***

      Мёрзлая земля отнимала остатки тепла, а Запретный лес молчал — ни шороха, ни вздоха, лишь глухая ватная тишина. В груди расползалась тупая, неотвратимая пустота, словно сама смерть дышала в рану, оставленную Нагайной, и с каждым выдохом уносила частицу жизни. Онемевшие пальцы скребли влажную листву, но не чувствовали её — только холод.       Звенящая тишина оглушала, а запах прели, мха, собственной крови, почему-то совсем не страшил.       «Как же глупо».       Мысль проплыла медленно, как ничтожный пузырь в густой воде.       «Столько всего не исправил».       Перед глазами размытыми пятнами встали лица — рыжий всполох волос, каштановые кудри, смех, который он уже почти забыл.       Рон. Гермиона. Они остались там, далеко позади, а он, жалкий, лежал здесь, совершенно один, в лесу, где даже звёзд не видно.       «Надеюсь, Рону и Герми удалось спастись...»       Утрата накрыла не острой болью, а глухой, бездонной усталостью. Гарри не боялся предстоящего: всё и так было понятно даже для его Гриффиндорской головы. Просто... было жаль, что всё закончится вот так.       Звуки меркли, гасли один за другим — далёкий треск ветки, собственное дыхание, затухающий стук сердца. Гарри чувствовал, как уплывает, растворяется в темноте, но где-то на самом дне, под слоем онемения, шевельнулось отчаяние.       Чувство, оказавшееся сильнее боли, сильнее пустоты. Нет, это вовсе не было желанием жить — будь на то его воля, Гарри бы раз за разом подставлялся под Аваду, если бы только это могло что-то изменить. Кому-то помочь.       Но, они все ошиблись. Гарри ошибся. Дамблдор ошибся.       И сейчас, из самых глубин души поднималось новое желание: желание всё изменить. Исправить.       Где он ошибся? С каких пор всё свернуло не туда? Когда он по собственной воле решил сдаться врагам на растерзание? Или когда выиграл тот дракклов кубок на волшебном чемпионате? Нет, может раньше? Когда впервые столкнулся с Квиреллом? Нет, когда получил письмо из Хогвратса? А можно ли было тогда что-то изменить?       Ведь их история началась даже не с рождения Гарри, а намного раньше. С отчаянного поступка Меропы Гонт. И каким образом он — Гарри Поттер — мог что-то изменить?       Но разум проигрывал отчаянному желанию. Боль вгрызалась в душу с отчаянной мольбой: «не дай этому случиться».       «Пожалуйста, — не мольба даже, а выдох, последний толчок воли, посланный в никуда. — Прошу тебя. Умоляю. Не позволь этому так закончиться!».       Гарри не знал, к кому он обращался. У этого не было конкретного адресата. Лишь желание и всепоглощающее разрушительное отчаяние.       Мир смялся, дёрнулся. Прошло мгновение. Или это была вечность? Гарри не понял, что произошло. Тело пронзило ощущение падения, но не вниз, а куда-то вбок, вглубь — как если бы реальность оказалась смятой страницей и кто-то резко её перевернул. А потом его сущность будто бы разорвали на мелкие частицы и собрали воедино. И так, раз за разом, раз за разом. Тело окутала невозможная боль, но кричать почему-то не получалось. В глазах полыхнуло белым, потом чёрным.       Грохот. Разрывающая боль исчезла, словно бы её и не было, оставив за собой слабость и целую волну физических ощущений. Сырость. Плесень. Камень. Совсем другой, не лесной, не ночной — тяжёлый, подвальный воздух, от которого сразу запершило в горле. Ладони ощутили холод плитки, грубой, с мелкими выбоинами и влажный камень.       В ушах ещё звенело, перед глазами плыли тени, но он уже различал детали. Мокрая каменная кладка, тёмные разводы на стенах. Тусклый свет факела где-то сбоку, колеблющийся, ржавый. Воздух тяжёлый, спёртый. И фигура — в нескольких шагах, стройная, высокая, в слизеринской мантии.       Шестнадцатилетний Том Реддл.       