Часть 12

Ночь была холодной и прозрачной. Луна висела низко, почти касаясь верхушек деревьев, и её серебряный свет заливал пустынные улицы Мистик Фоллс, делая их похожими на декорации к старому фильму ужасов. Ветер стих, и воздух стал плотным, почти осязаемым — как перед грозой, которая никак не разразится. Три тени шли по тротуару, не сближаясь и не отставая друг от друга. Клаус шагал первым. Его походка была ленивой, расслабленной — такой бывает у хищника, который не сомневается в своей силе и не видит достойной добычи. Пальто развевалось на ветру, руки были засунуты в карманы, а взгляд устремлён вперёд — туда, где в конце улицы угадывался силуэт особняка Сальваторе. Стефан шёл справа, чуть позади. Его лицо было спокойным, но в глазах — в этих глубоких, усталых глазах — затаилась тревога. Он прокручивал в голове предстоящий разговор с «Еленой», репетировал слова, которые должен был сказать. Рука в кармане куртки сжимала рукоять кинжала — холодную, тяжёлую, чужую. Дэймон замыкал шествие. Он не смотрел вперёд. Он смотрел на спину Клауса — на его расслабленные плечи, на его самоуверенную походку, на то, как он шёл по их городу так, будто был здесь хозяином. И внутри Дэймона закипало. Он терпел. Он молчал. Он проглотил обиду, когда Клаус отстранил Кэролайн от операции. Он промолчал, когда гибрид назвал его план «сносным». Он не взорвался, когда Клаус сказал, что ему всё равно, кто будет жить в теле Елены. Но сейчас, в тишине ночной улицы, когда до особняка оставалось всего несколько кварталов, он не выдержал. — Всё же, — сказал Дэймон, и его голос прозвучал громче, чем он планировал, — моя идея с приманкой в виде Стефана и оружием у Кэролайн звучала надёжнее. Клаус не обернулся. Не замедлил шаг. Только спросил — лениво, почти равнодушно: — И? — И, — Дэймон ускорился, поравнялся с гибридом и заглянул ему в лицо, — в твоём плане мы полагаемся скорее на удачу. Что, если она не повернётся к Стефану спиной? Клаус наконец остановился. Медленно, не торопясь, он повернул голову к Дэймону. В свете луны его лицо казалось вырезанным из мрамора — бледным, холодным, непроницаемым. Его глаза — синие, с лёгкой желтизной на периферии — смотрели на Дэймона с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «абсолютное безразличие». — Мне всё равно, — сказал он. Голос был тихим. Спокойным. Таким, каким говорят о погоде или о том, что на завтрак. И в этом спокойствии чувствовалась такая пугающая уверенность, что Дэймон на секунду потерял дар речи. — Что? — переспросил он. — Мне всё равно, — повторил Клаус. — Я приехал, потому что Кэролайн попросила. Я не вхожу в вашу команду спасителей Елены Гилберт. Он развернулся и пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Дэймон догнал его через несколько шагов. — Значит, теперь ты входишь в компанию спасителей Кэролайн Форбс? — спросил он, и в его голосе прозвучала едва скрываемая насмешка. — Потому что это единственное объяснение, почему ты здесь. Клаус остановился снова. На этот раз он повернулся к Дэймону полностью. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — может быть, усталость. Может быть, раздражение. — Тут нет такой команды, Дэймон, — сказал он. — Именно поэтому я её забираю. — Что значит — забираешь? — не понял Дэймон. — Сколько бы она ни спасала ваши жизни, — Клаус говорил медленно, чеканя каждое слово, — любой из вас выберет Елену. Дэймон хотел возразить — и не смог. — Когда встанет выбор между ней и вами — вы выберете себя. Или Елену. Или друг друга. Но не её. Не потому, что вы плохие. Потому что так устроен мир. Она — подруга, а вы — семья. Она всегда будет на втором месте. Клаус посмотрел Дэймону прямо в глаза. — А я не хочу, чтобы моя женщина была на втором месте. Поэтому я её забираю. Он развернулся и пошёл дальше. Дэймон стоял, глядя ему в спину. Стефан подошёл к брату, остановился рядом. — Он прав, — тихо сказал Стефан. — Знаю, — ответил Дэймон. — Именно это и бесит. Они двинулись дальше — трое теней в серебряном свете луны. Впереди был особняк Сальваторе. Впереди была Кэтрин. Впереди была битва. Но что-то изменилось. Что-то сдвинулось в их отношениях. Может быть, уважение. Может быть, понимание. А может быть, просто принятие неизбежного. Кэролайн уезжает. И никто не сможет её удержать. И, возможно, это к лучшему.

