Часть 6

Ночь в Новом Орлеане была живой. Она дышала джазом, который лился из открытых окон баров на Бурбон-стрит, и запахом жареных устриц, и влажным дыханием Миссисипи, которая текла мимо города, тёмная и неторопливая, как сама вечность. Но в кабинете Клауса не было ничего живого, кроме него самого. Он стоял у окна, выходящего во внутренний дворик, и смотрел на фонтан, который не работал уже три дня — никто не вызывал мастера, а ему было плевать. Вода застоялась, стала мутной, и в ней отражалась луна — бледная, равнодушная, похожая на его собственную душу. На столе лежала карта Нового Орлеана, испещрённая пометками, стрелками, кружками. Фракция Марселя — красным. Ведьмы — синим. Оборотни — зелёным. Враги, союзники, запасные варианты. Его шахматная доска. Но он не видел её. Он видел только телефон, который лежал на краю стола, в нескольких сантиметрах от карты. Чёрный, прямоугольный, немой. Он смотрел на него так, будто надеялся, что тот заговорит сам. — Ты выглядишь так, будто проиграл войну. Клаус не обернулся. Он узнал шаги брата — бесшумные, но уверенные, как шаги человека, который веками учился не издавать лишних звуков. — Я не проигрываю войны, — ответил он. — Тогда почему ты чуть не уничтожил трёх вампиров из фракции Марселя и даже не заметил этого? Клаус замер. Он обернулся. Элайджа стоял в дверях, в идеальном костюме, с неизменным бокалом виски в руке. Его лицо было спокойным, как всегда, но в глазах — в глазах было что-то новое. Любопытство? Беспокойство? Или понимание? — Что? — переспросил Клаус. — Они были в баре на Бурбон-стрит, — сказал Элайджа, входя в комнату и закрывая за собой дверь. — «Король» называется. Примерно в десять вечера. Ты прошёл мимо, и они попытались тебя остановить — просто спросили, не хочешь ли ты выпить, как будто ты был обычным посетителем. Ты свернул шею одному, сломал позвоночник второму, а третьего выбросил в окно. — Он сделал паузу. — В витражное окно. Которое принадлежало церкви Святой Анны. Теперь священник требует компенсацию. Клаус молчал. Он не помнил этого. Он помнил, что шёл по Бурбон-стрит, потому что не мог сидеть в кабинете и ждать — ждать, пока она ответит, ждать, пока она выберет, ждать, пока Тайлер Локвуд уберётся из её жизни. Он помнил, что музыка раздражала его, что запах крови и жасмина смешивался в отвратительный коктейль, что в голове пульсировало одно имя. Кэролайн. Кэролайн. Кэролайн. А потом — темнота. Потом — только красное. — Это не похоже на тебя, — продолжил Элайджа, приближаясь. — Ты хладнокровен. Расчётлив. Ты не убиваешь без причины, если только не хочешь послать сообщение. С этими тремя ты не хотел послать сообщение. Ты просто… сломал их. Как будто они были мухами. — Может, они были надоедливыми мухами, — ответил Клаус, но его голос не звучал убедительно. Он сам не верил в то, что говорил. — Или, может, — сказал Элайджа, делая глоток виски и глядя на брата поверх края бокала, — твои мысли были заняты кое-чем другим. Или кое-кем. Клаус отвернулся. Его пальцы сжались в кулаки — так сильно, что костяшки побелели. — Я не обсуждаю это с тобой, Элайджа. — А с кем? — Элайджа не повышал голоса. Он вообще почти никогда не повышал голоса — это было его оружие. Спокойствие, которое пробивало любую броню. — Ты не обсуждаешь это ни с кем. Ты звонишь ей каждый вечер, говоришь о джазе и лазанье, а когда видишь, что её бывший вернулся, начинаешь крушить всё вокруг, потому что не знаешь, как справиться с тем, что чувствуешь. — Я не крушу всё вокруг, — процедил Клаус, и в его голосе зазвучало рычание — низкое, горловое, опасное. — Ты выбросил вампира в витражное окно церкви, Никлаус. Это буквально крушение. Клаус развернулся. Его глаза сверкнули жёлтым — ярко, как угли, в которые дунули, чтобы разжечь огонь. И Элайджа увидел в них то, чего не видел очень давно. Не ярость. Не холодную жестокость. Страх. — Я знаю, что это не нормально, — сказал Клаус, и его голос сел, превратившись в хриплый шёпот. — Я знаю, что это не контролируемо. Я знаю всё это. Но я не могу… — Он замолчал, провёл рукой по лицу, растирая черты, как будто хотел стереть их, надеть новую маску. — Я не могу видеть, как кто-то приближается к ней. Не после того, как она наконец посмотрела на меня так, будто я не чудовище. Не после того, как она сказала, что я могу быть другим. Элайджа поставил бокал на стол и подошёл ближе. Остановился в двух шагах от брата — достаточно близко, чтобы говорить тихо, но не настолько, чтобы вторгаться в личное пространство. — Ты боишься, — сказал он мягко. — Впервые за тысячу лет ты боишься не за свою жизнь, а за свою душу. И это нормально. — Я думал, ты будешь читать