Гарри узнал его мгновенно. Слишком уж много раз он всматривался в эти черты — в дневнике, в воспоминаниях Дамблдора... Красивое, точеное лицо, полное ледяного торжества. Глаза — тёмные, глубокие, с алыми отблесками, сосредоточенные на чём-то у его ног. И там, на полу — тело девочки. Маленькое, неестественно неподвижное.       Вокруг ладони Реддла клубилась тьма — та самая, от которой всегда щемило в шраме. Густая, живая, она перетекала из пальцев, тянулась вниз, к телу, и Гарри почувствовал её не кожей, а чем-то более глубоким, чем-то, что было в нём самом. Шрам дёрнуло знакомой, позабытой болью — но не такой болезненной, словно бы гвозди в голову вбивали, а... скорее как эхо? Больше походило на напоминание, нежели на реальную боль. Может она так чувствовалась из-за того, что и всё происходящее было предсмертным видением Поттера?       Но даже будь это так, Гарри бы ни за что не перепутал эту сцену ни с какой другой.       «Крестраж».       Мысль проплыла отстранённо, почти чуждо.       «Реддл создаёт крестраж прямо сейчас. Свой первый крестраж».       Сознание всё ещё путалось, мир качался, словно одинокая лодка посреди океанского шторма, однако натренированное смертельными битвами тело знало, что делать. Пальцы рефлекторно сомкнулись на палочке, привычно, будто она с младенчества была в руке. Гарри не думал о заклинании. Губы вытолкнули его раньше, чем разум успел вмешаться.       — Экспеллиармус! ***       Всё шло идеально.       Наследник Слизерина, гениальный ученик и первый на своём году обучения и в целом Хогвартсе, Том Марволо Реддл до мельчайших деталей просчитал абсолютно всё: от времени и места, до возможных зрителей действа.       Миртл оказалась не учтённой переменной, однако "переменной" только ему на руку: на ритуал требовалось жертвоприношение.       Как бы Том не планировал, как бы не желал обрести бессмертие, он не был уверен в том, что в ответственный момент рука не дрогнет: человеческие «настройки» никто не отменял. Подобные погрешности стоило включить в расчёты. А внезапно подвернувшаяся плакса из рейвенкло оказалось на редкость удачной.       Каменный пол тускло блестел от сырости, девчонка уже не дышала, а заклинание, отработанное до идеала, ныне послушно стекало с кончика палочки — густое, чёрное, живое. Том чувствовал, как душа внутри него замирает в предвкушении, готовая разорваться и шагнуть в вечную жизнь. Ещё мгновение, ещё совсем немного — всего крохотная константа времени отделяла его от завершения ритуала. Совсем скоро он получит желаемое бессмертие, которое он жаждал до нервного истощения, кругов под глазами и кровавых борозд на коже — следствий неудачных попыток, которые Том специально не сводил, ведь шрамы служили напоминанием провалов, а ещё стимулом в следующий раз этих самых провалов избежать. Непременно, когда он достигнет своего, то уберёт все следы и шрамы — подобное решается одним простым заклинанием и взмахом палочки. Ради его цели — просто смехотворная цена.       Ради бессмертия, которое спустя несколько лет бесконечных поисков он смог отыскать. Пусть и не идеального, не сказочного, и с такой ужасной платой, однако... сила требует жертв, не так ли?       И вот, теперь, на краю ритуала, начертив все необходимые символы и сделав нужные приготовления, с предвкушающей улыбкой на устах, Реддл поднял палочку. Одно слово, и ритуал будет завершён.       Внезапно раздался хлопок. Словно воздух разрядился и лопнул, а рядом с ухом взорвалась бомбарда. Или бомбёжка из маггловского мира. Том невольно вздрогнул и поджал губы, метнув быстрый взгляд в бок. Однако, заклинание уже было начато и прерывать его не стоило: откат вопьётся в мага с такой силой, что, вполне возможно, сделает сквибом на половину жизни точно (если уж не на всю).       Чей-то хриплый выкрик разорвал тишину, и палочка вылетела из его пальцев, отброшенная простым Экспеллиармусом, как у какого-то первокурсника.       