Так узнай

Призрачный силуэт авари вдруг начал меняться, теряя четкие очертания и разрастаясь, словно дым над костром. Серый туман Чертогов Мандоса вокруг него сгустился, превращаясь в грозовую тучу, и сквозь эту изломанную, иссушенную вековыми муками тень внезапно проступило что-то неизмеримо большее, древнее и властное, принадлежащее самой основе этого мира. Сила, скрытая за маской безвестного духа, шевельнулась, разрывая неподвижную ткань посмертия, и само пространство галереи задрожало, уходя куда-то вниз, в разверзшуюся бездну времени. — Тогда иди, — прошелестел голос, который теперь доносился словно со всех сторон сразу, глухой и раскатистый, как подземный гул. — И узнай. Слова эти оборвались не криком, а резким, оглушительным звоном, будто лопнула натянутая до предела струна. В глаза Феанаро ударил нестерпимо резкий, холодный воздух, пахнущий сырой землей, прелой листвой и горькой полынью. Тяжелые, вековые своды чертогов Мандоса исчезли в одно мгновение, оставив после себя лишь воспоминание. Мастер Сильмариллов судорожно вздохнул, и его грудь, вновь ставшая плотной и осязаемой, наполнилась настоящим, леденящим ночным ветром. Он стоял на вершине высокого земляного вала, под ногами была рыхлая, податливая глина, перемешанная с жухлой травой. Вокруг него в глухой, звенящей темноте толпились эльфы — но в них не было и капли того величия, к которому он привык в сияющем Валиноре. Это были те самые дикари, упрямцы, облаченные в грубые шкуры и простые тканые одежды. Они дышали тяжело, прерывисто, и в их глазах отражался первобытный, животный страх, пополам с отчаянной решимостью. В руках они сжимали лишь грубо обтесанные деревянные дубины да длинные колья с обожженными на огне остриями. Феанаро опустил взгляд на собственные руки и не увидел на них привычных колец или рукояти верного меча, выкованного в Амане. На его ладонях лежало тяжелое, шершавое дерево простой палки. Высоко над головой, в бездонном черном небе, только-только загорались первые, еще блеклые и чужие звезды, до которых не долетала песнь Варды. Вдруг толпа вокруг него замерла, и десятки эльфов разом затаили дыхание, вглядываясь в глухую, непроглядную стену леса у подножия холма. Из этой вязкой, ночной тьмы, поглощавшей всякий свет, донесся тяжелый, мерный звук. Земля под ногами едва заметно вздрогнула, ловя приближающийся, зловещий стук кованых копыт. Феанаро крепче сжал шершавое дерево дубины, и в его груди, вопреки всему, привычно взметнулся яростный огонь. Он не собирался покорно ждать гибели; его разум, привыкший мгновенно находить решения в самых сложных ремеслах, принялся лихорадочно оценивать обстановку. Он окинул взглядом горстку испуганных эльфов и громовым, непривычно чистым для этих мест голосом отдал первый приказ, заставляя дикарей сплотить ряды на самой вершине вала. Он выставил вперед тех, у кого были длинные колья, приказав упереть их тупые концы в землю, чтобы встретить конный натиск, а сам с тяжелой дубиной встал в самом центре, готовый принять удар на себя. Эльфы, повинуясь этой невероятной, чужой воле, послушно замерли, и на мгновение Феанаро показалось, что даже с палками в руках этот народ способен выстоять. Но из темноты вылетел не просто всадник — на них обрушилась сама первозданная Тьма, облеченная в доспехи и оседланная на гигантском вороном коне. Черный силуэт рос с каждым мгновением, и воздух вокруг холма стал настолько густым и ледяным, что дышать сделалось больно. Бой начался и закончился почти одновременно, превратившись в быструю, жуткую бойню, где у эльфов не было ни единого шанса. Вооруженный огромным черным мечом всадник двигался с противоестественной, пугающей скоростью, и Феанаро с ужасом понял, что эта сила неизмеримо превосходит силу балрогов, с которыми он бился прежде. Вала, еще не растративший свое могущество на создание армий орков и возведение неприступных крепостей, был здесь сам, лично, и он просто играл с ними, как сытый кот играет с пойманными мышками. Он не торопился, он смаковал каждое движение, упиваясь их беспомощностью и ужасом. Первый натиск коня просто раскидал переднюю линию; Феанаро видел, как их обожженные колья ломались о грудь чудовищного скакуна, словно сухая солома. Всадник легким взмахом руки перехватил одно из выбитых копий и с глухим стуком нанизал на него молодого эльфа, вогнав древко глубоко в землю вала, так