Часть 18

Новый Орлеан встретил их солнечным утром — тёплым, почти летним, с лёгким ветерком, который доносил запахи реки, жасмина и свежей выпечки из пекарен Французского квартала. Клаус вёл её по узким улочкам, замощённым потрескавшимся камнем, и Кэролайн смотрела на город его глазами. Он показывал ей старые здания с коваными балконами, увитыми плющом, и рассказывал истории, которые знал только он. — Вот здесь, — сказал он, останавливаясь у зелёной двери с потёртой бронзовой ручкой, — были лес и болота. Я охотился на этой земле, когда здесь ещё никто не жил. — Когда это было? — спросила Кэролайн. — Задолго до того, как французы назвали эту землю Луизианой, — ответил Клаус. — Здесь водились медведи и пантеры. А людей было так мало, что каждый вечер мог стать последним. Кэролайн невольно придвинулась ближе, и он, заметив это, опустил руку ей на поясницу — широким, уверенным жестом, который говорил: «я здесь, ты в безопасности». Его пальцы чуть сжались на ткани платья, и Кэролайн почувствовала, как тепло разливается по телу от этого простого прикосновения. Они шли дальше. Он показал ей место, где когда-то стоял индейский вигвам — задолго до того, как испанцы построили первые форты. Показал площадь, где раньше собирались рабовладельцы, а теперь играли уличные музыканты и кружились туристы. Показал старый дуб, под которым, по легенде, колдуньи вуду проводили свои ритуалы. — Я видел основание этого города, — сказал Клаус. — Видел, как первый камень заложили в фундамент собора. И видел, как его перестраивали трижды. Города умирают и рождаются заново. А я остаюсь. — И тебе не грустно? — спросила Кэролайн. — Видеть, как всё меняется? Клаус посмотрел на неё долгим взглядом. Его пальцы легко провели по её спине — от поясницы до плеча, задержались на секунду, погладили. Как будто он проверял, что она здесь. Настоящая. — Я привык, — сказал он. — Но иногда я скучаю по тому, что было. По лесам вместо улиц. По тишине вместо джаза. По людям, которые не боялись смотреть мне в глаза. Он взял её за руку. Пальцы переплелись — естественно, как будто всегда были так. — С тобой я скучаю меньше, — сказал он. Они зашли в маленькую художественную галерею — старый особняк, превращённый в выставочный зал. На стенах висели картины местных художников: яркие, почти безумные мазки, в которых угадывались улицы Нового Орлеана, его музыка, его душа. Клаус остановился перед одной из них. На ней был изображён джазовый оркестр — трубачи, саксофонисты, барабанщик — все с закрытыми глазами, отдавшиеся музыке целиком. — Это Майлз, — сказал Клаус. — Я знал его. Он был гением. И сумасшедшим. — Ты знал его? — удивилась Кэролайн. — Я знаю всех, кто оставил след в этом городе, — ответил он, не отрывая взгляда от картины. — Художников, музыкантов, поэтов. Они приходили, творили, умирали. А их работы оставались. Это единственное бессмертие, которое имеет смысл. Он повернулся к ней. Теперь они стояли очень близко — так близко, что Кэролайн чувствовала его дыхание на своей щеке. — А что ты любишь? — спросила она. — Кроме искусства и власти? Его губы дрогнули. — Я начинаю любить тебя, — сказал он. — Это новое чувство. Мне оно нравится. Он провёл пальцем по её щеке — легко, почти невесомо, — и Кэролайн закрыла глаза на секунду, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Пойдём, — сказал он, беря её за руку. — Я покажу тебе реку.