Реддл даже не успел осознать произошедшее, как тьма ритуала, им же начатого, выпущенная из-под контроля, взвыла, потеряв вместилище, слепо метнулась и врезалась в грудь появившегося из ниоткуда незнакомца. Тот покачнулся, но не упал, а магия, словно взбесившаяся змея, дёрнулась дальше, к Тому, и сомкнулась на нём удушающим жгутом где-то глубоко под рёбрами.       — Ч-что за... ?!       Том рухнул на колени. Его магия, его безупречная, выпестованная воля — всё это в один удар сердца перестало ему принадлежать. Теперь оно тянулось к чужаку, обвивалось вокруг него, подчинялось.       «Что это? Что это за мерзость?!» — мысль полыхнула чистой паникой, но лицо Реддла осталось застывшей маской. Мгновение, и он, взяв себя в руки, рванулся поднять палочку. Ещё мгновение, и палочка была направлена на незнакомца. Том выкрикнул первое пришедшее на ум смертельное проклятие и... задохнулся от боли.       Тупые иглы прошили грудь насквозь, боль ослепила. Осознание ударило по мозгу словно обухом и одновременно с ужасающей ясностью: Том не может причинить вред. Вообще. Он привязан.       Нет, всё гораздо, гораздо хуже — он подчинён.       Незнакомец тем временем пошатнулся, прижимая ладонь к ране на груди, и Реддл только сейчас заметил кровь. Очень много крови, словно тело исполосовали режущими заклинаниями.       Парень был старше — может, на год, может, на три, — в рваной мантии, с копной чёрных волос и ярко-зелёными глазами, в которых плескалась странная, невозможная решимость. А на лбу, выглядывая из-под чёлки, алел шрам в виде молнии.       «Кто ты такой?» — хотел крикнуть Том, но лишь сжал губы в линию, в ожидании. Что сделает незнакомец? Одним своим появлением посреди секретного ритуала, он уже каким-то образом привязал сильнейшего студента Хогвартса к себе непонятной магией. Что дальше? А как поступить Реддлу? Если магией он причинить вред не может, то возможно, ему стоит, подобно глупым магглам, просто размозжить чужую черепушку об раковину?       На этих мыслях мозг прошибло острой болью, и Том болезненно прошипел. Что за...?!       — Я не враг… — словно и не подозревая о том, что творилось в чужой голове, непослушными губами выдохнул незнакомец и начал заваливаться набок. — Уходим, пока Дамблдор не пришёл.       Имя профессора полоснуло холодом, мигом остужая ярость, возникшую из-за неудавшегося ритуала. Незнакомец знал Дамблдора? Знал, что здесь произошло? Кто он вообще такой, мандрагора его раздери?!       Связь дёрнула снова — на этот раз волной дурноты от чужой боли. Рана незнакомца пульсировала где-то внутри самого Тома, и это было невыносимо.       Не сказать, что Реддл в своей жизни ни разу не получал ран: дети бывали жестоки, а он, будучи белой вороной в своём окружении, слишком рано познал все краски этой жестокости. Впрочем... от взрослых ему тоже доставалось. До поры до времени, конечно, ведь стоило понять, как пользоваться странной силой, эти жалкие магглы начали шарахаться от него, как мышки от кошки. Дальше, в Слизерине пришлось тяжелее, но и тогда Том не жаловался: поставить на место зарвавшихся деток богатеньких родителей не оказалось такой уж сложной задачей.       Так... что он этим хотел сказать? А то, что с болью он был знаком даже слишком хорошо. Однако, эта боль, которая ему явно не принадлежала, была иной, и, почему-то раздражала гораздо сильнее, чем всё вместо взятое из прошлого.       Но до зубного скрежета пробирало другое: он не мог просто бросить его здесь.       Не из-за желания, не из-за внезапно возникшей жалости. Не мог просто потому, что его же магия — предательница — не позволяла этого сделать.       