Глава 1 — Цена слова

Женщина провела в этом мире меньше трёх часов, и этого хватило, чтобы понять: он был громким. Здесь гудели дороги, жужжали железные повозки, выли сирены, щёлкали странные коробки над перекрёстками, хлопали двери, ревели машины, звенели чужие голоса из плоских чёрных дощечек в руках людей. Над городом висело невидимое напряжение тысяч ритмов, слишком быстрых и слишком мелких, будто сам воздух был натянут на раму и по нему бесконечно били пальцами. Её прежний мир тоже умел быть страшным. Он знал войны, мор, чудовищ, осады, горящие храмы и королей, улыбающихся над картами погибающих, но уже завоёванных земель. Но даже в худшие дни тот мир оставался понятным. Конский топот имел расстояние. Колокол имел причину. Крик указывал направление беды. Здесь же беда казалась разлитой повсюду. Женщина в старомодном боевом костюме стояла на широкой улице между зданиями из стекла и камня и слушала. Повязка закрывала её глаза плотной тёмной полосой. Для прохожих она могла быть раной, причудой или частью маски. Для неё — ни тем, ни другим. Люди оглядывались на длинный клинок у её бедра, на короткий плащ, на одежду, которая не принадлежала ни их времени, ни их страхам. Кто-то принимал её за странную актрису. Кто-то — за очередную безумную маску. Кто-то просто ускорял шаг, не желая тратить время. Она не пыталась казаться беспомощной. Её рука не искала стены, нога не проверяла каждый шаг. Мир сам говорил с ней — вибрацией воздуха, отражением звуков от стекла и камня, давлением чужих тел, ритмом дыхания, дрожью мышц, намерением в движении. Это восприятие не давало ей цветов, лиц, вывесок и далёких пейзажей, зато показывало, где пространство становится опасным, и сейчас опасным казался весь город. Люди чаще всего произносили одно слово: Бостон. Так, должно быть, называлось это место. Она ещё не понимала, страна это, город или владение местного лорда. Не понимала, почему стража носит не гербы, а тканевую броню с одинаковыми знаками. Не понимала коротких металлических предметов, от которых тянуло маслом, порохом и смертью на расстоянии. Среди всего непонятного страх она понимала хорошо. Страх города звучал иначе, чем страх человека. У одного человека он жил в пульсе, дыхании и дрожи пальцев. У города становился средой: захлопывающимися дверями, пустеющими улицами, женщинами, прижимающими к себе детей, мужчинами, ускоряющими шаг, и стражниками, которые смотрели не на толпу, а туда, откуда доносились сирены. Она пошла на этот звук не потому, что знала, что там происходит, и не потому, что решила стать героем этого мира. Слова «герой» и «злодей» она уже слышала за последние часы слишком много раз, но местные вкладывали в них странный, почти профессиональный смысл. Она пошла потому, что шум впереди был не просто шумом. Там умирали люди. Этой причины было достаточно. Чем ближе она подходила к большому стеклянному комплексу, тем пустее становились улицы. Фонари горели ровным белым светом. На мокром асфальте мигали красные и синие отблески. Огромные машины с открытыми дверями стояли поперёк дороги. Люди в броне кричали друг другу короткие приказы. На их спинах и машинах повторялись одни и те же буквы: СКП. Она не могла их прочитать, но слышала, как другие произносили название вслух — Силы Контроля Паралюдей. Слова складывались в смысл сами собой, будто этот мир забрал её, но оставил язык. Понятнее от этого почти не становилось. Паралюди. Кейпы. Протекторат. Стражи. Бойня номер девять. Последнее название звучало чаще всего. Его произносили тише. Даже люди в броне. И каждый раз не просто со страхом, а с ужасом человека, который знает: порядок уже не гарантирует ничего. Впереди высился торговый комплекс — «Гранд Атриум», как кричал кто-то в переговорное устройство. Она знала — внутри было много людей. Около сотни. Она слышала их сквозь стекло и стены: сбивчивое дыхание, сдавленные всхлипы, шёпот молитв, сухое клацанье