Тени внутри

Тени внутри Ют не помнил, когда впервые услышал шёпот. Может быть, в тот день, когда родители оставили ключ под ковриком и уехали в никуда. А может, раньше — ещё когда всё было нормально. Сейчас нормального не осталось. Семнадцать лет. Однушка в панельной пятиэтажке. Холодильник, в котором только дошик и вчерашний чай. Занавески задёрнуты — свет режет глаза, хотя за окном хмурый ноябрь, и солнца нет уже который день. — Вставай, — голос внутри разлился тяжёлым маслом. Ют зажмурился. Одеяло пахло потом и одиночеством. Он не спал почти двое суток — боялся закрыть глаза. Потому что тогда просыпался другой. Дри. — Я не хочу, — прошептал Ют в подушку. — А я не спрашиваю. Тело дёрнулось. Это всегда начиналось с мелкой моторики — пальцы на левой руке вдруг сжимались в кулак сами по себе, не слушаясь. Потом онемение ползло выше, к запястью, к локтю. Если Дри забирал руку полностью — всё, пиши пропало. Ют мог только смотреть, как его собственные пальцы тянутся к ножу, к спичкам, к телефону, чтобы написать что-то в сеть — такие слова, от которых потом хотелось вырезать себе язык. — Оставь меня в покое, — выдавил Ют, цепляясь здоровой рукой за спинку кровати. — Ты мой дом, мальчик, — голос Дри был красивым. Сладким. Как сироп, в который добавили мышьяк. — Мы заключили сделку ещё до твоего рождения. Твоя боль — моя сила. Твоя ненависть — мой хлеб. — Я не заключал никаких сделок. — Твои родители заключили. За тебя. Ют замер. Эту часть он ненавидел больше всего — не физическую борьбу, не бессонницу, не синяки от падений, когда Дри пытался вырваться наружу. А правду. Правду о том, что его никто не любил. Что он был разменной монетой ещё в утробе. — Заткнись, — прошептал он, и голос сорвался. — Обидно, да? — Дри усмехнулся где-то глубоко внутри черепа. — Тебя продали за возможность зачать ребёнка. Бесплодная пара, отчаянная мольба, и вот я — падший, которому надоело сидеть в смоле. Я дал им тебя. А они дали мне тебя. Круг замкнулся. — Я не твой. — А чей же? Божий? — Дри рассмеялся, и смех этот раскололся на тысячу осколков, впившихся в лёгкие. — Тот, в кого ты перестал верить в двенадцать лет? Тот, кто смотрел, как ты ешь суп из пакетика третью неделю? Тот, кто дал тебе меня? Ют сжался в комок. Из глаз потекло — противно, солёно, беззвучно. Он даже не всхлипывал. Научился не издавать звуков, когда плачешь. Иначе Дри чувствовал слабость и атаковал сильнее. Телефон завибрировал. Ют скосил глаза на экран. Одно сообщение. Тан: «Я у подъезда. Открывай. Не притворяйся, что спишь. Ты не отвечал четыре часа, я знаю, что ты дома.» Сердце ёкнуло. Тан. Тан — единственный, кто знал. Не всё, конечно — кто поверит в падшего ангела внутри подростка? — но достаточно. Тан видел его в самые плохие дни. Когда Дри почти победил. Когда Ют писал предсмертную записку и смотрел на балкон с девятого этажа. Тан пришёл. Тан всегда приходил. — Не открывай, — прошипел Дри, и левая рука вдруг метнулась к горлу Юта, сжимая его собственными пальцами. — Не впускай его. Он верующий. Я чую запах. От него пахнет надеждой, это хуже ладана. Ют с трудом вдохнул. Пальцы душили — не насмерть, но достаточно, чтобы в глазах потемнело. Правая рука ещё слушалась. Он потянулся к тумбочке, нащупал пустой стакан и со всей силы стукнул по левой руке. Боль отрезвила. Хватка ослабла. Ют откатился к краю кровати, тяжело дыша. — Я сказал — не открывай, — голос Дри стал тише, но злее. Осторожнее. Как у змеи перед броском. — А я сказал, — Ют встал на ватных ногах, — что мне плевать. Он открыл дверь, держась за косяк, потому что ноги подкашивались. Тан стоял на площадке — высокий, встревоженный, в расстёгнутой куртке, хотя на улице минус. Бежал, значит. — Боже, — выдохнул Тан, увидев его. — Ты выглядишь… — Как дерьмо, знаю, — прохрипел Ют и отступил в сторону, пропуская друга внутрь. Тан вошёл и сразу заметил. Синяк на шее. Следы от собственных пальцев. Он ничего не сказал — просто закрыл дверь, повесил куртку на крючок и пошёл на кухню. Чайник. Кружки. Пакет с булками, который он прихватил по дороге. — Ты умеешь заботиться о себе? — спросил Тан, не оборачиваясь. — Нет, — честно ответил Ют и рухнул обратно на кровать. Внутри Дри заворочался, как зверь в тесной клетке. «Скажи ему, чтобы ушёл. Или я сам его выгоню. И ему это не понравится.» — Не смей, — прошептал Ют одними губами. — Что? — Тан выглянул из кухни. — Ничего. Говорю сам с собой. Тан прищурился, но ничего не сказал. Через минуту он принёс чай, булку с корицей и сел на пол рядом с кроватью, спиной к стене. Там, где обычно сидел. Потому что стулья в этой квартире были сломаны, да и так было ближе. — Опять он? — тихо спросил Тан. Ют кивнул, не открывая глаз. — Ругается? Что требует? — Чтобы ты ушёл. Говорит, что ты верующий. Что от тебя пахнет надеждой. Тан хмыкнул. Он действительно верил. Не в попа или в ритуалы, а во что-то простое — что каждый человек стоит того, чтобы его спасли. И Ют — особенно. Потому что Ют, несмотря на всё дерьмо, которое свалилось на его голову, оставался добрым. Потерянным. Сломанным. Но добрым. — А ты что хочешь? — спросил Тан. — Чтобы он заткнулся. — Это понятно. Я про другое. Ты хочешь, чтобы я остался? Ют открыл глаза. Красные, опухшие, но в них всё ещё жил свет. Слабый, как спичка на ветру, но живой. — Останься, — попросил он. — Пожалуйста. Тан ничего не ответил. Он просто протянул руку и сжал пальцы Юта — здоровые, не те, что душили пару минут назад. И сидел так, пока чай не остыл, а за окном не стемнело окончательно. Дри молчал. Не потому, что испугался. Падшие ангелы не умеют бояться. А потому, что даже он, древний, злой и голодный, не мог пробить стену из простого человеческого тепла. Он просто ждал. Ждал, когда Тан уйдёт. Когда Ют снова останется один. Но сегодня Тан не ушёл. Он достал плед, лёг прямо на полу, подсунув под голову рюкзак, и сказал: — Завтра идём к тому врачу, о котором я говорил. Договорились? — Договорились, — выдохнул Ют в потолок. А внутри, в самой глубокой темноте, что-то скрипнуло зубами от злости. Но ничего не сказало. На один вечер Ют победил. На один вечер этого было достаточно. --- Не всё дерьмо можно вычистить одному. Иногда для этого нужен кто-то с чаем и булкой с корицей.