Его тошнило от бессильной ярости, но тело двигалось само: он подхватил парня под мышки, выругался сквозь зубы и двинулся прочь, окольными путями, стараясь не попадаться ни дежурным, ни школьным сторожилам: Том и до этого рисковал, ведь стоило его заметить, как блестящая репутация первого студента Хогвартса могла бы дать трещину. Ведь не пристало ученикам шляться после отбоя по тёмным коридорам.       Однако, сейчас он рисковал не только репутацией, но и свободой: следы ритуала он убрал, однако, какие были гарантии, что этот чужак не разболтает всем о случившемся?       Тёмная магия в Англии была под запретом, а о крестражах и говорить не следовало. За это не то, что очки с факультета снимут (ха! Смешно!), но и самого блестящего студента ближайшим рейсом без суда и следствия направят прямиком в Азкабан.       Поэтому сейчас, ругаясь себе под нос, и проверяя каждый свой шаг, Реддл, с незнакомцем на плечах, направился в старый заброшенный особняк, о котором не знала ни одна живая душа. ***       Старенький особняк Реддл приобрёл на свои единственные сбережения, на «всякий случай». Да, конечно он мог бы воспользоваться помощью своих «друзей» из Слизерина, однако, полного доверия ни один «друг» не заслуживал; Том прекрасно понимал, что однажды могла наступить такая ситуация, когда придётся разбираться с проблемой в одиночку.       И, вот, пожалуйста. Прошло каких-то несколько жалких месяцев после покупки, как на его голову свалился странный безсознательный парень, который не только знал больше положенного, но и умудрился привязать Тома к себе каким-то ритуалом.       И информации ведь никакой! О крестражах было написано от силы строчек десять, и то, весьма расплывчато и непонятно. Реддлу самому пришлось додумывать и совершенствовать некоторые моменты. А уж о подобных инцидентах, когда во время ритуала кто-то останавливал действо банальным «Экспеллиармус», естественно, никакой информации не было.       Том бы не удивился, если такого и вовсе никогда не случалось. Это же надо! Настолько глупым способом оборвать такой гениальный ритуал! Если об этом узнает хоть кто-нибудь, то Реддлу в жизни не отмыться от позора.       Стоило бы прикончить единственного свидетеля, но всякий раз, стоило лишь об этом помыслить, тело будто прознало тысячами ядовитых иголок. В зависимости от глубины мысли яркость боли была разной, но благодаря этому слизеринец окончательно уяснил одну важную вещь: мало того, что магия его не слушалась, и наказывала, стоило лишь попытаться причинить незнакомцу вред, так ещё и эта же магия наказывала его за одни лишь мысли о подобном.       Похожее Реддл встречал в старых книгах из запретной секции. Что его совсем не радовало, ведь наименование этих книжек всегда совпадало в одной треклятой тематике. Это были материалы о рабах и магическом рабстве.       И если это действительно было оно... Том не посмотрит ни на магию, ни на мнимый рабский контракт, и придушит этого парня голыми руками.       — Ай! — стоило лишь мысли сформироваться, как тело прошибла знакомая боль. Но слизеринец лишь привычно чертыхнулся.       Первые несколько дней Реддл ненавидел незнакомца так, как не ненавидел никого и никогда. Чужак метался в горячке на продавленном диване, бредил, выкрикивал имена — Гермиона, Рон, Сириус — и Том, стиснув зубы, менял повязки.       Нет, вовсе не из жалости. Просто когда чужая рана начинала болеть сильнее, Том чувствовал это собственной грудью. Каждый чужой стон отдавался эхом под рёбрами. И он вынужден был лечить, успокаивать, поправлять одеяло — потому что иначе связь начинала высасывать из него магию, затягивая рану самостоятельно, и это ощущалось как медленное, неминуемое опустошение.       «Проклятый контракт, — думал он, смачивая тряпку в холодной воде. — Рабский контракт, без сомнений. Во что я только ввязался?»       