чай до рассвета

Она вошла в университетское фойе, когда утренний свет ещё не появился из под горизонта. Ей нужно было на десятый этаж. В лифт она шагнула следом за высоким парнем. Он стоял молча, опустив плечи, будто уже давно смирился с теснотой. Потом внутрь вплыл очень тучный преподаватель – тяжёлый, как осенняя туча, – а за ним ещё один человек, незаметный. Двери закрылись, и девушке пришлось вжаться в парня спиной, чувствуя, как исчезает последняя толика личного пространства. Она почти перестала дышать. Лифт остановился на десятом. Она выскользнула, не поднимая глаз. «Извините», – сказала она в никуда и ушла в кабинет. В аудитории было душно. Преподаватель говорил ровно и монотонно. Она смотрела в конспект, но буквы расплывались, превращаясь в чёрные пятна. Веки тяжелели с каждой минутой. Она почти засыпала, удерживая себя на грани реальности только тяжестью собственных ресниц. Занятия окончились. Она побрела в общежитие. В комнате уже ждала соседка – скромная девушка, которая училась на физико-техническом и говорила тихо, точно боялась всех вокруг. Соседка попросила освободить комнату на ночь. К ней должен был прийти молодой человек. Романтика. Девушка не смогла отказать – внутри неё осталась только усталость и привычка уступать. Она вышла ближе к позднему вечеру. На улице стояла ранняя весна – самая обманчивая пора, когда холода ещё не отпустили, а солнце уже научилось лгать. Ветер резал щёки. Ей было некуда идти. Родной город далеко, друзей, у которых можно переночевать, не завелось, а деньги кончались вместе с теплом в дёгкой зипке. Она решила гулять всю ночь. Не геройски – скорее безысходно, как человек, который слишком хорошо помнит, что кровати в этом мире достаются не всем, и иногда единственный способ не замерзать – это не останавливаться. Ночь обступила её плотно, как вода — утопающего. На улице было темно и опасно. В окрестностях общежитий вообще не водилось мест для спокойных прогулок – только небольшая центральная трасса, вдоль которой расположилась заправка да пара круглосуточных магазинов, а дальше начинался частный сектор и несколько хрущёвок, старых, облупленных, словно они помнили то, что ей ещё только предстояло забыть. Улочки кое-как освещали редкие фонари, но света хватало лишь на то, чтобы сделать тени длиннее, а лица – неразличимыми. Здесь бродили маргиналы, нетрезвые люди, чьи голоса доносились из темноты, как предупреждение. Она шла быстро, вжав голову в плечи. С собой – только сумка на ремне, документы с жалкими деньгами и пачка сигарет – тонкий красный чапман, единственное, на что она готова была потратить чуть больше, чем оно того стоит. В круглосуточный магазин она заскочила скорее по привычке, чем по необходимости. Лёгкий голод преследовал её весь вечер – не тот, что сводит живот, а тот, что сидит где-то под рёбрами и ноет, как старый зуб. Она взяла энергетик в жестяной банке и мягкие вафли, без которых можно было обойтись, но очень уж хотелось сладкого хотя бы раз за этот день. Оплатила молча, не глядя на кассира, и вышла обратно в холод. Теперь она искала место, где можно присесть. Не потому, что устала – потому что идти было больше некуда. Пошла вдоль пятиэтажки. Дом был старым и убитым: штукатурка осыпалась, подъезд темнел провалом, а окна первого этажа смотрели на мир мутными стёклами, как выцветшие глаза. И как ни странно, девушке нравилась такая эстетика – русская тоска, панельки с их мрачной геометрией, старые фонари, которые гудят и моргают, советские площадки с ржавыми качелями. Всё это находило странный отклик в её душе, будто она сама была частью этого пейзажа – такой же неуютной, такой же забытой. Она остановилась у подъезда. Дальше – только трансформаторная будка и тупик. Скамейки рядом не оказалось, и она села прямо на бордюр, холодный