нотации, — криво усмехнулся Клаус. Усмешка не получилась — вышло скорее подобие улыбки, растерянной и болезненной. — Нотации — это для тех, кто совершает глупости, — сказал Элайджа. — Ты совершаешь ошибки. Это другое. Ошибки случаются, когда любишь. — Я не говорил, что люблю, — резко обернулся Клаус, и в его глазах снова вспыхнуло что-то жёлтое, звериное. Отрицание — древнее, как он сам. Отрицание, которое всегда было его главной защитой. — Ты и не говорил, — согласился Элайджа. — Но ты разбил окно в церкви. И это говорит громче слов. Они помолчали. Где-то внизу, на первом этаже, часы пробили половину четвёртого — три удара, глухих, как удары сердца. В саду за окном запел сверчок, одинокий и настойчивый. — Что мне делать? — спросил Клаус. Элайджа услышал в этом вопросе то, чего не слышал никогда — отчаяние. Чистое, неподдельное, без прикрас и театральности. Отчаяние человека, который привык контролировать всё и вдруг понял, что не может контролировать самого главного. — Доверять ей, — просто сказал Элайджа. — Если она выбрала тебя — не Тайлера, не Мэтта, не кого-то ещё, — значит, она видит то, что не видишь ты сам. Не оскорбляй её выбор своим недоверием. Ты тысячу лет требовал, чтобы тебя принимали таким, какой ты есть. Теперь кто-то принимает. Не ломай это. Клаус посмотрел на телефон. Телефон лежал неподвижно — тёмный, молчаливый, но в его молчании было обещание. Завтра. В восемь. Она ответит. — Я попытаюсь, — сказал он. — Но не обещаю. — Никто и не просит обещаний, — улыбнулся Элайджа — тепло, почти по-человечески. — Просто… в следующий раз, когда увидишь парня, который пьёт с ней кофе, попробуй посчитать до десяти, прежде чем крушить витражи. — Я подумаю. — Это уже прогресс. Элайджа направился к двери. На пороге он остановился и обернулся. — Никлаус. — Что? — Ты заслуживаешь быть счастливым, — сказал он. — Я знаю, ты не веришь в это. Но, возможно, пришло время начать верить. Дверь закрылась. Клаус остался один. Он подошёл к окну, распахнул его. Ночной воздух ворвался в комнату — влажный, сладковатый, пахнущий жасмином и рекой. Где-то далеко играла труба — печальный, медленный блюз, который, казалось, был написан специально для него. Он поднял голову к луне и закрыл глаза. «Кэролайн», — подумал он. И это имя звучало в его голове как молитва.

***

Мистик Фоллс. Суббота. 14:00 Через два дня Тайлер снова появился. Кэролайн сидела в «Грилле», на своём обычном месте — у окна, откуда был виден перекрёсток и старый дуб, который помнил ещё основателей города. Она доедала бургер и дописывала сообщение Елене. В последнее время она вела себя очень странно-то язвила там,где раньше бы промолчала,то была через чур мила,и что самое странное,вновь обратила внимание на Стефана. Пальцы быстро бегали по клавиатуре, когда тень упала на столик. — Свободно? Она подняла голову. Тайлер стоял перед ней, держа в руках кружку кофе — чёрного, без сахара, как она помнила. Он выглядел лучше, чем в четверг: отдохнувшим, что ли, или просто более спокойным. Джинсовка была расстёгнута, под ней — серая футболка, волосы чуть влажные, будто он только что вышел из душа. Его лицо было открытым — без той тени, которая лежала на нём в первый день. Он улыбался — не широко, но искренне, и в этой улыбке было что-то от того Тайлера, которого она знала раньше. До мести. До Клауса. До всего. — Садись, — сказала она, кивнув на свободное место напротив. Он сел. Поставил кружку, положил руки на стол — большие, сильные руки, которые когда-то умели быть нежными. Они поговорили. Сначала о пустяках — о погоде, о том, что осень в этом году выдалась тёплой, о том, что профессор Рейнольдс всё так же ненавидит опаздывающих студентов. Потом разговор стал глубже — Тайлер рассказал, что его дядя продал дом, и теперь он не знает, где будет жить, когда приезжает в город. — Ты часто планируешь приезжать? — спросила Кэролайн, отставляя пустую тарелку. Он посмотрел на неё. В его глазах снова зажглась та искра — надежда, которую она видела в первый день, но сейчас она была тише, осторожнее. Как свеча, которую прикрыли ладонью от ветра. — Не знаю, — ответил он. — Зависит от того, встречу ли я здесь кого-то, кто захочет меня видеть. Она выдержала его взгляд. Не отвела глаза — научилась не отводить глаза, когда кто-то ждёт от неё ответа. — Я не против иногда выпить кофе, — сказала она, медленно подбирая слова. — Но это всё, Тайлер. Это не начало чего-то нового. Не возвращение. Просто… кофе. Просто разговоры. Просто два человека, которые когда-то любили друг друга, а теперь могут быть спокойны. Он кивнул. Его лицо не дрогнуло, но она заметила, как дрогнули пальцы — на секунду, прежде