В том, что это были рабские узы Том уже не сомневался. Хватило пары дней дряных ощущений и чтения книг по рабской тематике. Многие занятия также пришлось пропустить — благо, верные однокурсники прикрыли. Для всех остальных, в том числе и для преподавательского состава он... заболел. Да, Том Марволо Реддл, тот самый блестящей ученик, который за два года умудрился ни разу не пропустить ни одно занятие, вот так просто не вылезал из постели уже неделю.       Точнее... его копия иногда появлялась на ужинах и обедах. Именно что "копия", ведь на деле это были те же однокурсники, которым был дан приказ прикрывать его тыл и не отсвечивать. Ну, ещё таскать в назначенное время и место необходимые книги и еду. Дальше посылка доставлялась магическим артефактом прямиком в особняк. Как итог: никто не знал, где находится Марволо Реддл, преподаватели жалели, думая, что болеет, приближённые считали, что на важном задании.       В целом, ни те, ни другие не ошибались: Том действительно болел (рабскими узами), и действительно был на задании (не дать незнакомому парню умереть, ведь тот, конечно же, потащит его за собой).       И не сказать, что он не пытался уйти. Пытался. Ещё как пытался.       Пробовал взять и аппартировать подальше, но боль становилась нестерпимой, а магия словно врастала в пол, пригвождая к этому нелепому, умирающему незнакомцу. Иронично: Том Реддл, наследник Слизерина, тот, кому было предначертано поставить весь магический мир на колени, сам оказался на привязи.       Но самым невыносимым было даже не это. Чужак ни разу, ни разу не попытался приказать. Даже пребывая в бреду не требовал, и не угрожал — он лишь просил. Просил воды, просил остаться, а однажды, когда Том сжал его запястье, чтобы проверить пульс, он повернул голову и прижался щекой к чужой ладони. Доверчиво. Благодарно.       У Тома перехватило дыхание. Он выдернул руку резче, чем следовало, и долго сидел в углу, глядя в стену и пытаясь понять, что за странное чувство разливается в груди — помимо ненависти и паники.       А потом, через пару дней, незнакомец очнулся. Посмотрел ясными зелёными глазами — и вместо того, чтобы испугаться или потребовать объяснений, тихо произнёс:       — Ты... помог мне.       Никаких вопросов, истерик и криков. Лишь твёрдая констатация факта. Реддл был без понятия, что творилось в чужой вихрастой башке, но это «что-то» было явно за гранью его понимания.       — Ты умирал и тянул меня за собой, — бросил Том ледяным тоном, натягивая на лицо привычную ядовитую ухмылку. — Не притворяйся идиотом. Ты просто не оставил мне выбора.       Незнакомец на это ничего не ответил. Не рассердился даже, лишь кивнул, будто принимая чужой ответ как данность. И попросил воды. Том подал стакан, и их пальцы соприкоснулись. В этот раз Реддл замер, но руку не отдёрнул. Много чести! А парень вдруг улыбнулся — слабо, одними уголками губ, — и сказал:       — Меня зовут Гарри.       Том не ответил. Он смотрел на этого Гарри, на его нелепый шрам, на слишком взрослый взгляд, и не мог избавиться от мысли, что перед ним не враг. Что это, пожалуй, первый человек в его жизни, который смотрит без страха и без опасений и каких-либо расчётов. И это... стоило признать, пугало.       И что за тупое имя? «Гарри», серьёзно?       Слишком простое для того, кто вывалился посреди тёмного ритуала, остановил его глупым заклинанием первокурсника и пленил наследника Слизерина одним мановением палочки. И знал явно больше, чем говорил.       Том пытался разговорить Гарри. Задавал наводящие вопросы, но тот молчал, словно шпион под прикрытием. Врать, однако, у «шпиона» выходило из рук вон плохо.       — Откуда ты знаешь Дамблдора?       — Мой старый знакомый...       — И почему ты, вместо того, чтобы рассказать ему о том, что увидел, решил сбежать?       — Ты о крестраже?       — Так ты и об этом знаешь.       — Да-а... прочитал в одной книжке.       — А что за «книжка»?       — Да не помню уже...       — То есть, название книги ты не запомнил, а сам ритуал как-то узнал с первого взгляда?       — Ну, да-а-а... а хочешь чаю?       И так проходили процентов девяносто их разговоров. Настолько плохого лгуна слизеринец не встречал даже на львином факультете, поэтому на некоторых моментах даже не знал, смеяться ему или плакать. Но факт оставался фактом: плохого ему незнакомец явно не желал.       В следующие недели Том узнал, что Гарри умеет варить какао на старой плите. Что он читает вслух сказки, смешно запинаясь на длинных фразах. Что он спорит о магии яростно, но без желания унизить — просто потому, что ему интересно. Гарри не умел врать, но и глупым отнюдь не являлся. Хоть у них с Томом было много разного, но общего, что странно, было ещё больше. Оба выросли в ужасных условиях, оба хотели изменить магический мир, чтобы никому больше не пришлось страдать. Оба видели бесчеловечные вещи и на своей шкуре познали предательства и боль. Только итог немного разнился: если Том всеми силами желал бессмертия, то Гарри в любой момент мог подставиться под смертельное заклинание, лишь бы достичь своей цели. Не столько мира во всём мире, сколько хотя бы момента спокойствия, кусочка безмятежной жизни без боли и тревог для людей, магов, магглов и своих близких.       А Реддл... не мог этого понять. Когда услышал об этом впервые грешным делом подумал, что у парня не всё в порядке с головой, однако... подобное мировоззрение настолько хорошо вязалось в образом Гарри, что мысли о помутнении рассудка пришлось отложить в сторону.       Прошли дни, недели. Гарри более или менее пришёл в норму, а цепь рабского контракта удлинилась, позволяя Тому спокойно учиться, ходить в Хогвартс, Хогсмид и хоть по всей Англии гулять. Сам Гарри предпочитал проводить основное время в особняке, иногда куда-то отлучаясь. И как бы слизеринец не выпытывал у гриффиндорца (как оказалось, этот парень тоже когда-то был студентом Хогвартса. И мало того — учился на тупоголовом факультете!), куда тот ходил, и что делал, зеленоглазка лишь поджимала губы и молчала.       Том даже иногда думал залезть в чужую голову легилименцией, или банально заставить говорить правду под Империо. Но, что? Правильно! Рабские узы не позволяли!       Да чтоб этого гриффиндорского ублюдка мантикора прибила.       Ай, больно, драккл тебя раздери!       Снова с шипением, близким к парселтангу, Реддл сжал шею. Раз за разом он попадался в одну и ту же ловушку, которую сам же выстраивал. Феноменальная глупость.       И тем вечером, когда за окнами особняка выл особенно промозглый ветер, произошёл не менее глупый инцидент. Точнее, таковым он показался для слизеринского гения, но тут уж как посмотреть.       По возвращении с занятий, Том застал Гарри в гостиной. Тот стоял у камина и пытался разжечь огонь. Получалось, откровенно говоря, скверно. Поленья никак не хотели зажигаться, дым валил в комнату, и Гарри, тихо ругаясь, тыкал в угли обломком кочерги. Он ещё нетвёрдо держался на ногах и то и дело опирался на каминную полку, чтобы перевести дух.       Том замер на пороге и несколько мгновений просто смотрел, не вмешиваясь.       И что этот гриффиндорец придумал на этот раз? Хоть и колдовать ему не следовало, но не настолько же, чтобы не пользоваться банальными заклинаниями! Не нужно было обладать огромным магическим резервом, чтобы зажечь поленья в камине.       Удивительно: парень умел выбить палочку из рук не глядя, не терялся, даже находясь при смерти, а теперь стоял, скрючившись над сырыми дровами, и выглядел до нелепого обыкновенно. Как человек. Как кто-то, кто привык всё делать сам, не рассчитывая на магию.       