***

Они стояли на набережной, и Миссисипи текла перед ними — широкая, медленная, цвета кофе с молоком. Баржи тянулись по воде, чайки кричали в вышине, и где-то за рекой угадывались очертания другого берега, другого мира. Клаус стоял сзади, обняв её за талию, и Кэролайн чувствовала, как его подбородок касается её плеча. — Я любил здесь сидеть, когда не мог уснуть, — сказал он. — Смотреть на воду, на огни, на людей. Думать о том, что всё это построил я. И что это не имеет значения. — Не имеет значения? — переспросила Кэролайн, откидываясь на него. — Города приходят и уходят, — ответил он. — Власть — тоже. А человек остаётся один. Всегда. Его руки сжались на её талии крепче. Она накрыла их своими. — Теперь не один, — сказала она. Он повернул её к себе. В его глазах — синих, ясных — не было желтизны. Только она. — Теперь не один, — повторил он. Он поцеловал её — легко, почти невесомо, прямо на набережной, под крики чаек и шум реки. Её руки скользнули по его плечам, пальцы запутались в его волосах. Его ладонь легла ей на затылок, не давая отстраниться — но она и не хотела. Когда они оторвались друг от друга, Кэролайн улыбнулась. — Я могла бы привыкнуть к таким прогулкам, — сказала она. — Привыкай, — ответил он. — Их будет много. Они сидели на скамейке в тени старого дуба, Кэролайн пила лимонад из бумажного стаканчика, Клаус рассказывал о том, как здесь проходили первые балы креолов, — когда зазвонил телефон. Клаус достал его, посмотрел на экран, и его лицо изменилось. Резко. Неуловимо для чужого взгляда, но Кэролайн почувствовала это — напряжение, которое пробежало по его плечам, холод, который застыл в глазах. — Мне нужно идти, Love, — сказал он, убирая телефон в карман. — Идём, я провожу тебя домой. Он встал, протянул ей руку. Кэролайн поднялась, отряхнула платье. — Что-то случилось? — спросила она. Клаус не ответил сразу. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где за крышами домов угадывалась другая часть города — та, где правил Марсель. — Пока нет, — сказал он наконец. — Марсель хочет поговорить. Он взял её за руку, и они пошли домой. Молча. Город был прекрасным, но теперь в его красоте чувствовалась горечь. Клаус привел её к особняку, остановился у двери. — Не выходи одна, — сказал он. — Ни сегодня, ни завтра. Пока я не скажу, что всё спокойно. — Клаус... — Обещай мне, — перебил он. Кэролайн посмотрела в его глаза. В них не было игры. Только холодная, твёрдая решимость человека, который знает, что может потерять всё. — Обещаю, — сказала она. Он кивнул, поцеловал её в лоб. — Береги себя, — сказала она тихо. Клаус усмехнулся — той самой усмешкой, которая была его маской, его броней, его способом не показывать страх. — Милая, я бессмертный, — сказал он. — Меня нельзя убить. Он ушёл. Кэролайн стояла на пороге, глядя ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Клаус шёл в тишине. Улицы Французского квартала постепенно пустели — солнце клонилось к закату, и тени становились длиннее, ложились на мостовую чёрными полосами. Он думал о ней. «Береги себя», — сказала она. Невинная, смешная. Она думает, что ему может навредить кто-то из этой молодёжи. Она не видела и малой доли того, на что он способен. В Мистик Фоллс, с их командой самоубийц, он играл как кошка с мышкой. А она просит его быть осторожным. Невинная. Добрая. Светлая. Она смотрит на него и видит мужчину, которого любит. Она не видит тысячу лет крови за его спиной. Не видит империй, которые он разрушил, и жизней, которые оборвал. Наверное, он её недостоин. Скорее всего, он никогда не изменится настолько, чтобы стать достойным такой светлой души. Но на то он и эгоист. Клаус никогда её не отпустит. И сделает всё, чтобы она не захотела уйти. Он ускорил шаг. Если бы она только знала, что он сейчас делает. Если бы знала, на что он идёт, чтобы она осталась рядом с ним. Она бы, наверное, ужаснулась. А может быть, поняла бы. Но он не готов рисковать. Пока не готов.