зубов, попытки молчать. И среди всего этого — музыку. Слишком громкую, слишком весёлую, слишком лёгкую для места, где люди уже ждали смерти. У оцепления спорили. Не все были обычной стражей. Несколько человек двигались иначе: легче, увереннее, с тем особым напряжением тела, которое бывает у бойцов, привыкших не только к оружию, но и к собственной необычности. Один голос требовал разрешить вход, другой, старше и жёстче, отвечал, что внутри слишком много гражданских. Кто-то упомянул местную команду Протектората, кто-то — Стражей, которых приказали держать за второй линией. Ещё один человек, очень злой и очень собранный, говорил о людях Аккорда так, будто их присутствие у периметра было отдельной проблемой, а не помощью. Женщина не знала этих имён, но поняла достаточно: город не был пустым, вокруг здания стояли силы, которые считали себя защитниками, и всё равно никто не входил. Один из людей в странной броне заметил её, когда она уже проходила между двумя машинами. — Эй! Мэм! Стойте! Зона закрыта! Он поднял руку. Потом другую. Во второй был металлический предмет. Короткий. Тяжёлый. Не нож, не арбалет, не жезл. Она не знала его названия, но знала намерение: оружие, созданное убивать на расстоянии. Она остановилась не из страха, а из вежливости. — Там люди, — сказала она. Человек моргнул, явно не сразу поняв, как отвечать. — Что?.. Да, мэм, именно поэтому вам нужно отойти назад. Это зона СКП и Протектората, здесь работает группа реагирования, вы не можете… — Они не выходят. Он осёкся. За его спиной двое других повернули головы. На крыше соседнего здания кто-то с длинным металлическим предметом сместил вес. Женщина услышала спокойный вдох, его задержку и сосредоточенную тишину. Тоже оружие, только длиннее и дальше. — Мэм, — сказал броневой человек уже другим голосом, — вы кто? Она чуть повернула голову в сторону входа в комплекс. Музыка внутри сменилась, но осталась такой же неуместной. — Пока не знаю. Он не успел решить, что ответить. Женщина сочла, что сказала достаточно, и пошла дальше. — Стоять! — рявкнул кто-то сбоку. Несколько оружий поднялись одновременно. Женщина почувствовала направленное на неё намерение: несколько чужих рук уже выбрали её целью. Неприятно. Грубо. Этот мир слишком легко позволял слабым пальцам держать смерть на расстоянии. Но никто не выстрелил. Не потому, что не мог. Потому что она шла без суеты, без вызова, без попытки спрятаться или напасть. В её движении не было ни просьбы, ни паники. Люди умели распознавать силу, даже когда не понимали её формы. Двери “Гранд Атриума” были открыты настежь, и тёплый воздух ударил в лицо запахом крови, пластика, мокрой одежды, перегретого электричества и чего-то сладковато-химического, похожего на медицинский спирт. Внутри было светло, почти празднично. Именно это делало происходящее хуже. Она не видела картины глазами, но её органов чувств хватало и без них. Атриум был заполнен людьми. Они сидели на полу под резким белым светом: кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто смотрел перед собой пустыми глазами. На втором уровне висели тела, и их разместили не как предупреждение, а как часть сцены. В центре, возле старого фонтана, стоял мужчина в длинном чёрном пальто и говорил спокойно, почти непринуждённо, и именно это делало его опаснее крика. Люди, которые наслаждаются властью, часто повышают голос. Этот не повышал. Ему не нужно было доказывать, что его слушают. — …и вот в чём проблема с героями, — говорил он. — Они всё время пытаются убедить вас, что ситуация под контролем. Хотя на самом деле единственное, что сейчас отделяет этот город от бойни — наше хорошее настроение. По толпе прошла волна: кто-то всхлипнул, кто-то зажал рот ребёнку. Мужчина улыбнулся, и имя всплыло из криков снаружи, обрывков чужих разговоров и страха, который слишком часто прикреплялся к нему: Джек Остряк. Женщина не знала его истории и не знала, сколько