и шершавый. Над ней раскинулось дерево, сквозь молодые и мелкие листья которого пробивались лучи жёлтого фонаря, но света было так мало, что едва ли можно было что-то разглядеть вокруг. Только силуэты. Только тени. Она развернула вафли, отпила из банки приторно-сладкого энергетика. Закурила. Одежда на ней была чёрной – вряд ли её можно было увидеть с двух шагов. Только огонёк сигареты выдавал её, одинокая красная точка, мигающая в темноте. И в этот момент сзади, где-то совсем рядом, скрипнула створка деревянного окна. Потом – короткий сухой щелчок колёсика зажигалки. И голос. «Эй, чего сидишь тут?» – Молодой. Негромкий. Мужской. Приятный. Такой бывает у людей, которые не привыкли повышать тон, потому что их и так слышат. Девушка вздрогнула. Медленно, очень медленно повернула голову на звук, чувствуя, как холодок идёт не с улицы, а изнутри. Она едва разглядела в темноте тёплого прямоугольника окна его фигуру – высунувшийся по пояс силуэт, сигарету в пальцах, лёгкий дым, который тут же стремился улетучиться в холодный воздух. «Мне уйти?» – спросила девушка негромко, так, чтобы услышал только он. В её голосе не было страха, только усталая покорность судьбе, которая и так не давала ей задержаться ни на одном месте. Девушка не увидела, скорее почувствовала, как мужчина исчез из окна. Тишина затянулась на минуту, другую. Она успела затянуться ещё раз, когда вдруг за спиной запищал домофон – резко и противно. Она обернулась. Там стоял парень. Всё так же с сигаретой в руке, с накинутой на плечи кожанкой – небрежно, будто он вообще не чувствовал холода. Луч фонаря скользнул по его лицу, но лица она не запомнила – только очертания, только спокойную позу человека, которому нечего терять. «Не бойся», – сказал он и сделал шаг ближе. Девушка инстинктивно сжала сумку – ту, где лежало всё ценное, что у неё ещё оставалось: паспорт, несколько купюр, сигареты. Она готовилась сорваться с места, ноги уже напряглись, как пружины. «Так вот, чего сидишь тут? Ночь на дворе», – он не наступал, просто стоял, чуть склонив голову. Она отвернулась. В раздумьях. Стыдно было признаться в собственной никчёмности даже незнакомцу. «Так получилось, – выдавила она наконец. – Попросили уйти». «Откуда?» – уточнил парень спокойно, без любопытства в голосе, скорее из вежливости. «Неважно», – сухо отрезала она, давая понять, что разговор окончен, не успев начаться. «Студентка?» – он аккуратно присел на бордюр рядом. Не вплотную – оставил целый метр, словно дарил ей территорию, которую она могла защищать. «Да», – снова отрезала она, даже не повернув головы. Он затянулся сигаретой, выдохнул медленно – дым поплыл вверх, как маленькое облако. «Я так понимаю, первый курс, соседка привела паренька и попросила удалиться?» – в его голосе проступила усмешка, но не злая. Скорее понимающая, как у того, кто сам через такое проходил. Девушка молчала. Смотрела куда-то вперёд, на трансформаторную будку, на молодые весенние кусты. Огонёк её собственной сигареты дрогнул в пальцах. Она не подтверждала, не отрицала. Он понял её без слов. Это редкое умение – читать чужую усталость, как раскрытую книгу, где каждая страница пропитана одним и тем же: «меня не ждут». «Как будто я её где-то видел», – пронеслось в мыслях парня. Он не произнёс этого вслух, но что-то шевельнулось в памяти – силуэт в коридоре, мелькнувшая тень волос. «На историческом учишься?» – спросил он ровно, без напора. «Угу», – тихо ответила девушка. А потом, словно пересилив себя, добавила чуть громче: – «Как вы догадались?» Она бросила мимолётный взгляд на него – впервые за весь разговор. Короткий, как вспышка. Удивительно, но всего парой фраз он каким-то непостижимым образом сумел внушить ей доверие. Только тревога никуда не ушла — она сидела глубоко, под рёбрами, и шептала: не расслабляйся, он чужой, он выше, он сильнее, он опасный. «Можно на „ты“, – саркастично сказал парень и поправил волосы – небрежным, привычным жестом. – Я вроде не старый». Этот жест. И то, с какой интонацией он это произнёс – лениво, с лёгкой насмешкой над самим собой, – заставило девушку внутренне улыбнуться. Она не позволила улыбке выйти наружу, но что-то в груди чуть-чуть оттаяло. «Извини. Так как ты догадался?» – спросила она уже мягче. «Неважно», – ответил он, копируя её манеру общения с почти идеальной точностью. В голосе сквозила та же сухая отстранённость, которую она сама только что продемонстрировала. И в этом было что-то до смешного честное – игра в зеркала посреди ночной улицы. Пауза. Долгая, сгущающаяся. Он не настаивал. Не лез с вопросами. Просто сидел рядом на холодном бордюре, курил и смотрел куда-то в темноту, давая ей право первой нарушить молчание или не нарушать вовсе. Девушка поджала колени под себя, обняла их руками и положила голову набок, чтобы наконец рассмотреть его как следует. Холодный свет фонаря дрожал на его лице, выхватывая из темноты деталь за деталью. Симпатичный парень с тёмными волосами, которые спадали чёлкой на лоб и наверняка мешали обзору, но он, кажется, не возражал. Прямой нос, острый подбородок, впалые скулы, которые придавали лицу почти болезненную выразительность. Выраженный кадык дёрнулся, когда он затянулся сигаретой. Он был худощав, но плечи – широкие, пальцы – длинные, нервные, с идеально обрезанными ногтями. «Почему ты здесь? – спросила девушка, и голос её звучал тише, чем хотелось бы. – Зачем вышел ко мне?» Он помолчал с минуту, выкидывая окурок куда-то в сторону – в темноту, к трансформаторной будке. Огонёк описал короткую дугу и погас. «Стало интересно, что тут может делать девушка в двенадцать часов ночи», – ответил он. Он не признался. На самом деле его подогревал не только интерес, но и глухое, липкое одиночество, которое не отпускало его уже чёрт знает сколько времени. Снова молчание. Сначала короткое, потом оно начало растягиваться, как резина на морозе. Пять минут. Десять. Девушка поджала колени ещё ближе к груди, стараясь сохранить остатки тепла. Её начало мелко трясти – сначала пальцы, потом кисти, потом плечи. «Замёрзла?» – спросил парень скучающе, будто констатировал погоду. «Угу», – тихо ответила она, не разжимая губ. Он повернулся к ней всем телом, разглядывая теперь в ответ. Длинные прямые рыжие волосы небрежно раскинулись по плечам и лицу, пряча его, будто она сама не хочет быть видимой. Тонкие губы чуть посинели от холода. Небольшой носик. Рассыпанные веснушки на щеках. Бледная кожа, почти прозрачная в этом жёлтом свете. Длинные ресницы дрожали. Мягкий подбородок, который она прятала в колени. «Красивая», – пронеслось в мыслях у парня. Он не произнёс этого вслух. «Могу ли я пригласить на чай?» – спросил он, глядя на неё – на этот свернувшийся в тугой клубок рыжих волос и чёрной одежды. «Не имею привычки приходить домой к незнакомым мужчинам», – холодно сказала девушка. Даже сквозь дрожь в голосе чувствовалась сталь. «Логично», – подтвердил парень и опустил лицо в ладони, провёл ими по лбу, пытаясь убрать сонливость. Тяжёлые веки слипались, но он держался. Пауза. Он поднял голову. «Тогда, может, прогуляемся? Со мной всяко безопаснее», – предложил он, и в голосе не было ни намёка на давление. Просто факт. Девушка взглянула на него краем глаза, исподлобья. Он уже встал с бордюра, возвышаясь над ней – длинная тень упала поперёк асфальта. Она помедлила секунду, другую. Потом поднялась, отряхнула одежду и сделала шаг вперёд. Молча соглашаясь. Он протянул руку. «Владлен», – представился. «Красивое имя», – сказала девушка, но руку пожимать не стала. Ладонь осталась в кармане – тонкая, почти детская защита от мира. Парень