***

Дом опустел. Кэролайн стояла посреди своей комнаты и смотрела на открытый чемодан, лежащий на кровати. Он был старым — тёмно-синим, с потёртыми углами, — она возила его в колледж, в поездки к маме, в те редкие отпуска, которые выпадали между войнами с вампирами, оборотнями и прочей нечистью. Сейчас он должен был увезти её в Новый Орлеан. Она не знала, сколько вещей брать. Не знала, надолго ли едет. Не знала, вернётся ли вообще — или будет приезжать только в гости, как туристка, которая когда-то жила в этом городе, но теперь у неё новый дом. В комнате было тихо. Слишком тихо для того вечера, когда её судьба решалась где-то там, в особняке Сальваторе, без неё. Она подошла к шкафу и открыла дверцу. Она решила брать немного. Только самое необходимое на первое время — и самое дорогое. Несколько футболок. Джинсы. Тёплый свитер — на случай, если в Новом Орлеане всё-таки бывает холодно. Платье — одно, лёгкое, летнее, которое она купила прошлым летом и так ни разу не надела. Туфли. Кроссовки. Потом она подошла к комоду. Выдвинула ящик. Там лежали вещи, которые она не носила, но не могла выбросить. Старая футболка Тайлера — слишком большая для неё, выцветшая, с дырочкой на вороте. Она помнила, как он оставил её здесь после одной из их ссор, а потом так и не забрал. Кэролайн хотела выбросить её тысячу раз. И каждый раз не могла. Она взяла футболку, подержала в руках. Вдохнула запах — уже не его, только пыли и времени. Подумала о том, что Клаус вряд ли оценит вещь её бывшего в своём доме. И тем более — на ней. Она улыбнулась этой мысли и положила футболку обратно. Закрыла ящик. Пусть остаётся здесь. В прошлом. Кэролайн перевела взгляд на комод. Внутри оставалось ещё много всего — старые билеты в кино, засушенные цветы, открытки, которые она когда-то получала. Маленькие кусочки жизни, которые она собирала, сама не зная зачем. Она решила, что не будет ничего разбирать. Всё останется на своих местах. Она вернётся. Когда-нибудь. В гости. К маме. К друзьям. К этому городу, который она любила, даже когда он пытался её убить. Потом — маленькая шкатулка, которую подарила ей бабушка. Внутри лежали серёжки — простые, серебряные, с маленькими сапфирами. Кэролайн не носила их, но хранила как память. Она закрыла шкатулку и положила рядом с фотографиями. Чемодан наполнялся медленно. Кэролайн не спешила — она словно прощалась с каждой вещью, с каждым воспоминанием. Она не собиралась исчезать навсегда. Она планировала приезжать — к маме, к друзьям, к этому городу, который стал её домом. Но она знала: теперь её дом будет там. Где Клаус. И эта мысль пугала и радовала одновременно. Она села на край кровати и посмотрела на чемодан. В голове крутился один и тот же вопрос — как заевшая пластинка, которую не получалось остановить. Как ей реагировать на его командный тон? Клаус всё решил за неё. За всех. Даже не спросил. Просто сказал: «Кэролайн в этом не участвует», — и всё. Ни обсуждений, ни споров. Его слово — закон. Обижаться? Или радоваться? С одной стороны, она не привыкла, чтобы за неё решали. Она всегда была самостоятельной. Всегда сама принимала решения, даже если они были ошибочными. А тут — вдруг кто-то говорит ей, что она не пойдёт на опасное задание, потому что он так решил. С другой стороны... он решил так, потому что боялся за неё. Он не хотел рисковать ею. Он сказал: «Я боюсь. Не за себя — за неё». Никто никогда не боялся за неё так. Кэролайн