Что-то удерживало Реддла в тени дверного проёма — не лень, не злорадство, а странное, почти исследовательское любопытство. И вот, пламя наконец лизнуло полено и... погасло. Ожидаемо. Гарри вздохнул и уткнулся лбом в холодный камень каминной полки.       — Ты собираешься стоять там и дальше, или поможешь? — спросил он, не оборачиваясь.       Том вздрогнул.       — Предпочитаю стоять и смотреть. — вновь колючая ухмылка в ответ, а в голове уже вовсю крутились мысли. Не успел он даже звука издать, а Гарри уже знал, что он здесь.       «Разумеется — связь».       От этого открытия стало неуютно. Том шагнул в комнату, вынул палочку, и сухое, жаркое пламя послушно охватило дрова. Гарри выпрямился и, помедлив, сел прямо на пол у огня, вытянув босые ноги к теплу. Реддл остался стоять, сощурив глаза, и скрестив руки на груди, одним своим видом выражая презрение к происходящему.       — Ты мог бы и сам применить магию.       — Мог бы, — легко согласился Гарри. — Но иногда хочется сделать что-то руками. Чтобы почувствовать.       — Чтобы почувствовать себя магглом?       — М-м, в каком-то роде.       Том не нашёлся с ответом. Лишь смотрел на Гарри сверху вниз, на его растрёпанные волосы, на тонкую полоску шрама на лбу, и думал о том, что этот человек говорит странные, почти бессмысленные вещи. Но почему-то не так уж и раздражает, как раньше.       — Садись уже, — бросил Гарри, не глядя. — Хватит возвышаться, как надзиратель.       — А то, что? — Реддл хмыкнул. — Мне и здесь хорошо, Ваше Величество, а вы сидите и грейте свои лапки у камина, который я для вас столь милосердно разжёг. Замёрзли, небось.       — Ой, не начинай. — возвёл глаза к потолку Гарри, и у Тома дёрнулся глаз.       — Я и не начинал.       — Серьёзно, Том? — устало переспросил гриффиндорец.       — Серьёзно, Гарри. — язвительно припечатал в ответ слизеринец.       — Том.       — Гарри. — спародировал тоненьким голосом Реддл, а потом спешно замолк. Бледные щеки запунцовели.       Он сейчас взаправду спорил с незнакомым человеком, словно какой-то ребёнок? Да какой там «спорил»! Дразнился, словно малолетка, чего себе даже в маггловском приюте не позволял. Какой позор!       Спешно подойдя к камину, Реддл вальяжно расправил мантию и сел, невозмутимо уставившись в огонь, и мастерски игнорируя замершего юношу рядом. Его каменному выражению лица можно было только позавидовать, и лишь полыхающие кончики ушей выдавали его состояние.       — Так ты всё-таки решил присоединиться? — Гарри тем временем хихикнул. Но не получив ответа, по совиному склонил голову на бок. — Том?       «Чтоб тебя мандрагора оглушила, мантикора разодрала, а акромантул потом пописался на твой труп!» — мысленно взвыл слизеринец, уже не обращая внимания на привычные уколы от уз. Жар, постепенно расползающийся и по ушам, и по скулам волновал его гораздо больше.       Какой ещё гриффиндорец?! Этот парень был истинным слизеринцем! Как ещё можно было объяснить тот факт, что он так мастерски обвёл вокруг пальца самого наследника Салазара Слизерина? Сказал сесть, и даже не приказал, но вот — Том уже сидит!       Между их плечами осталось расстояние в ладонь. Том смотрел на огонь, и упрямо молчал, краем сознания отмечая каждое движение Гарри: вот тот, видимо устав ждать ответа, подтянул колени к груди, вот устало потёр глаза, вот бросил короткий взгляд в его сторону. И улыбнулся уголком губ. Просто так. Без причины.       Том снова промолчал. Ему казалось, что если он сейчас заговорит, то опять ляпнет что-то глупое, о чём потом точно пожалеет. Хватило уже их детских переругиваний в стиле: «Том. Гарри. Том! Гарри! То-о-ом! Га-а-ар-ри-и-и!».       