людей уже произносили это имя перед смертью, но ей хватило его голоса, чтобы понять: много. — Но не переживайте, — продолжил Джек. — Мы здесь не только ради убийств. Сегодняшний вечер посвящён человеческой природе. Это почти образовательное мероприятие. Несколько человек вокруг него рассмеялись, и женщина обратила внимание на остальных. Не глазами. На втором уровне стояла другая женщина, легко касаясь пальцами стеклянных перил. Стекло вокруг неё едва заметно дрожало, будто уже ждало приказа. Птица-Хрусталь. Незваная гостья не знала её имени, но понимала: если эта женщина пожелает, весь зал окажется под ударом. У дальней колонны стояла чёрно-белая фигура, полосатая, почти человеческая по форме и совсем не человеческая по ощущению. Сибирь. В ней было что-то неправильное не из-за цвета кожи или отсутствия одежды, а из-за того, что её тело не давало привычных признаков жизни. Не было слышно ни биения сердца, ни дыхания, а восприятие Ал не находило в ней той опоры, которую находило в других. У эскалатора неподвижно замер Манекен. Пропорции у него были человеческие, но стоял он слишком тихо и двигался без тех мелких поправок, которыми живое тело выдаёт усталость, дыхание и ожидание. Возле перевёрнутого киоска с едой сидела девочка с медицинской сумкой. Это была Ампутация. Её дыхание было лёгким, почти радостным, а на раненого мужчину она смотрела с любопытством ребёнка, которому показали новую игрушку. Женщина с повязкой видела взрослых садистов, безумных магов и солдат, которым слишком долго разрешали всё, но радость ребёнка посреди крови и трупов всё равно была хуже. Из бокового коридора доносилось тяжёлое дыхание огромного существа. Краулер. Даже не видя его, незваная гостья чувствовала тело, которое не просто не боялось вреда, а ждало его. Хотело его. Такое существо нельзя было остановить обычным ранением: всякий удар по нему был бы не точкой, а запятой. У разбитой витрины пахло гарью. Молодая женщина стояла там, опираясь на колонну, почти не двигаясь, и её пальцы беспокойно шевелились, будто ей всё время нужно было чем-то занять руки. Ожог. В ней чувствовалась не только агрессия, но и усталость человека, который давно привык разрушать всё вокруг. И ещё одна — Душечка. Почти обычная на слух. Она сидела у фонтана так, будто происходящее было скучной вечеринкой, и слушала не слова Джека, а страх, стыд, привязанности и слабые места людей. Не так, как незваная гостья. Грязнее. Голоднее. Девятка была не просто группой убийц. Каждый из них по-своему показывал, как далеко человек может уйти от человека. Джек продолжал говорить, увлечённый собственной сценой. Он ещё не заметил женщину среди заложников или сделал вид, что не заметил, но остальные были внимательнее. Птица-Хрусталь первой повернула голову, стекло под её пальцами тихо звякнуло, а Душечка лишь тихо улыбнулась. — Самое забавное в цивилизации то, как мало ужаса нужно, чтобы… — продолжал Джек. — Нет. Голос женщины прозвучал негромко, но в наступившей тишине его услышали все. Джек замолчал: он явно не ожидал, что у кого-то хватит храбрости и наглости его перебить. Незваная гостья подняла голову в сторону фонтана. Она не видела его лица, но чувствовала внимание: лёгкое, острое, почти радостное, как у человека, которому только что стало по-настоящему интересно. — Самое забавное в цивилизации, — спокойно сказала она, — что даже такие, как ты, живут только потому, что остальные продолжают вести себя как люди, а не как звери. В атриуме стало тихо настолько, что слышался гул ламп под потолком. Кто-то из заложников судорожно вдохнул. Птица-Хрусталь тихо рассмеялась наверху. Стекло рядом с её пальцами ответило тонким, неприятным звоном, от которого поморщились люди. Джек несколько секунд смотрел на женщину с повязкой, которая вошла посреди его речи так, будто имела на это полное право. — Ну наконец-то, — произнёс он. — А я уже начал переживать, что в этом городе