задумалась. Дэймон использовал её. Да, они стали друзьями, но в начале их знакомства он видел в ней только способ подобраться к Елене. Инструмент. Связующее звено. Мэтт... Мэтт был хорошим. Добрым. Но он тоже использовал её — чтобы забыть Елену. Чтобы почувствовать себя нужным. Кэролайн знала это, хотя никогда не говорила вслух. Стефан был другом. Настоящим. Но в первую очередь он любил Елену. И всегда выбирал Елену. Кэролайн не обижалась — она понимала. Но факт оставался фактом: её безопасность никогда не была для него на первом месте. Даже Тайлер. Она помнила, как он позволял ей рисковать собой. Как просил отвлечь Клауса, пока он будет осуществлять свой план. Как она шла на опасность, потому что он просил. И он не останавливал её. Никогда. — Ты справишься, — говорил он. — Ты сильная. И она была сильной. Но иногда ей хотелось, чтобы кто-то сказал: «Нет. Ты не пойдёшь. Ты слишком важна». Клаус сказал. И это было так ново, так непривычно, так странно... что Кэролайн почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она поймала себя на мысли, что его командный тон её... возбудил. Она замерла, прижала ладони к горящим щекам и закрыла глаза. — Нет, — прошептала она в пустоту. — Нет, нет, нет. Не сейчас. Какое неподходящее время для таких мыслей! Её друзья сейчас рисковали жизнями, чтобы спасти Елену. Клаус — чтобы помочь им. А она сидела дома, собирала чемодан и... думала о том, как её заводит его властность. — Ты идиотка, Кэролайн Форбс, — сказала она себе. Но мысль не уходила. Она свернулась клубочком где-то в глубине сознания и ждала своего часа. Ему она об этом, конечно, не расскажет. Ни за что. Представила его лицо — довольное, самодовольное, с этой его вечной усмешкой, — и поняла, что если скажет, он никогда не даст ей забыть об этом. Хотя... Может быть, однажды. Когда они будут далеко отсюда. Когда Елена будет в безопасности. Когда не будет войны, кинжалов и Кэтрин Пирс. Может быть, тогда она скажет ему. И посмотрит, как изменится его лицо. Как эта его вечная самоуверенность треснет, уступив место чему-то другому — нежному, удивлённому, счастливому. Она улыбнулась своим мыслям и вернулась к чемодану. Она взяла с полки книгу — старый детектив, который перечитывала тысячу раз. Потрёпанный, с пожелтевшими страницами и запахом пыли. Она любила его за то, что в нём всё было просто: есть преступление, есть улики, есть разгадка. Никаких вампиров, никаких оборотней, никаких гибридов с тысячелетней историей. Она сунула книгу в боковой карман чемодана. Потом подошла к комоду, где стоял портрет. Тот самый. Который он написал. Она смотрела на себя спящую — на лунный свет, падающий на лицо, на волосы, разметавшиеся по мху, на его куртку на её плечах. На мазки, в которых жила его душа. Она не могла оставить портрет здесь. Не могла оставить его в этом доме, где он был таким родным и таким чужим одновременно. Она взяла его в руки, прижала к груди. — Ты поедешь со мной, — сказала она ему шёпотом. Портрет молчал. Но ей показалось, что спящая она на холсте улыбнулась. Она осторожно упаковала портрет, обернув его в полотенце, чтобы не поцарапать рамку. Положила сверху — на самое видное место, чтобы, когда она откроет чемодан в Новом Орлеане, он был первым, что она увидит. Чемодан был почти готов. Оставалось только дождаться их возвращения. Кэролайн села на кровать, обхватила колени руками и посмотрела в окно. Луна всё так же висела