что несчастный остался висеть на колу, хрипя и захлебываясь кровью. Феанаро бросился вперед, замахиваясь своей дубиной, но черный враг лишь со смехом уклонился, и в следующий миг тяжелое кованое копыто коня обрушилось на руку мастера. Дерево разлетелось в щепки, а кости пальцев хрустнули, превращаясь в месиво. Всадник вырвал у другого воина дубину и с методичной, расчетливой жестокостью принялся ломать голени и бедра кричащим от боли авари, после чего сбрасывал их, покалеченных и живых, прямо в огромные муравейники у подножия холма, где насекомые тут же начинали свой страшный пир. Феанаро дрался до последнего, он полз вперед, пытаясь достать врага здоровой рукой, но Враг лишь забавлялся его яростью, подпуская ближе и снова отбрасывая назад ударом щита. Наконец, когда все вокруг было залито кровью и усеяно изувеченными телами, всадник спешился. Огромная черная перчатка опустилась на шею Феанаро, прижимая его к окровавленной глине вала, и над ухом мастера раздался тихий, леденящий душу шепот, в котором не было человеческого тепла, а лишь бесконечная, торжествующая тьма. Темнота подземелья была плотной, удушливой и пахла сырой ржавчиной. Феанаро пришел в себя от резкой, ослепляющей боли в костях и судорожно глотнул холодный воздух, смешанный со зловонием гари. Руки его были разведены в стороны и намертво зажаты в тяжелые железные кольца, вбитые прямо в стену. Вокруг царил глухой, могильный полумрак, нарушаемый лишь редкими вспышками факелов где-то в глубине коридоров. Он попытался рвануться, но железо лишь безжалостно впилось в содранную кожу, напоминая о полном, абсолютном бессилии. В этот момент он понял, что это больше не чужое воспоминание — видение древнего авари обрело его собственное лицо, его собственную плоть и его собственную, самую страшную уязвимость. Где-то совсем рядом, за пределами слабого круга света, раздался тяжелый, волочащийся шаг. Сердце Феанаро пропустило удар, когда он услышал этот звук. Это был не абстрактный ребенок безвестного дикаря из темных лесов Средиземья. Из темноты, сопровождаемый грубым хохотом тюремщиков, донесся крик, который заставил все существо великого мастера нолдор заледенеть от ужаса. — Отец! — сорвался на хрип этот голос, полный такой чистой, детской беспомощности, какой Феанаро никогда не слышал в сияющем Валиноре. Этот крик принадлежал Майтимо. Его старшему сыну, его рыжеволосой гордости, его первенцу, который еще недавно так уверенно держал меч под луной. В этом крике не было ничего от великого воина — только первобытный, ломающий дух страх перед тем, что должно было сейчас произойти. Феанаро рванулся вперед с такой силой, что железо оков зазвенело на всю темницу, но гранитная стена даже не шелохнулась. Из темноты показались грязные лапы орков, которые тащили за собой высокую, бледную фигуру его сына, срывая с него последние клочья одежды. Крик Майтимо эхом бился о глухие своды, и этот звук подействовал на Феанаро сильнее любого раскаленного железа. Вся его гордость, все его величие нолдо мгновенно испарились, оставив лишь дикую, первобытную ярость отца, чьего ребенка волокут на бойню. Он больше не думал о чистоте своей крови или о высоком искусстве. В его сознании огненной вспышкой всплыли слова древнего авари, который рассказывал, как зубами прокладывал себе путь к свободе. Феанаро понял, что у него нет иного оружия, кроме собственного тела. Не теряя ни мгновения, он рванулся вперед, насколько позволяла длина цепей, и, изогнув шею, впился зубами в основание собственного большого пальца на правой руке. Боль была ослепляющей, сумасшедшей, она мгновенно заполнила все его существо, но мастер лишь крепче сжал челюсти. Он чувствовал, как на языке солоно вскипела горячая кровь, как хрустнул сустав под натиском его собственных зубов. Феанаро рвал свою плоть с яростью дикого зверя, не обращая внимания на судороги, бившие тело. Мысль о том, что орки прямо сейчас касаются бледной кожи Майтимо, давала ему противоестественную силу. С жутким, влажным хрустом кость наконец поддалась. Феанаро дернул изуродованную кисть назад, и окровавленная, лишенная пальца рука со свистом выскользнула из тяжелого железного кольца. Не давая себе ни секунды на передышку, тяжело дыша и захлебываясь собственной кровью, он тут же потянулся свободной рукой к левому запястью. Пальцы скользили, плоть была разодрана, но он, подражая