Часть 1

Над бескрайними выжженными солнцем прериями жил дикий табун брамби. Лошади здесь были не просто осторожны — они верили в сотни древних примет, передавая их жеребятам из поколения в поколение. Во главе табуна стоял Норвин — крупный чалый жеребец двенадцати лет от роду. Его густая грива была темнее грозовых туч, а тело покрывали серебристые пятна, словно пепел после пожара. У Норвина было семь кобыл, и почти каждая когда-то принадлежала другому табуну. Он отбивал их в драках, уводил далеко в прерии и никогда не позволял бывшим хозяевам вернуть их назад. Своих сыновей Норвин не жалел. Стоило жеребцу повзрослеть — вожак прогонял его прочь. Так было всегда. Таков был закон диких лошадей. Но больше силы в этом табуне ценились страхи. Лошади верили, что нельзя пить воду первой после заката — иначе духи засухи найдут табун. Нельзя ржать во время красной луны — это зовёт пуму. Если койот перебежал путь жеребой кобыле, её жеребёнок вырастет слабым. А ещё они особенно боялись лошадей необычного окраса. Старые кобылы рассказывали, будто однажды в прериях родился жеребёнок с «грозовой шкурой» — почти чёрный, но с серебристыми разводами, словно молнии на ночном небе. После его рождения начался пожар, погибли лошади, а сам жеребец исчез во время бури. С тех пор считалось: если такой жеребёнок появится снова — табун ждёт беда. Даже Норвин слегка напоминал тот окрас, и многие шептались об этом за его спиной. Но его шерсть была слишком светлой, «не до конца проклятой», как говорили старухи. Три года назад Норвин привёл в табун молодую кобылу по имени Винджи. Она была мягкого золотисто-песочного окраса с белой звёздочкой на лбу и удивительно спокойным нравом. В отличие от остальных, Винджи почти не верила в суеверия. — Гром — это просто гром, — фыркала она. — Пока молния не выберет тебя, — отвечали ей другие кобылы. Теперь подходил срок её беременности. В тот вечер воздух был тяжёлым и душным. Над прериями собирались тучи. Табун стоял среди высокой сухой травы, нервно переступая копытами. Ветер приносил запах дождя. Винджи тяжело дышала. Схватки начались внезапно. Она опустилась на передние ноги, тихо застонала и легла набок. Остальные кобылы сразу окружили её полукругом. Одни наблюдали с тревогой, другие — почти с суеверным ужасом. Норвин стоял неподалёку, настороженно прижав уши. Он не вмешивался, лишь иногда бил копытом землю. Роды были тяжёлыми. Тело Винджи дрожало от напряжения, бока судорожно поднимались и опускались. Она пыталась встать, но новая волна боли заставляла её снова падать в траву. Изредка кобыла тихо ржала — коротко и испуганно. Молния озарила прерию. Затем ещё одна. Дождь пока не начался, но гром уже катился по небу, будто сама земля ворчала во тьме. Прошло около получаса. И вдруг — ослепительная вспышка. ГРОМ расколол небо прямо над табуном. В тот же миг жеребёнок появился на свет. Он лежал в мокрой траве, слабо подрагивая и тихо фыркая. Винджи сразу потянулась к нему, быстро и заботливо облизывая его шею и мордочку, очищая от крови и плёнки. И тогда кобылы ахнули хором. Жеребёнок был тёмным — почти угольно-чёрным. Но по его телу проходили серебристо-серые разводы, будто трещины молнии. Одна яркая белая линия пересекала плечо и уходила вниз по боку, словно небесный разряд застыл на шерсти навсегда. А грива, ещё короткая и мокрая, отливала стальным цветом. — О нет… — Дитя беды… — Его принёс гром и молния! — Надо ждать несчастья! Некоторые кобылы испуганно попятились. Одна даже прижала уши и отвернулась, будто боялась смотреть. Норвин молчал. В его тёмных глазах мелькнуло что-то странное — тревога… или страх. Но Винджи не обращала внимания ни на кого. Для неё это был просто её сын. Маленький, дрожащий, ещё не умеющий держаться на ногах. Она ласково подтолкнула его носом. Жеребёнок слабо пискнул, зашевелился… и неожиданно быстро попытался подняться. Его тонкие ноги дрожали и разъезжались, но через несколько попыток он всё-таки устоял. Совсем крошечный. Совсем живой. И удивительно красивый. Кобылы демонстративно начали отходить дальше от Винджи и её сына. Будто между ними уже выросла невидимая стена. Винджи лишь прижала жеребёнка к себе и тихо сказала: — Таллис. Норвин никогда не называл своих детей. Ни сыновей, ни дочерей. Но впервые за много лет старый вожак долго смотрел на жеребёнка, не отводя взгляда, пока где-то вдали снова гремела гроза…