда ни целуй — везде задница! — он, отдуваясь, откинулся на стуле, хлебнул чаю и промокнул платком вспотевший лоб. — Положим, люди у нас действительно так себе, — Сабуров сухо кашлянул и осторожно пригубил чай, — но деваться некуда — работаем с тем, что есть. Иному и в зубы надо съездить без сантиментов. А Данковский для такого жидковат. То заискивает со всеми, уговаривать пытается, то пугает, пистолетиком размахивает… незаряженным. А с грифовскими так нельзя, у них закон суровый: достал — так стреляй. Слабак и трус. С таким порядка не будет. — Отчасти согласен, — поморщился Георгий, — я и сам заметил, насколько этому молодому человеку не хватает выдержки и такта, будто ему легче иметь дело с покойниками, чем с живыми. Однако напомню, господа, что мы с вами о людях говорим. А людей надо любить… Да, странная всё же история с этим поездом. Как он покинул охраняемую станцию? Александр, не с вашей ли подачи? Караул ведь несла ваша дружина.       Сабуров побагровел, оттянул пальцем тугой воротничок мундира и с натугой выдохнул: — Да вы… Да я… — он вызывающе выпрямился. — Да если даже и так — ни на секунду бы не раскаялся! Я, как его увидел, сразу понял: сломается вьюноша. Вопрос времени! — А ведь вы верно заметили — он молод, — горячо вмешалась Мария, — и к тому же, утончён и вхож в столичное общество. Что ему тут у нас любить? Быков вонючих? Пьянчуг с Кожевенного? Дома эти одинаковые, которые вы наспех понастроили для фабричных? А вот я — о, я бы показала ему истинную любовь и истинное бессмертие, если бы только вы додумались предложить ему остановиться у нас! — Да ты никак сама влюбилась, сестрёнка? — съехидничал Хан.       У Марии порозовели скулы. — Не путайте пляску гормонов с любовью, дорогая племянница, — холодно приподнял бровь Георгий. — Вы и в самом деле считаете, что человеку, посвятившему жизнь естественным наукам, было бы интересно общество ваших карманных мистиков? Что танатолог, привыкший хладнокровно вскрывать трупы в анатомичке, покорно стоял бы на коленях у вашей кушетки, в романтическом угаре внимая плохим стихам? — За науки у нас вообще-то отвечает папа, — Мария мотнула головой в сторону молчаливого Виктора. — А вы… да что вы понимаете в романтике и стихах?! Он бы у меня остался, как миленький. Я бы сумела пробудить в нём чувства и страсть, если бы могла проводить с ним больше времени. Но вы, дядя, почему-то решили поселить его у этой малахольной Евы, слабой на передок! — Переживаешь, что Белоснежка всё ж милее, всё ж румяней и белее? — Хан снова подал голос. — Не волнуйся, Маш, ты не безобразная сестра. Ты у нас принцесса… на горошине. Кстати, у тебя помада размазалась.       Мария выхватила карманное зеркальце и обеспокоенно всмотрелась в своё отражение. — «Свет мой, зеркальце, скажи…» — заговорщически прошептал на ухо Ноткину Хан, и оба заржали. — Да что же это такое? — вспыхнула Мария. Зеркальце брызнуло осколками в углу. — Папа, да скажи хоть ты ему! Я же, в конце концов, старше! И вообще — это вы, малолетние террористы, виноваты. Втягивали его в ваши споры дурацкие, заставляли жуков для вас ловить. У него этих жуков полные карманы были, — Марию передёрнуло. — Клянчили у него орешки, а сами издевались над ним на каждом шагу. Затравили его — а он же ранимый! Это вы его из города выжили!       Все загомонили разом. «Что, правда?» «Какое неуважение!» «Какая невоспитанность!» «Вам позволили присутствовать, а вы…» «Каспар, это недопустимо» «Дурное влияние» «Скоты, скоты!» «Никакого почтения к взрослым…» — А можно мне сказать? — хрипловато перебил Ноткин. — Вот вы говорите — дети невоспитанные, взрослых не уважают. Вы считаете, что дети по факту обязаны… соответствовать. А за что вас уважать? Кто должен нас воспитывать, показывать, как правильно? — Он упрямо вздёрнул подбородок. — Вам же плевать на всё, вам важно доказать, чья правда правее. Каждый свою правду гнёт. Вот и сейчас грызётесь между собой и ищете, кто виноват. А толку-то? От этого всё само собой исправится, что ли?       В гостиной повисла напряжённая тишина. — Господа, видит небо, я не хотел ничего говорить, полагаясь на ваш собственный разум, — поднялся наконец Виктор, — но и молчать более не могу. Устами младенца глаголет истина. Симон выдал нам и городу огромный кредит доверия. И как мы им распорядились?       Георгий недовольно проворчал: — Симон назвал своим наследником Данковского. Разумеется, все ждали от него чуда. Но приглашённое светило оказалось обычным шарлатаном и эгоистом, не желающим вкладываться в общий замысел. — «Разумеется…» — скептически хмыкнул Виктор. — А что мы сделали для того, чтобы он пожелал? Чтобы полюбил и решился принять ответственность за нас и наше несовершенное творение? Встретили, как родного? Помогли освоиться? Пошли ему навстречу? Поделились знаниями? Да мы хоть ввели его в курс этого самого «общего замысла»? Нет, мы просто рвали его на части, пытаясь перетянуть каждый на свою сторону. Мы требовали, судили и обвиняли. Да с чего мы вообще взяли, что, если лишить человека собственного сада, он с радостью будет возделывать наш?       Виктор выдержал паузу, ожидая возражений, но общество хранило молчание. — Нет, господа, — продолжил он, — проблема не в том, что Данковский — недостаточно Симон. Главная проблема — это Симон в каждом из нас. Даже его физическая смерть не вынудила нас перестать уповать на чудо, объединить усилия и начать менять хоть что-то.       Давайте уже честно признаемся себе: мы ожидали не нового Симона, не сверхчеловека, да и вообще не человека. Мы ожидали, что это будет идеальный Симон — гибрид человека и волшебной палочки. А таковых не существует.       Чтобы превзойти самих себя, мало просто любоваться сверкающими вершинами. Нужно ещё и двигаться сообща в нужном направлении, равняясь на первопроходцев и помогая неофитам. И принять тот факт, что условия похода постоянно меняются, и в иных обстоятельствах последние вполне могут оказаться первыми.       В следующий раз вместо того, чтобы требовать от потенциального Симона немедленно оправдать все наши ожидания, может, попробуем хоть немного ему доверять?       Колокол Собора медленно пробил полночь.