страшному опыту древнего духа, принялся ломать и крушить собственные суставы, стремясь во что бы то ни стало вырвать и вторую руку из железного плена. На глазах у опешивших тюремщиков, которые никак не ожидали такой свирепости от пленного эльфа, Феанаро буквально выдирал себя из гранитной стены, готовый броситься вперед и вонзить обломки собственных костей в глазницы любому, кто встанет между ним и его сыном. Феанаро помнил каждое слово древнего авари, помнил о коварстве жидкой земли, и в его лихорадочно работающем разуме созрел отчаянный план. Вырвав левую руку из цепей ценой очередного разорванного сустава, он не сделал ни единого шага по проклятому гранитному полу. Обливаясь кровью, орудуя обломками собственных костей, он с яростью голодного волка набросился на ближайших орков. Пальцы мастера вонзались в глазницы тварей, ломали им шеи, и, как только первый труп грузно рухнул на пол, Феанаро швырнул его перед собой. Он прыгнул на мертвую тушу, затем свалил еще двоих, выстилая себе дорогу из плоти врагов, чтобы не коснуться ногами камня. Враг, наблюдавший за этим из глубокой тени, лишь тихо и утробно рассмеялся, и этот смех заставил содрогнуться сами стены цитадели. Вместо того чтобы провалиться в болотную жижу, Феанаро ощутил, как под его ногами зашевелились мертвые тела. В следующий миг из рваных ран каждого убитого им орка, с влажным, хлюпающим звуком, начали выползать скользкие, багрово-серые кишки. Они извивались, точно пробудившиеся змеи, и стремительно разрастались, заполняя собой все пространство подземелья. Феанаро задохнулся от невыносимого, удушливого омерзения, когда эти живые ленты потянулись к нему со всех сторон, словно склизкие щупальца подземных тварей. Он пытался рубить их руками, пытался рвать зубами, но мертвая плоть обвивала его лодыжки, бедра, стягивала грудь, пока наконец полностью не спеленала его, лишив малейшей возможности шевельнуться. Откатившись назад в этих омерзительных путах, бессильный и покрытый чужой грязью, Феанаро поднял глаза. Прямо перед ним, в тусклом свете факелов, стоял обнаженный, дрожащий Майтимо, чья белая кожа казалась прозрачной в этой темноте. А за спиной его сына, выходя из глубоких ниш подземелья, молча выстраивались три сотни орков — уродливых, тяжело дышащих самцов, чьи плотоядные взгляды были устремлены на беззащитного пленника. Черный всадник медленно выступил из темноты, и его доспехи зашуршали, словно сухая чешуя гигантской змеи. Он не прикоснулся к мечу, он лишь указал закованным в железо пальцем сначала на застывшего в путах Феанаро, а затем на бледного, едва живого от страха Майтимо. Условия этой страшной игры были безжалостны в своей простоте, и Враг не собирался повторять их дважды. Выбор лежал перед мастером нолдор во всей своей уродливой, невыносимой наготе: либо три сотни грязных, смрадных тварей прямо здесь, на глазах у отца, растерзают его первенца, превращая его тело и дух в растоптанную грязь, либо Феанаро должен сделать это сам. Майтимо поднял глаза, и в этом взгляде, полном безумного отчаяния, Феанаро впервые увидел не гордого принца, а своего маленького мальчика, которого он когда-то качал на руках в светлых чертогах Тириона. По лицу юноши катились слезы, смешиваясь с подземной пылью, но губы его дрожали от страшной, нечеловеческой решимости. — Отец… — сорвался на хриплый шепот голос сына, и в этой звенящей тишине подземелья он прозвучал отчетливее любого грома. — Пожалуйста. Лучше ты. Сам. Не отдавай меня им. Лучше ты… Орки вокруг зашевелились, издавая нетерпеливое, утробное рычание, и этот звук подстегивал уходящие секунды. Феанаро чувствовал, как склизкие путы мертвой плоти, сковавшие его тело, вдруг ослабли, давая ему свободу движения, словно Враг приглашал его сделать свой шаг. Великий мастер, чей разум когда-то спорил с самими Валар, стоял посреди этой предвечной тьмы, и внутри него рушилось все, во что он верил. Его чистый, яростный огонь, способный плавить камни, оказался абсолютно бессилен против этой липкой, изощренной жестокости, которая требовала от него уничтожить собственного сына ради его же спасения. Феанаро не сделал того, чего ждал от него ухмыляющийся в темноте Враг. В его ослепленном болью и ужасом разуме вспыхнула последняя, отчаянная мысль, в которой уже не было места эльфийской гордости — только страшное, черное милосердие отца. Когда склизкие путы