Кроткие агнцы

Зимнее солнце над монастырем Святой Марии никогда не грело – оно лишь слепило, отражаясь от бескрайних, намертво замерзших сугробов, погребших под собой Пермскую губернию. Белый камень стен, белый покров земли, белые платки послушниц. В этой абсолютной, стерильной белизне человеческие фигуры казались случайными белыми кляксами, которые Господь забыл стереть со своего безупречного черновика. Я любила это место именно за его звенящую, ослепительную чистоту. Здесь, в Хранилище хроник, среди привычного шороха пергамента и тяжелого, убаюкивающего запаха ладана, моя прошлая мирская жизнь казалась мне далеким, наполовину выдуманным сном. Мои дни текли размеренно и правильно:подъем до рассвета, утренняя литургия, скудный завтрак, а затем – долгие часы за каталогизацией монастырских документов. Мой разум, склонный к строгому анализу и педантичности, находил истинное блаженставо в этом порядке. Я следила, чтобы каждая свеча догорала до определённого уровня, а каждая книга занимала свое законное место на старой полке из темного дуба. Поправив тяжелую шерстянкю рясу, я шла по главному коридору в сторону трапезной. Мои шаги были бесшумными –монастырская обувь на мягкой подошве не нарушал покой обители. Навстречу мне, бережно прижимая к груди охапку свежевыстиранного белья, шла послушница Агафья. Она была совсем юной, едва разменявшей семнадцатую зиму, с фарфоровой, почти прозрачной кожей и вечно испуганными, кроткими глазами. Ее воротничок был застегнут на все пуговицы, а из под повязанного белого платка не выбивалось ни единого волоска. Она казалась мне идеальным, чистым холстом, на котором наш монастырь бережно выводил черты будущей праведницы. Заметив меня, Агафья остановилась, прижалась спиной к ледяной стене и низко, по детски неуклюже поклонилась. Её ресницы мелко поддрагивали, авзгляд был кротко устремлен в серый каменный пол. –Да благословит вас отче наш, сестра Агнесса. Спасибо вам большое за те насталения, что вы дали мне вчера в библиотеке, – тихо, почти благовейно прошептала девочка. Я тепло улыбнулась, уже собираясь отыетить ей привычным, успокающим словом одобрения, как вдруг воздух вокргуг нас словно сгустился, превращаясь в липкую, удушливую смолу. В моих ушах раздался странный, сухой треск, похожий на звук ломающейся кости, а прямо перед моим мысленным взором, перечеркивая мирную картину монастырского коридора, уродливым черным шрамом проступила чужая, ледяная мысль: Как это нелепо. Мне показалось, что я задохнулась. Улыбка застыла на моем лице, превратившись в уродливую судорожную маску. Мой разум мгновенно взбунтовался, отказываясь принимать то, что я только что услышала. Откуда взялась эта хлесткая, циничная фраза? Что это было? Искушение? Бесовский шепот, призванный осквернить святые стены? Сатана всегда бьет по самым чистым, внушая им чудовищный, не естественный цинизм посреди благодати. – Сестра Агнесса?.. С вами все в порядке? – Агафья испуганно приподняла головц, всматриваясь в мое побелевшее лицо. В глазах послушницы плескалась искренняя, кристальная тревога. Мне стало жутко от собственного наваждения. Я крепко р ухватилась рукой за деревянное распятие на своей груди. Пальцы побелели от напряжения. –Да... да, дитя мое, – выдавила я из себя. – Ступай. Нас ждет молитва. Ступай скорее. Я почти побежала прочь, оставив недоумевпющую послушницу позади. Запершись в своей крошечной келье, я рухнула на колени перед иконой, неистово, до боли вбивая лоб в холодные доски пола. Я молилась так, как никогда в жизни, умоляя Бога очистить обитель и мой собственный разум от этой внезапной, ядовитой скверны. К моменту, когда колокол зазывал нас на вечернее правило, мой лоб украшал багровый кровоподтек, но внутри наконец воцарилась звенящая, вымученная пустота. «Это просто усталость, – убеждала я себя, поднимаясь на ноги. –Просто тяжелая зима и недостаток сна. Все хорошо. Все сестры чисты. Мы под защитой.» ... Ночью монастырь окончательно погрузился во тьму. Ветер за окном завыл с новой силой, швыряя пригоршни колючего снега в толстые стекла окон. Я лежала в своей постели под грубым шерстяным одеялом, уставившись в потолок, по которому метались уродливые тени от метели. Мышцы горели от усталости, но сон не приходил. В груди ворочалось тяжёлое, липкое предчувствие. Мои веки потяжалели так внезапно, словно налились свинцом. Сознание начало проваливаться в черную воронку, но вместо привычного покоя мой разум внезапно разорвало на куски. Щелчок. Вспышка. Крик. Я с диким воплем взвилась на постели. Из моей груди вырвался хриплый, судорожный вздох. Все мое тело было покрыто липким, ледяным потом, а сердце колотилось так, что казалось, будто оно вот вот лопнет. Я судорожно огляделась. Кругом была тишина. Моя кельмя была пуста, за окном все также безумствовала метель, а на деревянном столе мирно догорала лампада. «Фух. Я жива. Кошмар. Это был всего лишь кошмар. Всего лишь наваждение.» – подумала я, дрожащими пальцами вытирая пот со лба. Я попыталась подняться, но ноги недержали меня –они были тяжелымии, словно налитыми свинцом. Не успела я сделать и шага, как тишину ночного монастыря разорвал настоящий, живой, раздирающий глотку крик. Он доносится из дальнего конца жилого крыла. Я, даже не удосужившись набромить на плечи теплуя рясу, в одном исподнем выскочила в коридор. Из соседний келий уже выбегали испуганые сестры, их бледные лица в полумраке казались почти призрачными. Все они бежали в строну кельи сестры Марфы — старшей золотошвейки нашего монастыря. Я протиснулась сквозь толпу застывших, бехмолвно молищихся монахинь и замерла на пороге. Мой разум, всегда искавший здравый смысл, на котором строилась вся моя жизнь, в секунду разорвался в клочья от увиденного. Сестра Марта сидела на своей кровати в каноничной позе для молитвы, сложив руки на груди. Её глаза были широко распахнуты и остекленели, устремившись в потолок. Но самое жуткое было не это. Её губы, некогда произносившие лишь слова молитв —были изощрено, плотно, крест на крест зашиты толстой золотой нитью.. Тонкой иглой для вышивания икон убийца сделал десятки аккуратных, ровных стежков, намертво скрепив плоть. На подбородок Марфы успели натечь лишь несеколько почти аккуратных струек запекшейся, почти черной крови. Рядом, на безупречно чистом покрывале, лежала раскрытая монастырская Библия. Прикрыв рот рукой, чтобы сдержать наступаущую тошноту, я сделала шаг назад, не в силах даже молиться и в луше непременно коря себя за это, я огляделась. В коридоре поднялся тихий, испуганный плач послушниц. Матушка-настоятельница, бледня как сама смерть, уже опускалась на колени прямо в дверном проеме и начиная заупокойную молитву. Я стояла посреди этого нарастающего хаоса, а в моих ушах все еще стоял тот кошмарный, ночной ритм из сна. Или же из явьи. Сердце заколотило в груди, а в оорле катался тошнотворный ком. Я изо всех сил всматриваоась в лица плачущих вокруг сестер, пытаясь понять : кто из этих чистых, молящихся девтолько что сотворил этот ад?