низко, серебряная и равнодушная. «Возвращайтесь, — подумала она. — Пожалуйста, возвращайтесь». Где-то там, в особняке Сальваторе, решалась судьба Елены. А здесь, в этой тихой комнате, решалась её собственная. Она уезжала. В новый город. С новым мужчиной. В новую жизнь. И она была готова. Вот эта глава — разговор Кэролайн с мамой. --- Кэролайн собрала вещи и закрыла чемодан. Щелчок замка прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Она посмотрела на него — тёмно-синий, потёртый, готовый к дороге — и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не страх. Не сомнение. Что-то другое. Может быть, печаль. А может быть, облегчение. Внизу послышались звуки открывающейся двери. Ключ повернулся в замке, дверь скрипнула — старая привычка, которую Лиз так и не исправила, — и в коридор ворвался запах осеннего воздуха и усталости. Кэролайн услышала, как мама сбросила туфли, повесила пальто на вешалку и прошла на кухню. Пора поговорить с ней. Кэролайн спустилась вниз. Сердце колотилось где-то в горле, но она старалась не показывать волнение. Она должна быть спокойной. Взрослой. Уверенной. — Привет, мама, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Будешь ужинать? Лиз стояла у холодильника, доставая бутылку воды. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, плечи опущены. Работа шерифа никогда не была лёгкой, а в последнее время — особенно. — Привет, Кэролайн, — ответила она, закрывая дверцу холодильника. — Да, давай посидим вместе. В последнее время навалилось много работы, мы давно не виделись. — Я разогрею, — сказала Кэролайн. — Иди переодевайся. Она подождала, пока мама скроется наверху, и принялась разогревать ужин. Лазанья — мамина любимая, с мясом и сыром, которую Кэролайн приготовила днём, когда думала, что делать с чемоданом. Руки делали своё дело, а мысли бежали впереди. Лазанья. Тарелки. Вилки. Салфетки. Всё как обычно. Как будто ничего не менялось. Но всё менялось. Лиз вернулась через несколько минут, переодевшись в домашнее — старый свитер и удобные штаны, которые она носила годами. Она села за стол, и Кэролайн поставила перед ней тарелку. — Вкусно пахнет, — сказала Лиз, беря вилку. — Мамин рецепт, — ответила Кэролайн, садясь напротив. Она не ела. Она смотрела на маму, крутила вилку в руках, покусывала губу. Слова не шли. Она порывалась начать разговор трижды — и трижды отступала. Лиз подняла голову. — Кэролайн, — сказала она, и в её голосе послышалась та самая материнская интонация, которую невозможно подделать. — Не нервничай. Ты хочешь мне что-то сказать? Кэролайн выдохнула. — Да, — сказала она. — Просто не знаю, как. — Милая, я же твоя мама, — Лиз отложила вилку и положила руки на стол. Её лицо было спокойным, но в глазах читалось беспокойство. — Ты можешь сказать мне что угодно. — Да, — повторила Кэролайн. — Именно поэтому я и опасаюсь. Она помолчала, собираясь с мыслями. — В общем, — сказала она наконец, — я приняла решение уехать. Лиз замерла. Её пальцы сжались на краю стола. — Ты хочешь поступить в другой колледж? — спросила она осторожно. — Девочки едут с тобой? Кэролайн покачала головой. — Нет, мама. Учёба здесь ни при чём. Она сделала паузу. Сердце колотилось так сильно, что, наверное, было слышно даже без вампирского слуха. — Я еду одна, — сказала она. Потом поправилась: — Не совсем одна. Но без них. Лиз смотрела на неё долгим, изучающим взглядом — тем самым, который она использовала