выпустили его из своих объятий, он не стал медлить ни секунды. Он совершил одно-единственное, молниеносное движение, вложив в него всю силу своего израненного тела. Окровавленные пальцы мастера сомкнулись на шее Майтимо, и в гробовой тишине подземелья раздался короткий, сухой хруст. Крик юноши оборвался, так и не успев родиться, и его бледное тело безжизненно рухнуло на грязный гранитный пол к ногам отца. Феанаро замер, тяжело дыша, и уставился на свои руки, покрытые кровью собственного первенца. Он верил, что этой смертью он вырвал сына из лап чудовищ, что он обманул расчетливого Валу, забрав у него главную игрушку. Черный всадник, наблюдавший за этим сверху вниз, медленно покачал головой, и в его утробном хохоте послышалось глубокое, издевательское удовлетворение. Ему было чуждо сострадание, и этот поступок Феанаро лишь позабавил его, открывая новые возможности для жестокой забавы. — Ты думал, что спас его, наивный мастер? — прошелестел леденящий голос Врага, от которого задрожали каменные своды. — Ты лишь избавил моих слуг от лишних хлопот. Ну что ж, раз твой сын мертв, тогда три сотни орков возьмут тебя самого. В тот же миг багрово-серые кишки, выползшие из трупов, с новой силой ринулись вперед. Они мертвой хваткой вцепились в лодыжки и запястья Феанаро, рывком подняли его в воздух и растянули, распяв посреди темницы на скользких, пульсирующих щупальцах. Величайший из нолдор оказался полностью обездвижен, лишенный возможности даже закрыть глаза или отвернуться. Тяжело дышащая толпа грязных, смердящих тварей с диким, торжествующим воем хлынула вперед, обрушиваясь на беззащитное тело пленника. Пока Феанаро тонул в этом запредельном, ломающем дух кошмаре, Враг медленно подошел к лежащему на полу мертвецу. Накрыв голову Майтимо своей огромной черной перчаткой, он выдохнул струю темного, гнилостного тумана. Безжизненное тело юноши вдруг судорожно дернулось, кости его начали неестественно ломаться и перестраиваться под кожей, а прекрасное лицо исказилось уродливой, злобной гримасой. Оживший первенец открыл глаза, в которых больше не было эльфийского света — только мутная, налитая кровью ярость раба. Изменившийся, оскверненный Майтимо поднялся на ноги, издавая утробное рычание, и покорно встал в общий ряд чудовищ. — Ага, — негромко произнес Враг, оборачиваясь к распятому на щупальцах, задыхающемуся от ужаса Феанаро и указывая на переродившееся существо. — Вот так они и делаются. И это новое, уродливое чудовище, в котором больше не осталось ничего от прекрасного Майтимо, покорно повернулось к распятому в путах отцу. Изменившийся сын, чей разум теперь принадлежал лишь темной воле Врага, издал утробный, лишенный прежней человечности хрыч и шагнул вперед, занимая свое место в общей, нескончаемой очереди тех, кто осквернял Феанаро. Мастер камней смотрел на это сквозь пелену слез и безумия, и его собственный огонь, его гордость, его великий дух, создавший Сильмариллы, в этот миг начали чернеть и осыпаться пеплом. Враг стоял в стороне, скрестив руки на груди, и его безмолвный, торжествующий смех заполнял всю зловещую пустоту подземелья, пока Феанаро окончательно погружался в беспросветную, удушливую тьму, из которой не было возврата. Вспышка боли была такой силы, что пространство вокруг наконец треснуло. Феанаро судорожно вздохнул, и этот вдох вернул его обратно в холодный, застывший полумрак Чертогов Мандоса. Его бесплотное тело не знало физической боли, но дух его метался и горел, словно объятый настоящим, пожирающим пламенем. Он тяжело упал на колени прямо на серые плиты галереи, упираясь израненными в иллюзии руками в гладкий, безразличный камень. Перед ним, вновь соткавшись из серой пыли и тумана, стоял древний авари, чье изломанное лицо оставалось абсолютно спокойным, храня на себе печать вековой скорби. Феанаро смотрел на свои ладони, которые в сером полумраке Мандоса снова стали целыми, лишенными крови и страшных ран, но призрачные пальцы все еще мелко, неукротимо дрожали. Весь его прежний гнев, вся ярость, что веками сотрясала эти безмолвные своды, выгорели дотла, оставив после себя лишь горькую, дымящуюся золу. Величайший из нолдор медленно поднялся с колен, но в его осанке больше не было прежнего заносчивого величия — он казался постаревшим на целую вечность за эти несколько минут подземелья. Он поднял глаза на авари, и в их темной глубине, где