Поэтому он просто сидел и позволял тишине заполнять пространство. Где-то глубоко внутри ещё шевелилась злость — на контракт, на собственную беспомощность, на этого непонятного Гарри, который ворвался в его идеальный план и всё разрушил. Не гриффиндорец, но и не слизеринец. Какой-то гибрид змеи и льва. О, ещё оленя — Том как-то видел чужой патронус. Даже восхитился про себя, но в слух, естественно, говорить ничего не стал.       Но сегодня злость была какой-то уставшей, обессилевшей. Сегодня ей не хватало топлива. Вместо неё под рёбрами разрасталось нечто совсем иное. Это было... спокойствие? Почти незнакомое ощущение, отголоски которого Реддл впервые ощутил в тайной комнате. Необычно даже, почему этот странный парень вызывал в нём такие чувства?       Поэтому, пребывая в странных мыслях и нелогичных ощущениях, Том просто сидел у огня, рядом с единственным человеком, которому не мог причинить вред, и чувствовал, как медленно, неуверенно отпускает что-то, что держал внутри с самого приюта. Что-то старое, тяжёлое, мешавшее дышать. Пусть на время, пусть совсем на немного, и только рядом с этим человеком, но... ничего ведь не случится?       И когда Гарри, уже засыпая, неловко привалился к его плечу, Реддл не отодвинулся. Лишь замер, и спустя долгую минуту, чуть повернул голову и посмотрел на чужое лицо, освещённое огнём. Гарри спал — безмятежно, доверчиво, как не спал никто и никогда в присутствии Тома Реддла. Так был незнакомец змеёй или же львёнком?       Он отвёл взгляд и уставился в огонь. Пламя плясало, отражаясь в тёмных глазах, и Том сидел неподвижно, боясь потревожить чужой сон. Плечо, к которому прижимался Гарри, горело, не от боли, или контракта, а от странного, почти забытого ощущения близости.       «Глупо. — усмехнулся про себя слизеринец, но почему-то не спешил вставать. Лишь устроился поудобнее, так, чтобы Гарри не упал. Разумеется, лишь потому, что ему просто тоже понравилось сидеть у камина. — И как же странно».       А потом Реддл начал ловить себя на том, что ждал вечеров, когда можно было вот так безмятежно сидеть у камина, слушать чужой голос и делать вид, что всё в порядке.       Однажды Гарри уснул прямо на диване, уронив голову на подлокотник. Реддл долго стоял над ним, а потом стянул с плеч сюртук и накрыл спящего. Ткань укутала чужие плечи, и Том замер, глядя на то, как размеренно вздымается грудь Гарри.       «Почему ты не приказываешь? — хотел спросить он. — Почему не пользуешься властью?»       Гарри не был глуп. Раз знал о крестражах, то и о таком не знать не мог. Но, почему-то, своим знанием не пользовался. Возможно ли, из-за своей глупой доброты? Или отчаянного слепого героизма? Реддл не знал, и вместо того, чтобы спросить, повинуясь порыву, который он сам не смог бы объяснить, лёг рядом. Осторожно, почти не дыша, вытянулся вдоль чужой спины. Гарри не проснулся — только чуть сдвинулся назад, утыкаясь затылком в чужое плечо.       Том замер. А потом закрыл глаза.       Он не будет думать сейчас о том, что это было. Не будет размышлять о природе своего порыва и не будет корить себя за него. Не сегодня, не сейчас. Быть может потом, когда проснётся и вновь встретиться с зелёными глазами цвета Авады. Быть может, когда придёт первое осознание. Быть может, когда-нибудь...       Но сейчас, впервые за много лет Реддл чувствовал не холод, не злость, не голод и не удушающий страх. Он чувствовал тепло. Невыносимо чужое и в то же время единственно правильное.       «Я узнаю, кто ты, — мелькнуло на самой грани сознания, уже подёрнутого дремотой. — Я обязательно узнаю».       Но впервые эта мысль не принесла с собой ни холодной решимости, ни жадного предвкушения. Она растворилась, истончилась, уступая место чему-то совершенно иному. В ту ночь Том Марволо Реддл засыпал без желания подчинить, убить или сбежать. Единственное, чего ему хотелось, — глупо, до щемящей беспомощности, — чтобы это странное, разлившееся в груди тепло не заканчивалось никогда.