понял: ей всё ещё тревожно. И не стал настаивать. «А ты?» – спросил он, пряча ладонь обратно в кожанку. «Никкаль», – ответила она. Коротко. С вызовом в голосе, будто ждала насмешки. «Красивое имя», – повторил за ней он, и в его тоне не было ни капли иронии. Только простая констатация. Они пошли вперёд, вдоль дома, покидая тёмный угол возле подъезда. Шаги звучали глухо – его уверенные, её почти бесшумные. «Хорошо знаешь этот район?» – тихо спросила девушка, не глядя на спутника. «Не очень, – ответил он. – Недавно переехал. Ещё не успел как следует погулять». «Старшекурсник?» – позволила себе спросить Никкаль, вкладывая в вопрос осторожное любопытство. «Нет», – коротко ответил Владлен. «Тогда откуда переехал?» – очередной вопрос сорвался с её губ быстрее, чем она успела подумать, уместен ли он. «Из общаги». Девушка бросила на него непонимающий взгляд – в немом вопросе сошлись удивление и лёгкое замешательство. Выражение её личика, эта растерянность в веснушках и приоткрытых губах заставили Владлена ухмыльнуться. «Я ассистент кафедры, — пояснил он буднично, как нечто само собой разумеющееся. – В прошлом году закончил магистратуру». «Сколько тебе лет?» – удивлённо спросила девушка, и в голосе проступило что-то детское, почти наивное. «Не скажу», – лукаво ответил парень, и тень улыбки скользнула по его лицу, тут же растворившись в усталости. Они вышли к той самой трассе. Здесь фонари были другими – белыми, безжизненными, их свет не грел, только резал глаза и делал тени чёткими, как вырезанные ножницами. Парочка свернула к частному сектору. Асфальт кончился, под ногами захрустели гравий и щебень, каждый шаг отдавался сухим треском в тишине. Вокруг только старые, обветшалые одноэтажные домики, покосившиеся заборы, узкие улочки, которые вели неизвестно куда. Кусочки темноты, куда не доходил свет фонарей, зияли дырами между строениями, казалось, если шагнуть туда, можно исчезнуть навсегда. «Ты тоже историк?» – прерывая молчание, спросила Никкаль. «Да», – ответил он. Они разговорились. О своём вузе, о дурацкой системе, о преподавателях, которых ненавидели оба, но каждый по-своему. Слова лились легко, без напряжения. Так бывает только с теми, кто говорит на одном языке, даже если встретились они случайно. И вновь замолчали. Они вышли из частного сектора, забрели куда-то в незнакомые девушке места. Здесь оказался какой-то старый сквер – тёмный, запущенный, даже деревьев в нём было совсем немного, только голые стволы тянулись к небу, как пальцы утопающих. Вновь тишина. Она не была неловкой, даже наоборот, уютной, какой-то тёплой вопреки холоду. Ему и ей было приятно просто идти рядом и не говорить ни слова. Внезапно девушка остановилась и вскинула голову вверх. Её рыжие волосы качнулись, открывая шею – тонкую, белую, беззащитную перед этим огромным небом. «Юпитер в Близнецах», – сухо сказала она, словно цитировала учебник. Владлен остановился и посмотрел туда, куда был устремлён её взгляд. «Нравятся звёзды?» – спросил он тихо. «Да, – ответила она, и в голосе впервые проскользнуло что-то живое, почти тёплое. – Смотри, вот Орион. А там Кассиопея. Медведицу, думаю, сам видишь». Он поднял глаза к небу. И впервые за этот долгий холодный вечер ему показалось, что ночь стала чуть светлее. «Присядем?» – спросил он и указал приглашающим жестом на скамейку – старую, крашеную зелёной краской, которая давно уже облезла и пошла пузырями. Никкаль села, всё так же смотря в высь на маленькие белые точки, разбросанные по чёрному полотну. За прогулку она согрелась – кровь разогнала холод по жилам, пальцы уже не дрожали, только в груди всё ещё сидел тот странный, тягучий холод, который не зависит от погоды. Только она устроилась на скамейке, как сонливость напомнила о себе, мягко, но настойчиво, заставила опустить