раньше бушевало слепое пламя, теперь застыла холодная, мертвая пустота. — Ты победил, дух изначальной тьмы, — произнес Феанаро, и его голос, лишенный прежней силы, прозвучал тихо, надломанно и глухо. — Твой черный всадник… он не просто ломает кости. Он выворачивает наизнанку саму душу, заставляя свет служить уродству. Я думал, что мой огонь может сотворить все, но он оказался лишь искрой перед бездной, в которую ты меня столкнул. Я презирал твою слабость, авари, но теперь я вижу, что ты прошел сквозь такое посмертие, от которого мои камни просто рассыпались бы в пыль. Он сделал медленный шаг назад, погружаясь в густую тень галереи, словно пытаясь скрыться от пристального, всезнающего взгляда собеседника. — Передай моему отцу Финвэ, если встретишь его в этих залах, что его первенец больше не просит свободы, — добавил он, и в его словах послышался горький, леденящий хруст. — Пусть Валар держат меня здесь до самого конца Арды. Я не хочу возвращаться туда, где правит этот ужас. Я не хочу видеть Эндорре. И я больше никогда… никогда не назову себя героем. Авари грустно и тихо покачал головой, и в его призрачном облике больше не было той пугающей, гигантской силы, что мгновение назад разрывала пространство Чертогов. Он снова стал лишь блеклой, иссушенной веками тенью, одиноко затерянной среди величественных залов Мандоса. — Я не дух тьмы, — негромко ответил авари, и его голос вновь обрел прежний шелест сухой листвы. — Я тот, кто был там, в тех самых глубоких подземельях. И я просто помню, как оно меня… нас… ломало. Помню каждый хруст костей, каждый глоток того смрадного воздуха и то, как рушился весь мой мир. И я не ушел в полную, беспросветную тьму, не растворился в безумии только по одной-единственной причине. Я держусь за свое сознание здесь, в этом сером полумраке, ради одного мига. Однажды, когда придет время, я скажу Творцу истинное имя моего сына. Кроме меня, его больше некому помнить на этой земле, ведь весь наш род сгинул. И кроме Творца, его некому отнять у той страшной, всепоглощающей тьмы. Он замолчал, и его фигура начала медленно растворяться в вековой тишине галереи, оставляя Феанаро наедине с его собственными мыслями. Феанаро остался стоять в опустевшей галерее, где серый туман Мандоса снова сомкнулся, стирая даже намек на присутствие чужого духа. Слова авари все еще звучали в его сознании, но теперь они не ранили, а ложились на душу тяжелым, холодным гранитом. Великий мастер нолдор, чей разум всегда был занят созиданием, расчетами и грандиозными замыслами, впервые столкнулся с мыслью, которую не мог подчинить своей воле. Он думал о памяти — не о той памяти, что запечатлена в нерушимых Сильмариллах или высечена на камнях прекрасных городов, а о той, что теплится в изломанном, безвестном духе дикаря. Этот безымянный эльф, которого он еще час назад презирал за трусость и невежество, оказался хранителем такой силы, перед которой померкло все величие Валинора. Авари держался за свое имя и имя своего замученного ребенка не ради мести, не ради возвращения утраченных земель, а ради призрачной надежды на искупление в самом конце времен. Феанаро медленно перевел взгляд на свои призрачные руки, и в его мыслях снова ожил образ Маэдроса. Его старший сын прямо сейчас был там, под чужими звездами, вел за собой войну, которую он, отец, разжег своим безумным гневом. Мастер вспомнил страшный хруст чужой шеи из своего видения и содрогнулся от внезапного, леденящего осознания: реальный Маэдрос все еще мог быть жив, но цена этой жизни в руках Врага могла оказаться хуже любой смерти. Феанаро понял, что его собственный уход в первом же бою был не проклятием Валар и не несправедливостью рока, а трусливым бегством от той реальности, которую его сыновьям теперь приходилось пить до самого дна. Его огонь, которым он так гордился, просто выгорел, оставив детей расплачиваться за клятву, написанную кровью. Он повернулся спиной к выходу из Чертогов, навсегда оставляя попытки докричаться до Намо Мандоса. Теперь в его мыслях не осталось места для требований или гордых речей. Величайший из нолдор уходил в самую глубь серых лабиринтов, унося с собой единственное знание, которое он обрел в этой беседе: он тоже будет ждать конца мира, но не ради торжества своего имени, а ради того, чтобы успеть закрыть собой сыновей, когда Творец призовет их всех на последний суд.