чем он сжал кружку крепче. — Я знаю, — сказал он. — Я просто рад, что ты не выгнала меня. Что ты дала мне шанс хотя бы на это. Она улыбнулась — мягко, без обязательств, и этот улыбка была честной. — Иногда шанс — это всё, что нам нужно, — сказала она. — Не для того, чтобы вернуть прошлое. А для того, чтобы начать что-то новое. Даже если это что-то — просто кофе по субботам. — Кофе по субботам, — повторил он, и в его голосе появилась нотка тепла. — Звучит как план. Она собрала вещи — папку, телефон, ключи. Тайлер поднялся следом, отодвинул ей стул — старомодный жест, который она не видела от него сто лет. — Увидимся, Кэр, — сказал он, когда они вышли на крыльцо. — Увидимся, Тайлер, — ответила она. Она пошла к машине, чувствуя его взгляд на спине. Не тяжелый — скорее задумчивый, как у человека, который смотрит на старое фото и вспоминает, каким он был раньше. Она уже открыла дверцу, когда телефон завибрировал. Сообщение от Клауса. «Кофе? Снова?» Она замерла. Огляделась — улица была пуста, только редкие прохожие, машины, листья, кружащиеся в воздухе. Но она знала — где-то там, невидимый, он смотрит. Или не он сам, а его глаза — десятки глаз, которые следили за ней по его приказу. «Ты следишь за мной прямо сейчас?» — набрала она. Ответ пришёл через три секунды. Три длинных удара сердца. «Нет. Но твой бывший — да. Он сидит на скамейке через дорогу и смотрит на тебя так, будто ты — его последний шанс на спасение. Это раздражает». Она подняла глаза. На той стороне улицы, под старым клёном, листья которого уже начали желтеть, действительно сидел Тайлер. Он держал телефон в руках, но смотрел не в него — на неё. В его взгляде было то самое выражение, которое Клаус описал с пугающей точностью: надежда и потеря, смешанные в равных пропорциях. Она вздохнула. «Он просто грустит, Клаус. Дай ему время. Он уедет». «Я даю ему ровно столько времени, сколько нужно, чтобы собрать вещи. Если через неделю он всё ещё будет в городе — я приеду и решу этот вопрос лично». «Ты не приедешь. Ты обещал». «Я обещал попытаться не ревновать. Я не обещал, что у меня получится». Она хотела ответить что-то сердитое, но вместо этого почувствовала, как уголки губ предательски ползут вверх. «Ты невыносим», — набрала она. «Ты мне уже говорила. И всё ещё отвечаешь на сообщения». «Потому что ты смешной, когда ревнуешь». «Я никогда не смешной». «Сейчас — да». Пауза. Потом ещё одно сообщение, пришедшее после того, как она уже убрала телефон в сумку. «Кэролайн». Она достала его снова. «Да?» «Скажи ему, чтобы убирался в свой Техас или куда он там ездит. Скажи — от меня». Она усмехнулась. «И что я ему скажу? «Клаус Майклсон передаёт привет»?» «Скажи правду. Скажи, что ты разговариваешь с монстром, и этот монстр не намерен ни с кем тебя делить». Она посмотрела на сообщение. Потом на Тайлера, который всё ещё сидел на скамейке, листая телефон, но то и дело поднимал глаза. «Ты не монстр, Клаус», — написала она. «Для него — монстр. И мне это нравится». Она засмеялась — громко, на всю улицу. Тайлер поднял голову, удивлённый, но она уже села в машину и захлопнула дверцу. В машине, прежде чем завести двигатель, она набрала ещё одно сообщение. Пальцы дрожали — не от холода, не от страха. От чего-то другого. От решимости. «Я скажу ему. Не потому, что ты приказал. А потому, что это правда. Я жду твоих звонков. И мне не нужны кофе с теми, с кем всё кончено». Она нажала «отправить» и откинулась на сиденье. Ответ пришёл почти мгновенно. «Ты не представляешь, как я хочу тебя поцеловать за эти слова». Она закусила губу. Внутри разгоралось что-то тёплое — не пожар, нет, скорее уютный огонь в камине, который согревает, даже когда за окном холодно. «Тогда приезжай и поцелуй», — написала она и нажала «отправить», не думая. И тут же пожалела. Сердце забилось где-то в горле. Она смотрела на экран, ожидая ответа, и каждая секунда длилась вечность. Телефон завибрировал. «Ты серьёзно?» Она закусила губу так сильно, что почувствовала вкус меди — капелька крови выступила на нижней губе. «Нет. То есть да. То есть… Я не знаю. Увидимся вечером. В восемь. Как обычно». «В восемь. Как обычно. Я буду ждать». Она выдохнула — так, будто не дышала последние полминуты — и откинулась на сиденье. Потолок машины был серым, неинтересным, но она смотрела на него так, будто там были написаны все ответы на вопросы, которые она боялась задать. «Что я творю?» — подумала она. Но где-то глубоко внутри, там, где прятались все запретные желания, она знала ответ. Она не творила ничего. Она просто любила. И эта любовь была такой же огромной, опасной и прекрасной, как сам город, который ждал её за тысячу миль отсюда.