голову от тёмного небосвода. Глаза слипались. Она моргнула пару раз, прогоняя наваждение. «А тебе сколько лет?» – скопировал вопрос парень, и в голосе его послышалась лёгкая насмешка. «Не скажу», – с какой-то детской, почти обидчивой интонацией продублировала ответ девушка. Ей самой стало смешно от собственной упрямости, но отступать она не собиралась. Владлен цокнул языком и снова ухмыльнулся – эта ухмылка начинала понемногу становиться его визитной карточкой, тёплой и чуть циничной одновременно. «Судя по тому, что у тебя есть сигареты и ты на первом курсе, тебе недавно исполнилось восемнадцать», – выстроил он логическую цепочку, не глядя на неё, а куда-то в звёзды. «Догадливый, – признала Никкаль и, помолчав, добавила: – Если моя математика меня не подводит, то тебе двадцать три». «Двадцать два, – поправил он. – Почти угадала. Я рано пошёл в школу». Девушка глухо хмыкнула – не то смешок, не то короткий выдох удивления. Они просидели так около получаса. Разговор почти затих, только изредка перебрасывались короткими фразами, не требующими ответа. Холод вернулся. Сначала заполз под кофту, потом добрался до ног, заставил ёжиться. Она глянула на свои наручные часы – стрелки показывали половину второго. Ночь перевалила за свой экватор, впереди было ещё много темноты, а тепла – совсем нет. «Знаешь, – начала она неловко, теребя край рукава, – я всё-таки не против чая». Владлен повернул к ней голову. Бровь приподнялась. «Ты ведь не ходишь домой к незнакомым мужчинам», – мягко напомнил он, возвращая ей её же собственные слова. «Для тебя сделаю исключение», – съязвила она, и в её голосе впервые за всю ночь проскользнула лёгкость, почти кокетство, но такое робкое, что он мог бы его и не заметить. Он заметил. Но промолчал. Они поднялись со скамейки и принялись идти обратно – через те же переулки, мимо тех же обветшалых домиков, по тому же гравию, который теперь хрустел как-то иначе, будто провожал их с одобрением. Владлен шёл чуть впереди, показывая дорогу. Никкаль – за ним, глядя на его широкие плечи, на кожанку, которая уже не казалась ей угрожающей, а скорее надёжной, как стена. Она не знала, правильно ли поступает. Но внутри, где-то глубоко, под слоем усталости и недоверия, просыпалось что-то, что она давно не чувствовала. Что-то похожее на надежду. Они пришли. Девушка зашла в подъезд – старый, пропахший сыростью. На стенах, поверх облупившейся краски, виднелись граффити и матерные надписи, оставленные чьими-то бездумными школьными руками. Кто-то написал «Здесь был Коля», кто-то – нечто более грубое, почти агрессивное. Никкаль скользнула по ним равнодушным взглядом. В этой обшарпанности не было ничего неожиданного. Они поднялись на третий этаж. Парень открыл дверь обычным ключом, без домофонов и сигнализаций, и махнул рукой, пропуская девушку вперёд. В квартире оказался советский ремонт – тот самый, который не делали лет тридцать, но который почему-то продолжал держаться. Узкий коридорчик, обклеенный бледными, выцветшими обоями. Поворот вёл на маленькую кухоньку – из её деревянного окна, как догадалась Никкаль, он и курил пару часов назад, заметив её на бордюре. И ещё две двери в жилые комнаты, обе прикрыты, но не заперты. Пахло пылью и старостью. Не затхлостью – нет, тем особенным запахом прожитых лет, когда вещи помнят больше, чем люди. Для девушки это пахло прятно. Почти как дом, которого у неё не было. «Уютно», – сказала Никкаль, разуваясь. Старые конверсы она поставила аккуратно у стены. «Не льсти, – бросил Владлен, стягивая кожанку и вешая её на крючок. – Обычная убитая квартира». «Нет, мне действительно нравится», – сказала девушка, делая пару неловких шагов по старому линолеуму. Он был холодным, но приятно гладким, продавленным в нескольких местах. Чувствовалось, что под ним