***

Клаус пришёл к месту, где ему назначил встречу Марсель, и вошёл внутрь здания. Это был старый склад на окраине Французского квартала — заброшенный, с выбитыми окнами и стенами, помнящими не одну кровавую разборку. Воздух пах пылью, сыростью и страхом. Тем особенным страхом, который исходит от толпы, затаившейся в темноте. Пол был бетонным, потрескавшимся, кое-где из щелей пробивалась сухая трава — жизнь, которая упрямо пробивалась сквозь запустение. Поначалу никого не было видно. Тишина. Только его шаги гулко отдавались от стен, только где-то наверху капала вода — монотонно, как отсчёт до взрыва. Кап. Кап . Кап. Клаус остановился в центре помещения, медленно повернулся, окидывая взглядом тёмные углы. Его глаза привыкли к полумраку за секунду — вампирское зрение не знало преград. Он видел их всех. За колоннами, в проходах, на балконах, за штабелями старых ящиков. Они ждали. Дрожали. Но ждали. Он насчитал не меньше пятидесяти. Пятьдесят вампиров. Молодых, глупых, накачанных ложной уверенностью. Они верили, что численность победит. Что вместе они смогут сделать то, что не удавалось никому за тысячу лет. Клаусу стало почти смешно. — Марсель! — крикнул он, и голос его эхом разнёсся под высокими сводами. — Опаздывать — это дурной тон. Если ты помнишь, чему я тебя учил. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Выходи. Из тени в дальнем конце зала вышел Марсель. Он был в своей обычной кожаной куртке, с лицом, которое пыталось казаться спокойным, но Клаус видел — под этой маской кипела ярость. И страх. Затаённый, глубокий, который Марсель подавлял годами, но так и не смог уничтожить. Он шёл медленно, уверенно, каждый шаг — вызов. Руки в карманах, плечи расправлены. Король, который вышел на битву. — Никто не опаздывал, Клаус, — сказал Марсель, останавливаясь в нескольких метрах от него. — На встречу с тобой все пришли вовремя. Он развёл руками, указывая на тени, откуда медленно, как призраки, начинали выходить его вампиры. Они выступали из темноты — десятки фигур в кожаных куртках и капюшонах. Их глаза горели жёлтым — не так ярко, как у гибрида, но достаточно, чтобы понять: они готовы убивать. Клаус усмехнулся — холодно, безрадостно. — Вот как? — он снова огляделся, теперь уже не скрывая, что знает о засаде. — И сколько своих шавок ты привёл с собой? Марсель выдержал его взгляд. — Всех. Клаус медленно повернул голову, встречаясь глазами с теми, кто теперь стоял у него за спиной, с боков, впереди. Вампиры. Десятки вампиров. Молодые, напуганные, но преданные Марселю. Они смотрели на него с ненавистью и страхом — той смесью, которую он видел тысячи раз. Их руки были сжаты в кулаки, некоторые уже обнажили клыки, другие переступали с ноги на ногу, не в силах совладать с напряжением. — Всех, значит, — повторил Клаус. Марсель сделал шаг вперёд. Теперь они стояли лицом к лицу — приёмный сын и тот, кто когда-то подобрал его на улице и дал ему всё. — Мы решим всё сейчас, Клаус, — сказал Марсель, и его голос стал громче, твёрже. Он набирался смелости, чувствуя за спиной поддержку своей армии. — Ты приехал в наш город. В МОЙ город. Он почти выплюнул последние слова. — И хочешь установить свои правила. Этому не бывать. Тебя тут не будет. Клаус хрипло рассмеялся. Смех его был тихим, зловещим — таким, от которого у врагов подкашивались колени. Он прозвучал в тишине склада как приговор. — И кто же меня выгонит? — спросил он, обводя взглядом толпу. — Эти дети, которых в планах даже не было, когда я и моя семья строили этот город? Он задержал взгляд на Марселе. — Или ты, который мог бы стать принцем при короле, а теперь даже этого не получит? Марсель побледнел. Его челюсти сжались, кулаки — тоже. Вокруг зашептались вампиры — слова Клауса достигли их, посеяли сомнение. Кто-то переглянулся с соседом, кто-то опустил глаза. Марсель заметил это. Его лицо исказилось — от гнева, от унижения, от страха потерять контроль над своей армией. — Нас много, Клаус, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Даже ты не выстоишь против