на допросах. Кэролайн знала этот взгляд. Она выдержала его, не отводя глаз. — Кэролайн, ты темнишь, — сказала Лиз. — У тебя кто-то появился? Кэролайн кивнула. — Да, — сказала она. — Я еду к Клаусу. С ним. В Новый Орлеан. Тишина. Лиз молчала. Она смотрела на дочь, и её лицо не выражало ничего — ни гнева, ни одобрения, ни удивления. Просто... тишина. Кэролайн чувствовала, как напряжение нарастает. Она хотела что-то добавить, объяснить, оправдаться — но слова застряли в горле. Наконец Лиз заговорила. — Даже не знаю, что меня смущает больше, — сказала она, и в её голосе вдруг проступили знакомые, родные нотки. — Ваша разница в возрасте или вопрос, насколько серьёзны его намерения. Кэролайн замерла. — Мам? Лиз улыбнулась — устало, но тепло. — Кэролайн, я не слепая. Я шериф. Я знаю, кто такой Клаус Майклсон. Я знаю, что он сделал. И я знаю, что ты уже давно не маленькая девочка, которая спрашивает у мамы разрешения. Она взяла дочь за руку. — Я не буду тебя отговаривать. Ты взрослая. Ты сама принимаешь решения. Но я хочу, чтобы ты знала: если что-то пойдёт не так — я приеду за тобой. Куда угодно. Даже в Новый Орлеан. Даже в его логово. Кэролайн почувковала, как к горлу подступил комок. — Мама... — Не плачь, — сказала Лиз, но её собственный голос дрогнул. — Иначе я тоже начну. Они сидели напротив друг друга, и лазанья остывала на тарелках, и где-то за окном проехала машина, и жизнь продолжалась — такая обычная, такая хрупкая, такая бесценная. — Я люблю тебя, мама, — сказала Кэролайн. — Я тоже тебя люблю, милая, — ответила Лиз. — И я горжусь тобой. — За что? — удивилась Кэролайн. — За то, что ты не боишься. Даже когда страшно. Кэролайн улыбнулась сквозь слёзы. — Мне страшно, — призналась она. — Очень страшно. — Значит, ты делаешь что-то важное, — ответила Лиз. — Страшно бывает только тогда, когда рискуешь тем, что действительно дорого. Она сжала руку дочери. — И ещё, Кэролайн. — Да? — Если этот твой Клаус сделает тебе больно — я лично приеду в Новый Орлеан и засажу его за решётку. Неважно, что он бессмертный. У меня есть связи. Кэролайн рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всё. — Договорились, мама, — сказала она. Они ещё долго сидели на кухне, пили чай и говорили ни о чём. О погоде, о работе, о соседях. Обо всём, кроме того, что ждало их впереди. Лиз не спрашивала о Клаусе. Не просила обещаний. Не читала нотаций. Она просто была рядом — тёплая, родная, надёжная. Когда часы пробили одиннадцать, Кэролайн поднялась. — Мне нужно закончить сборы, — сказала она. — Он скоро вернётся. — Он? — переспросила Лиз. — Клаус? — Да. Они пошли... решать одну проблему. С Еленой. Лиз кивнула, не задавая лишних вопросов. Шерифская привычка — не лезть в дела, в которых ничего не понимаешь. — Тогда иди, — сказала она. — А я помою посуду. Кэролайн обняла мать — крепко, по-настоящему, как будто прощалась надолго. — Я буду приезжать, — сказала она. — Обещаю. — Знаю, — ответила Лиз. — Ты всегда возвращаешься. Она поцеловала дочь в макушку и отпустила. Кэролайн поднялась наверх. Чемодан стоял у двери — закрытый, готовый. Рядом с ним — портрет, который она решила не упаковывать, а везти отдельно, чтобы не повредить. Она села на кровать и посмотрела в окно. Луна всё так же висела низко, серебряная и равнодушная. «Возвращайтесь, — подумала она. — Пожалуйста, возвращайтесь». И они вернутся. Она знала. А потом — новая жизнь. Она была готова.