находятся скрипучие доски. «Кухня направо», – коротко бросил парень, снимая ботинки. Никкаль прошла туда, нащупывая на стене выключатель. Щелчок – и старая люстра, простая, с одним плафоном в форме тюльпана, загорелась, освещая тесное пространство. Кухня оказалась маленькой, как и положено в хрущёвке: едва развернуться двоим. На столе стоял открытый ноутбук, экран погас, но системный блок тихо гудел. Форточка окна была приоткрыта – тот самый холодный воздух, что впускал дым, уже давно выветрил табачный запах. Она аккуратно присела с противоположной стороны от ноутбука, сложила руки на коленях. Ждала. Владлен зашёл следом и поставил чайник на газовую плиту. Чиркнула зажигалка, синий огонь лизнул дно. «Чёрный, зелёный?» – спросил он, не оборачиваясь. «Красного нет?» – с лёгкой надеждой спросила девушка. «Нет». «Тогда чёрный». Он достал из шкафчика две кружки – одну белую с отбитым краем, другую с выцветшим логотипом какой-то рок-группы. Поставил их на стол. «Сахар?» «Да. Четыре ложки». Владлен обернулся через плечо. В его взгляде читалось искреннее удивление. Он смотрел на её милое, почти кукольное личико с веснушками и не мог сопоставить его с таким количеством сладости. «Сладкоежка», – бросил он с лёгкой усмешкой и снова повернулся к плите. Никкаль опустила глаза в стол. Почему-то именно это короткое слово – не комплимент, даже не замечание, просто констатация – заставило её почувствовать себя почти уютно. Так, словно она была здесь не случайной ночной гостьей. Прошло пару минут. Чайник неприятно засвистел. Он поставил перед ней кружку с ароматным чаем, тёмным, почти чёрным, от которого над столом поднялся пар. Сам уселся за ноутбук, потянулся к клавиатуре с видом человека, которого оторвали от важного дела. «Отвлекла меня от работы», – сказал парень с лёгким упрёком, но в голосе не было настоящей досады, скорее привычка жаловаться на жизнь. «Тебя никто не заставлял выходить», – с той же интонацией ответила она, осторожно сёрбая из кружки. Горячий чай обжёг губы, но это было приятно – настоящее тепло, которого ей так не хватало весь вечер. Владлен уткнулся в ноутбук и начал что-то нервно печатать. Клавиши щёлкали под его длинными пальцами быстро и раздражённо – похоже, работа не ладилась или он просто устал. Девушка не стала мешать. Она достала телефон. Ни одного уведомления. Как всегда. Тишина в маленьком прямоугольнике экрана отражала тишину вокруг. Она поиграла в какую-то незамысловатую игру – ту самую, в которую заходят от скуки и выходят от отчаяния. Через несколько минут ей наскучило. Она свернула приложение, полистала ленту, полную чужих счастливых лиц, и поняла, что смотреть на это не в силах. Девушка сложила руки на столе и прилегла на них, отодвинув кружку в сторону. Она спряталась за ноутбуком, словно за ширмой, – рыжие волосы рассыпались по предплечьям, глаза закрылись почти сразу. Тяжесть век оказалась сильнее голоса разума. Он глянул на неё поверх экрана. Легко, почти невесомо, коснулся кончиками пальцев её макушки — так трогают спящего котёнка, чтобы убедиться, что он жив. «Не спи, – сказал он мягко, почти шёпотом. – А то замёрзнешь». Она подняла на него ленивый взгляд – сонный, мутный, как у человека, который уже одной ногой в забытьи. На часах шёл третий час ночи. Время потеряло смысл, осталась только потребность лечь и не двигаться. «Пойдём», – сказал парень, закрыл ноутбук и направился из кухни. Она за ним. В одних носках по холодному линолеуму, неслышно, как тень. Он открыл дверь одной из комнат и пропустил девушку вперёд. Комната оказалась скудно обставленной: полутораспальная кровать, застеленная аккуратным, но старым бельём – выцветший синий рисунок когда-то изображал цветы, теперь это были просто разводы. У стены напротив стояло мягкое кресло, продавленное и