всех. Клаус усмехнулся. — Ну что же, — сказал он, и его рука медленно скользнула в карман пальто. — Этому фокусу меня научил один бывший друг. Он достал монетку. Маленькую, бронзовую, почти невесомую. Она блеснула в тусклом свете склада, когда он поднял её между пальцами — так, чтобы все видели. — Кто поднимет эту монету, — сказал Клаус, и его голос разнёсся по залу, ударился о стены, вернулся эхом, — поклянётся мне в верности и будет помилован. Он бросил монетку на пол. Она звякнула о бетон, покатилась, описывая круги, и остановилась почти у ног Марселя. Тишина. Тяжёлая, густая тишина повисла над складом. Вампиры смотрели на монетку. Марсель смотрел на монетку. Клаус смотрел на них всех. Никто не двинулся. Секунды тянулись, как резина. Кто-то из вампиров сделал неуверенный шаг вперёд — и тут же замер, встретившись взглядом с Марселем. Марсель перевёл взгляд с монетки на Клауса. Его лицо исказилось — от гнева, от унижения, от того, что Клаус снова пытался перекупить его людей, как тогда, в прошлый раз. — Нам не нужна твоя милость, Клаус, — сказал Марсель, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Сегодня тебе не победить. Нас слишком много даже для тебя. Он подал знак своим вампирам. Они напали со всех сторон. Это было не организованное нападение — это была лавина. Десятки тел обрушились на Клауса одновременно, с криками, с рычанием, с жаждой крови, которая затмила их разум. Кто-то вцепился ему в плечо, кто-то — в руку, кто-то попытался повалить на землю. Клаус откинул нескольких вампиров одним движением — они отлетели к стенам, ломая кости, и больше не поднялись. Их тела упали на бетон с глухим стуком, и другие вампиры перешагнули через них, не глядя. Но их было слишком много. Каждый из них хотел подойти и ударить павшего. Каждый мечтал сказать потом: «Я ударил Клауса Майклсона. Я заставил его упасть на колени». Они лезли вперёд, давя друг друга, спотыкаясь о тела убитых товарищей — и всё равно лезли. Клаус дрался. Он ломал руки, вырывал глотки, крушил черепа. Его рубашка пропиталась кровью — чужой, не его. Но они не кончались. Вместо одного падали двое, вместо двоих — четверо. И тогда они принесли цепи. Тяжёлые, железные, с зазубринами. Кто-то накинул одну на его запястье, кто-то — на другое. Цепи зазвенели, обвивая его руки, локти, плечи. Вампиры тянули их в разные стороны, и Клаус, Первородный, пал на колени. Бетон под его коленями треснул. В первый раз за эту битву наступила тишина. Вампиры замерли, глядя на него. Кто-то облизнул губы, кто-то злорадно усмехнулся. На лицах читалось торжество — они сделали невозможное. Они повалили монстра. Марсель шагнул вперёд, нависая над ним. Его лицо сияло — он ждал этого момента годами. — Когда ты проиграешь, — сказал Марсель, наклоняясь, чтобы Клаус мог видеть его глаза, — я приду в твой дом. Он улыбнулся — медленно, злорадно. — Говорят, там поселилась прекрасная, невинная птичка. Тишина стала ещё тяжелее. Вампиры за его спиной зашептались, заулыбались, предвкушая. — Как думаешь, — Марсель наклонил голову, — я ей понравлюсь? Вампиры рассмеялись. Кто-то хрипло, кто-то нервно, кто-то — с облегчением, что всё почти кончено. Они переглядывались, подталкивали друг друга локтями. Победа была близка. Они смотрели на Клауса — на его опущенную голову, на его связанные руки, на его колени, прижатые к холодному бетону. И наслаждались. Клаус поднял голову. Его глаза озарились ярко-жёлтым светом. Не тем тусклым, привычным жёлтым, который появлялся, когда он злился. Нет. Этот свет был ослепительным, неистовым — таким, какой бывает у звёзд перед тем, как они взрываются. Он залил всё помещение, отразился от стен, от лиц замерших вампиров. Они перестали смеяться. Клыки удлинились, просясь наружу — с ядом, который нёс смерть вампирам. Капли яда выступили на кончиках клыков, блеснули в жёлтом свете. Марсель отшатнулся. Его лицо — всего секунду назад торжествующее — исказилось. Глаза расширились. Он узнал этот взгляд. Он видел его однажды, давно, когда Клаус узнал о предательстве. И