совсем не осталось людей с характером. Тем забавнее слышать это от незрячей. — Ты согнал безоружных людей в клетку ради речи, — сказала женщина, проигнорировав непрямой вопрос о зрении. — И называешь это характером? — А ты называешь это клеткой? Как грубо. Я бы назвал это «эксперимент». У людей редко появляется шанс узнать, кем они являются на самом деле. Можно сказать, я делаю им одолжение. — Под страхом смерти человек показывает не истину, а предел. Джек слегка наклонил голову. Ему действительно было интересно. — Красиво. Старомодно, но красиво. Ты из какого-нибудь культа? Или просто любишь говорить так, будто знаешь, о чём говоришь? — А ты говоришь так, будто понял людей, потому что научился их ломать. На втором уровне вновь звякнуло стекло. — О, она мне нравится, — сказала Птица-Хрусталь и хмыкнула. — Можно оставим её? — Пока не решил, — ответил Джек. — Но вечер определённо стал веселее. Незваная гостья опустилась на одно колено рядом с пожилым мужчиной у края толпы. Тот прижимал руку к животу и задыхался. Крови было много, но рана не выглядела смертельной. Он умирал скорее от паники, чем от самого повреждения. Движение вызвало мгновенную реакцию. Манекен повернул голову. Сибирь чуть сместилась у колонны, и люди рядом с ней перестали дышать. Ампутация недовольно подняла взгляд. — Эй, я ещё не закончила смотреть. Джек поднял руку. — Пусть. Мне интересно. — Дыши медленнее. Рана не смертельна, — Женщина коснулась плеча раненого. — Они… они убили… — Мужчина смотрел на неё расширенными глазами. — Я знаю. — Вы… вы кейп? Она на мгновение задержалась на незнакомом слове. — Я не знаю, что это значит. Рядом кто-то нервно рассмеялся. — Ну конечно, — пробормотал молодой парень среди заложников. — Просто женщина с мечом и повязкой зашла к Бойне и не знает, что такое кейп. Так не бывает. Несколько человек дёрнулись от его голоса. На втором уровне Птица-Хрусталь лениво провела ногтем по стеклу. Тонкий звук прошёл по залу, и люди сразу стихли. — Ещё один комментарий, мальчик, — сказала она, — и я покажу тебе, сколько крови помещается в человеке на самом деле. Парень побелел и уткнулся взглядом в пол. — Угрожать тем, кто не может ответить, — сказала незваная гостья, поднявшись. — Удобная смелость. Птица-Хрусталь перестала улыбаться: — Слепая, ты даже не понимаешь, где стоишь. — Понимаю достаточно. — Нет, не понимаешь. Стекло второго уровня дрогнуло сразу в нескольких местах. Витрины за спинами заложников тихо запели. Люди замерли, боясь пошевелиться. — Я могу вскрыть этот зал от потолка до пола, — сказала Птица-Хрусталь. — И всё, что от тебя останется — мокрая лента на плитке. Женщина молчала. Правая ладонь медленно легла на рукоять рапиры. Левая по-прежнему удерживала ножны — скорее по привычке, чем по необходимости. Никто не заметил, как клинок покинул ножны. Движение было, но взгляд не успел за ним: между её рукой на рукояти и разрезом на полу будто не осталось промежутка. На каменном полу перед ней открылась узкая тёмная борозда — ровная, чистая, слишком глубокая для случайной царапины и слишком тонкая для удара. Плитка не треснула хаотично. Не лопнула от удара. Она была рассечена чисто, узкой линией, будто кто-то провёл по полу чертёжным инструментом, способным резать камень. Звук пришёл позже: тихий, сухой, запоздалый. Рапира всё ещё была в ножнах. Ладонь всё ещё лежала на рукояти. Для большинства присутствующих в зале движение просто выпало из восприятия. Даже Девятка увидела не удар, а только результат. Манекен замер окончательно. Птица-Хрусталь перестала дышать на полсекунды. Душечка выпрямилась на краю фонтана. Сибирь улыбнулась шире, и несколько заложников рядом с ней тихо заскулили. Краулер в боковом коридоре издал низкий, довольный звук. — О-о, — протянул он. — Вот это уже пахнет дракой. Джек уже не улыбался. Он смотрел на разрез в полу, потом на руку женщины, всё ещё лежащую на рукояти. — Вот как, — сказал