уютное, угловатая навесная тумба с корешками книг – философия, история, пара романов, – и такое же деревянное окно, как на кухне, с подоконником, на котором стоял горшок с завядшим цветком. «Сейчас вернусь», – промолвил он и исчез в коридоре. Девушка присела на край кровати. Пружины скрипнули под её весом – жалобно и по-старушечьи. Она провела рукой по покрывалу. Ткань была грубой, но чистой. Парень вернулся через минуту. В руках он держал мужскую футболку – серую, выцветшую, и тёмные шорты на завязках. Всё это было явно велико ей и смотрелось как доспехи, которые защищают не от пуль, а от холода. «Переоденься, если хочешь, – сказал он, положив вещи на кровать. – И вот». Он присел на кресло и протянул девушке ладонь. На его широкой, бледной ладони красовался маленький ключик – простой, с округлой головкой, от этой самой двери. «Закройся на ночь и ложись спать», – произнёс он буднично и просто. «Зачем закрываться?» – спросила девушка, и в вопросе её не было страха, только искреннее недоумение. «Можешь не закрываться, – он пожал плечами. – Мне показалось, тебе может быть страшно». «Спасибо», – ответила девушка, забирая ключ. Металл оказался тёплым от его пальцев. Владлен уже встал и собрался уйти. Спиной к ней, широкой и усталой. «А ты когда будешь спать?» – робко спросила девушка. Голос прозвучал тише, чем она хотела, почти детским. Он обернулся на пороге. В полумраке комнаты его лицо казалось вырезанным из темноты – только чёлка, только линия скул. «Когда-нибудь обязательно», – отметил парень с лёгкой улыбкой, той самой, что не касалась глаз, и вышел, притворив за собой дверь. Щёлкнул замок. Девушка осталась одна в чужой комнате, с чужим ключом в руке. Она переоделась, аккуратно сложив свои вещи на кресле. Джинсы, кофта с длинным рукавом, зипка – всё чёрное, будто траур по собственной жизни. Чужая одежда пахла лёгким мужским парфюмом, чем-то древесным и горьковатым, как кора после дождя. Ворот футболки был растянут так, что спадал с одного плеча, открывая бледную ключицу. Девушка поправила его, но ткань тут же съезжала снова – она оставила попытки. Она посидела ещё немного на краю кровати, глядя в тёмное окно. За стеклом были только голые ветки и свет того самого фонаря, под которым она сидела несколько часов назад, сжавшись на холодном бордюре. Сейчас она смотрела на него сверху и он казался меньше, почти игрушечным. «Почему я здесь?» — пронеслось в голове. Вопрос повис в тишине комнаты, не находя ответа. Она внутренне перебрала все возможные причины: холод, одиночество, глупая доверчивость, усталость, которая затмевает разум. Ни одна не казалась достаточной. И всё же она была здесь. Не найдя ответа, она пригладила непослушную прядь рыжих волос, выбившуюся из общего потока, и легла на кровать. Укрылась одеялом. Оно оказалось тяжёлым – такие не бывают невесомыми, – и согревало лучше, чем многие другие. Шершавая ткань постельного белья терла кожу, напоминая о том, что она в чужой постели, в чужой одежде, в чужой жизни. Но девушке было уже всё равно. Усталость пересилила всё. Она провалилась в сон. Глубокий, без сновидений, чёрный, как та ночь за окном. Разбудил её тихий стук в дверь. Короткий, деликатный – такой, чтобы не испугать, а просто обозначить своё присутствие. Девушка не отличалась чутким сном, но тут она инстинктивно дёрнулась, села, моргая спросонья. Потом аккуратно встала, ступая босиком по холодному полу, и открыла. На пороге стоял Владлен. Он выглядел так, будто совсем не ложился — –тёмные круги под глазами, волосы спутаны, но одет уже по-дневному: джинсы, простая рубашка с закатанными рукавами. «Доброе утро», – сонно протянул он, и голос его был низким, чуть хрипловатым, как у человека, который не спал всю ночь. «Я сегодня работаю. Если у тебя нет занятий, ты можешь остаться». Она