Глава 14: Возвращение в Исландию

Самолёт приземлился в Кеблавике ранним утром, когда небо над Исландией ещё только начинало светлеть, окрашивая заснеженные вершины в бледно-розовый. Гермиона смотрела в иллюминатор и думала о том, что этот пейзаж мог бы быть красивым, если бы не причина, по которой они сюда вернулись. После утверждения отчёта у Гарри и тяжёлого разговора с Флинтом — который, как и ожидалось, был категорически против посещения Азкабана и назвал их расследование «охотой на призраков», — они решили, что перед разговором с Эдит Вейл нужно собрать больше информации. И единственным местом, где она могла остаться, был бункер Кассиана под обсерваторией. Тот самый, который они уже обыскали, — но тогда они не знали, что искать. Теперь знали.       — Смотри, — сказал Малфой, сидевший у другого иллюминатора. — Вулкан. Гермиона перегнулась через него, чтобы посмотреть. На горизонте, над пеленой облаков, поднимался идеальный конус Эйяфьядлайёкюдля, покрытый льдом и снегом, — безмятежный, как открытка. Трудно было поверить, что внутри этой горы тектонические силы создавали энергию, которую можно было преобразовать в оружие.       — Красиво, — сказала она.       — Опасно красиво. Как некоторые другие.       — Ты про вулкан или про себя?       — Про вулкан, разумеется. Я не опасен. Я очарователен.       — Ты невыносим.       — Спасибо. Они арендовали тот же «Ленд-Ровер», что и в прошлый раз, — хозяин проката узнал Малфоя и даже сделал скидку, — и поехали на восток, в сторону обсерватории. Дорога была знакомой, но теперь, в ноябре, Исландия выглядела иначе: снег лежал повсюду, лавовые поля стали чёрно-белыми, а водопады, которые в прошлый раз гремели на полную мощь, замёрзли и молчали. Мир казался притихшим, затаившимся. Малфой вёл машину, не отрывая взгляда от дороги. Гермиона смотрела в окно.       — О чём думаешь? — спросил он через некоторое время.       — О том, что в прошлый раз мы чуть не погибли здесь.       — Чуть не погибли — это наша специализация.       — Я серьёзно.       — Я тоже. — Он помолчал. — Но в прошлый раз мы не знали, с чем имеем дело. Теперь знаем.       — Ты думаешь, это что-то меняет?       — Меняет. Тогда мы ломились в темноте. Теперь у нас есть карта.       — Карта с пустыми местами.       — Заполним. Обсерватория встретила их тишиной и холодом. За прошедшие недели здесь ничего не изменилось: те же выбитые окна, та же заколоченная дверь, та же спутниковая тарелка на крыше. Но теперь они не пошли внутрь. Гермиона достала старый дневник Стефанссона — тот самый, из перуанской лаборатории, — и открыла страницу с пометкой на полях. Пометка была сделана мелким, убористым почерком и содержала всего три слова: «Под вулканом. Хранилище».       — Он написал это за два дня до исчезновения, — сказала Гермиона. — Я думала, что «хранилище» — это склад оборудования. Но теперь мне кажется, что он имел в виду другое.       — Бункер, — сказал Малфой. — Не тот, что под лабораторией. Другой.       — Да. Они обошли обсерваторию с восточной стороны — там, где скала уходила вниз, к замёрзшему руслу ручья. Гермиона подняла палочку и провела диагностическое заклинание. На мгновение ничего не происходило. А потом скала замерцала — слабо, едва заметно, но безошибочно. Магическая маскировка. Такая же, как на входе в бункер Элин.       — Нашла, — сказала она. Малфой подошёл ближе и приложил ладонь к мерцающему участку.       — Холодный, — заметил он. — Не активировался. Может быть, здесь никто не был уже много лет.       — Или тот, кто был, не хотел, чтобы его нашли. Она коснулась камня палочкой и произнесла развеивающее заклинание. Скала пошла рябью, как вода, и открыла металлическую дверь — старую, ржавую, но всё ещё прочную. Малфой дёрнул ручку, и дверь со скрежетом отворилась. Внутри было темно. Гермиона зажгла Люмос и шагнула вперёд. Бункер оказался меньше, чем лаборатория Элин, но гораздо старше. Судя по стенам — грубому бетону с вкраплениями базальта, — его построили одновременно с обсерваторией, в шестидесятых, и с тех пор не ремонтировали. Воздух был сухим и холодным, пахло пылью и чем-то металлическим. Вдоль стен тянулись стеллажи, заставленные коробками и старым оборудованием.       — Здесь не жили, — сказал Малфой, оглядываясь. — Здесь хранили.       — Что?       — Сейчас узнаем. Они начали осмотр. Первые несколько коробок содержали только старые геологические образцы — куски породы, пробирки с пеплом, карты тектонических разломов. Но в дальнем углу, за старым генератором, Гермиона нашла металлический ящик, запертый на магический замок. Она справилась с ним за минуту и подняла крышку. Внутри лежали документы. Не дневник, не рабочие записи — а личные бумаги. Письма, фотографии, старые удостоверения. Имя на удостоверении: «Кассиан Вейл».       — Это его, — тихо сказала Гермиона. — Это его личный архив. Малфой подошёл ближе. Вдвоём они начали разбирать содержимое ящика, и с каждой минутой картина становилась всё яснее — и всё страшнее. Первое, что они нашли, был приговор. Официальный документ Министерства магии, датированный 1990 годом. «Эдит Вейл, магглорождённая ведьма, признана виновной в нарушении Статута Секретности, а именно в отказе применить обоивиэйт к магглу, с которым она состояла в недозволенных отношениях. Приговор — пожизненное заключение в Азкабане».       — Пожизненное за отказ стереть память, — сказал Малфой, и в его голосе прозвучало что-то, чего Гермиона никогда раньше не слышала. Не гнев — скорее, холодная, спокойная ярость. — За отказ предать человека, которого она любила.       — За отказ сделать то, что Министерство считало «правильным», — добавила Гермиона. Она вспомнила своих родителей — как стояла перед ними с палочкой в руке, как произнесла заклинание, как смотрела, как их глаза становятся пустыми, непонимающими. Она сделала это, чтобы защитить их. И Эдит Вейл сделала то же самое — только наоборот. Отказалась стирать память, чтобы защитить любовь. И за это её посадили в тюрьму на тридцать лет. Вторым документом была записка. Написанная от руки, на жёлтой, выцветшей от времени бумаге. Почерк был мужским, неровным — словно писавший спешил или очень волновался. «Кто-то плачет во сне. Я слышу это каждую ночь. Я не знаю, кто это. Я хочу, чтобы этот человек знал: я сожалею. Обо всём».       — Отец Кассиана, — сказала Гермиона. — После обливиэйта. Он не помнил жену и сына. Но чувствовал, что что-то потеряно. Малфой молчал. Он держал записку в руках и смотрел на неё, как на мину замедленного действия.       — Они уничтожили семью, — сказал он наконец. — И думали, что это сойдёт им с рук. Третьим был детский рисунок. Простой, сделанный цветными карандашами: дом, дерево, две большие фигуры и одна маленькая. Под фигурами — подписи. «Мама». «Папа». И в стороне, чуть поодаль от них, ещё одна маленькая фигура — с надписью «я».       — Это он нарисовал, — сказала Гермиона. — Кассиан. Когда был ребёнком.       — До того, как его мать посадили.       — Или сразу после. Четвёртым — и последним — документом был лист бумаги, исписанный мелким, убористым почерком. Почерк был тот же, что и в дневнике Стефанссона, — но не Стефанссона. Тот же, что на старых лабораторных записях из проекта «Химера». Почерк Кассиана. «Вы, Грейнджер и Малфой, — ключ. Ваш союз — то, чего я никогда не имел. Я покажу вам, что бывает, когда система уничтожает тех, кто пытается её соединить». Гермиона прочитала это вслух и замолчала. Малфой взял у неё лист и перечитал сам.       — Он знает о нас, — сказал он.       — Он следил за нами с самого начала, — ответила Гермиона. — И он не просто мстит. Он приглашает нас.       — Приглашает?       — В свою игру. Он видит в нас не врагов. Он видит в нас потенциальных союзников. — Она посмотрела на Малфоя. — Мы — то, что он хотел бы иметь. Партнёрство. Союз. Мост между мирами. Только у него не было шанса его построить. Поэтому он пытается разрушить чужой мост. Малфой отложил записку и обвёл взглядом ящик.       — Здесь только теория, — сказал он. — Старые документы. Никаких чертежей, никаких планов.       — Значит, он забрал их с собой. Или перенёс в другое место.       — Или мы ещё не всё нашли. Они продолжили осмотр. В другой коробке обнаружились стопки научных журналов — старых, зачитанных до дыр, с пометками на полях. В основном это были статьи по квантовой физике, материаловедению и — что удивило Гермиону — древней рунологии. Кассиан изучал обе дисциплины параллельно, искал пересечения, выписывал формулы и рунические цепочки рядом друг с другом, как будто составлял словарь. Мост между наукой и магией — он строил его годами, в одиночку, пока Министерство и маггловские университеты делали вид, что другой стороны не существует.       — Он не безумец, — сказала Гермиона, опуская очередной журнал. — Он гений. Просто его гениальность пошла не туда.       — Гениальность, лишённая человечности, всегда идёт не туда, — ответил Малфой. Последнюю коробку они нашли за генератором. В ней лежал дневник — не Кассиана, а кого-то другого. Почерк был женским. Гермиона открыла первую страницу и прочитала: «Дневник Эммы Селвин».       — Это её, — сказала она. — Ассистентки Кассиана. Той самой, что была на аукционе. Они пролистали дневник. Записи были короткими, отрывочными, но из них складывалась история — история ещё одной сломанной жизни. «Мой сын, Питер. Четыре года. Редкое проклятие крови — врачи сказали, что он не доживёт до пяти. Маги могли бы вылечить его одним зельем. Но я маггл. Мне отказали. Сказали, что зелье — только для волшебников. Мой сын умер, потому что я не волшебница». Гермиона замолчала. Малфой, стоявший рядом, прочитал ту же запись и опустил голову.       — Ещё одна, — сказал он. — Ещё одна жизнь, разрушенная Статутом.       — Кассиан дал ей цель, — сказала Гермиона, закрывая дневник. — Он вербует тех, кого система обидела. Даёт им шанс отомстить.       — Или исправить. Смотря с какой стороны посмотреть.       — Ты его защищаешь?       — Нет. — Малфой поднял голову. — Я просто понимаю, откуда он взялся. Это не значит, что я с ним согласен. Но понимание — это первый шаг к тому, чтобы его остановить. Они упаковали всё найденное в зачарованную сумку Гермионы и вышли из бункера. На улице уже светало — серое, низкое небо, обещающее снег. Вулкан молчал. Вокруг было тихо, только ветер гудел в скалах.       — Мы знаем достаточно, — сказала Гермиона, когда они сели в машину. — Чтобы поговорить с Эдит Вейл.       — И чтобы понять, что Кассиан — не просто убийца.       — Да. Она завела двигатель, и они поехали обратно в Рейкьявик. Впереди был Азкабан. Впереди была женщина, которая тридцать лет провела в камере за отказ предать любовь. Впереди был разговор, который мог изменить всё.