с тех пор молился, чтобы не увидеть снова. — Нет... — прошептал Марсель, делая шаг назад. Клаус не слышал его. Все его мышцы напряглись — каждая, от шеи до пяток. Жилы вздулись на руках, на шее, на висках. Цепи заскрипели, зазвенели, и те, кто держал их, почувствовали, как железо нагревается. — Держите его! — крикнул Марсель. — Держите! Но было поздно. Клаус дёрнул руками. Цепи разлетелись в клочья. Железные звенья разорвались, как бумажные, и разлетелись по складу, ударяясь о стены, о колонны, о тела вампиров. Кто-то вскрикнул, кто-то упал, кто-то бросился бежать. Те, кто держал Клауса, отлетели в стороны, как тряпичные куклы — с переломанными костями, с выбитыми криками, которые застыли у них в горле. Они ударялись о стены, о пол, о потолок, и больше не вставали. Клаус поднялся. Медленно. Величественно. Как восставший из пепла король. Потрескавшийся бетон под его ногами покрылся новой сеткой трещин. Он посмотрел на Марселя. В его глазах не было ничего человеческого — только зверь, тысячелетний, голодный, разбуженный угрозой тому, что принадлежало ему. Клаус двинулся вперёд. И началась резня. Он не сражался — он уничтожал. Каждый удар ломал кости, каждое движение отправляло вампиров в полёт. Он хватал их за головы и сворачивал шеи, как курам. Он вырывал сердца из грудей, разрывал тела пополам. Его клыки вонзались в глотки, выпуская яд, который убивал быстрее любого оружия. Вампиры кричали. Они пытались бежать, но Клаус был быстрее. Он настигал их у дверей, у окон, у лестниц. Он не давал пощады. — Бегите! — крикнул кто-то. — Он нас всех убьёт! — завопил другой. Марсель смотрел на это, застыв на месте. Его армия таяла на глазах. Десятки вампиров превратились в горы мёртвых тел. Тех, кто ещё стоял, охватила паника. Они расталкивали друг друга, спотыкались, падали, а Клаус продолжал косить их, как жнец. Марсель понял, что проигрывает. Не через минуту. Не через час. Сейчас. В эту секунду. Он смотрел на Клауса — на это воплощение ярости, которое не остановить цепями, не победить числом. И принял решение. Он опустил глаза. У ног всё ещё лежала монетка — бронзовая, маленькая, почти невесомая. Марсель наклонился. Его пальцы дрожали, когда он коснулся холодного металла. Он поднял монетку. — Стой! — крикнул он, выпрямляясь. — Клаус, стой! Клаус замер. Он повернул голову к Марселю, и его жёлтые глаза сузились. Марсель стоял с монеткой в руке — бледный, с уязвлённым достоинством, с ненавистью, которую он не мог скрыть. Но он стоял. И держал монетку. — Я... — начал он, и голос его сорвался. Он сглотнул, собрался. — Я клянусь тебе в верности. Слова дались ему с трудом — каждое, как удар ножом. Тишина. Клаус смотрел на него. Секунду. Другую. Третью. А потом его губы дрогнули в усмешке. Жёлтый свет в глазах начал угасать, уступая место человеческой синеве — но не доброте. Холодной, торжествующей синеве победителя. — Так, так, — сказал Клаус, и его голос сочился злорадством. — Сам Марсель, самопровозглашённый король Нового Орлеана, клянётся мне в верности. Он сделал шаг вперёд, и Марсель не отступил — но ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не попятиться. — А говорил, что вам не нужна моя милость, — продолжил Клаус. — А говорил, что вы справитесь. А говорил, что меня выгонят. Он остановился в шаге от Марселя. — И кто же теперь кого выгоняет, Марсель? Марсель молчал. Его челюсти были сжаты так сильно, что желваки ходили под кожей. Он сжимал монетку так, что она впивалась в ладонь. Клаус рассмеялся — тихо, зловеще. — Умный мальчик, — сказал он. — Ты всегда умел выбирать жизнь. Даже когда это означало преклонить колено. Он развернулся и пошёл к выходу, переступая через тела убитых вампиров. — Забери своих псов, — бросил он через плечо. — И запомни этот день, Марсель. Ты мог бы быть королём. Но ты выбрал быть никем. Дверь за ним закрылась. Марсель остался стоять посреди склада, сжимая монетку, которая жгла ему руку. Вокруг были мёртвые. И раненые. И те, кто выжил, но никогда не забудет этот день. Он проиграл. Снова.