стояла в дверном проёме, в его огромной футболке, с растрёпанными волосами и заспанным лицом, уязвимая, как никогда. И всё равно нашла в себе силы усмехнуться. «Не боишься, что обворую?» – с иронией спросила Никкаль, прищурившись. «Не боюсь, – ответил он, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти насмешливое. – Скорее ты побоишься что-то красть». Он сделал паузу, словно давая ей время возразить, а потом спросил: «Останешься, поспишь?» «Нет, – холодно сказала девушка, хотя внутри что-то кольнуло – коротко и больно. – Пойду на пары». Он не стал уговаривать. Только кивнул, принимая её решение, и первым направился на кухню. Она прошла за ним. Всё так же: узкое пространство, выцветшие обои, запах утра, ворвавшийся через приоткрытую форточку. Владлен молча поставил чайник. Девушка села на тот же стул, что и ночью. Чёрный чай. Четыре ложки сахара. Они собрались молча. Никкаль переоделась в свою одежду – чёрную, холодную, чужую теперь уже по-другому. Сложила его вещи на кресле, аккуратно, как были сложены изначально. Владлен накинул кожанку, проверяя карманы – ключи, телефон, пачка сигарет. Они вышли из квартиры. Дверь щёлкнула замком. И они пошли вниз по лестнице мимо всё тех же надписей, мимо облупившихся стен, мимо чужого сна, который вот-вот должен был закончиться. Вышли из подъезда. Утренний воздух оказался обманчиво свежим, холодным, прозрачным, с тем особенным привкусом ранней весны, когда снег уже сошёл, но тепло ещё даже не обещало прийти. Девушка поёжилась и плотнее сложила руки на груди, хотя ветра почти не было. Побрели к университету. Медленно, как два человека, которые не выспались и не понимают, зачем вообще куда-то идут. Им по пути – в одну сторону, в одно здание, на один этаж. Эта странная близость маршрута казалась почти насмешкой судьбы. «Спал?» – бросила девушка, не глядя на него. В голосе её слышалась лёгкая тень беспокойства, которую она сама, вероятно, не хотела бы признавать. «Нет», – несчастно ответил парень. Коротко, без прикрас. Он не спал – это было видно по его лицу, по серой коже под глазами, по вялой походке человека, который уже давно живёт в долг у собственного организма. Дальше шли молча. Тишина между ними стала другой, не той, уютной, что была ночью. Она смотрела под ноги на серый асфальт, он – куда-то вперёд, на шпиль университетского корпуса, видневшийся за деревьями. Зашли. Поднялись на лифте – том самом, где сутки назад, казалось, в другой жизни, она вжималась спиной в незнакомого парня, как оказалось Владлена, чтобы уступить место тучному преподавателю. Сейчас лифт был пуст. Двери открылись на их этаже. Девушка уже хотела развернуться и уйти – просто шагнуть в сторону, в свою аудиторию, к своей скучной лекции, к своей обычной жизни, где нет места ночным незнакомцам и чужим квартирам. Но он её остановил. «Мы ещё встретимся?» – вопрос отразился от спины девушки. Голос его звучал ровно, без надежды, но и без безразличия. Просто вопрос. Просто любопытство, приправленное чем-то, чего она не хотела разбирать. Она замерла на секунду. Не обернулась. Только плечи чуть напряглись. «Не думаю», – ответила Никкаль сухо, почти равнодушно. И сделала шаг вперёд. Она не видела его лица. Не знала, смотрит ли он ей вслед или уже ушёл в другую сторону, на кафедру. И не хотела знать. Потому что если бы обернулась, пришлось бы признать, что в груди что-то кольнуло. А она не была готова признаваться даже самой себе. Шаг. Ещё шаг. Дверь аудитории. Скучный свет люминесцентных ламп. Чужие лица однокурсников. И пустота там, где несколько секунд назад было что-то почти тёплое. Она села за парту, положила руки на стол и уставилась в одну точку. Лекция началась. Она не слушала. Она вспоминала, как пахнет чужая футболка, и думала о том, почему сказала «не думаю».