он тихо. — Я не угрожала, — сказала она. — Лишь провела черту. Джек оценил это: улыбка вернулась на его лицо. — А она не блефовала, — заметила Душечка. Теперь в её голосе было меньше скуки. — Спасибо, мы заметили, — сухо сказала Птица-Хрусталь. Ампутация вскочила на ноги. — Можно я посмотрю её руку? Нет, серьёзно, Джек, ты видел? То есть не видел, но видел после, да? Это мышцы? Нервы? Время реакции? Может, там не совсем человеческая проводимость? — Позже, — сказал Джек. — Ты всегда так говоришь. — Потому что ты всегда спрашиваешь слишком рано. Краулер двинулся из коридора. Пол под ним скрипнул, несмотря на то что был сделан из плитки. — Мне она нравится. Пусть режет меня. Женщина повернула голову в его сторону. Краулер остановился не из страха. От интереса. — Ещё шаг, — сказала она, — и я отрежу то, что успею. Не для победы. Для проверки. Он рассмеялся — тяжело, мокро, довольно, и от этого не менее жутко. — Да. Точно нравится. — Краулер, — сказал Джек. — Что? — Не сейчас. — Ты скучный. — Я живой именно потому, что умею откладывать удовольствия, — существо фыркнуло, но не двинулось дальше. Джек снова посмотрел на женщину. Теперь его интерес стал другим: не просто театральным, а более холодным и внимательным. — Ты ведёшь себя так, будто совершенно нас не боишься. — Нет. Я считаю вас опасными. — И всё же осталась. — Если в доме пожар, достойный человек не уходит первым. Что-то изменилось в воздухе. Не сильно, но достаточно. Люди начали слушать иначе. Не слова — тон. Спокойствие. Отсутствие просьбы. Надежда, слабая и болезненная, шевельнулась среди заложников и Джек заметил это мгновенно. — Вот оно что, — сказал он. — Теперь понимаю. — Что именно? — Ты не просто странная. Ты заразная. Снаружи прогремел взрыв, стёкла дрогнули, и люди на полу пригнулись, некоторые вскрикнули.. За стенами ожили десятки голосов, металлические коробочки на поясах людей в броне затрещали от немного искажённого голоса, раздающегося из них. Женщина не понимала этих устройств, но понимала панику. Девятка тоже оживилась, но не от страха, а от ожидания. Краулер довольно выдохнул. Ожог подняла голову, и на мгновение в воздухе запахло открытым пламенем. Ампутация прижала сумку к груди, будто боялась, что её снова уведут от интересного занятия, а Джек даже не обернулся. — Полчаса назад они думали только о том, как прожить ещё пять минут, — сказал он. — Потом появилась ты, и часть зала вспомнила, что у неё есть достоинство. Вредная привычка. — Для кого? — Для тех, кто умеет с ней работать. Он повернулся к толпе и выбрал не самого громкого, не самого сильного и не самого заметного. Пальцем Джек указал на охранника, который сидел рядом с раненой женщиной и всё это время пытался быть незаметным. Мужчина вздрогнул так, будто его ударили. — Ты, — сказал Джек. — Встань. Охранник не двинулся. Птица-Хрусталь слегка согнула пальцы, и стекло над головой охранника тонко звякнуло. Мужчина поднялся. Ноги его дрожали, но он всё-таки встал. Женщина с повязкой не повернула к нему головы. Она и так слышала его дыхание, ритм страха, вес тела и попытку не смотреть на раненую рядом. — Вот теперь проверим, — сказал Джек. — Ты говоришь о достоинстве, цене, вмешательстве. Очень красиво. Сделай шаг ко мне — и он умрёт. Сделай шаг к нему — и тоже умрёт. Ничего не делай — и, возможно, он проживёт ещё минуту. Мне любопытно, как быстро твоя скорость превращается в бесполезность, когда выбирать надо не между тобой и мной. В зале стало очень тихо. Охранник смотрел на женщину с повязкой так, будто она уже знала ответ, и это было хуже всего. Она могла достать Джека. Возможно, даже успела бы. Тело уже рассчитало несколько путей, и каждый был быстрее человеческой и не человеческой реакции. Но она не могла гарантировать, что в ту же долю мгновения стекло не ударит по толпе, Ожог не зажжёт выходы, Ампутация не выпустит что-то из своей сумки, Душечка не сорвёт заложников в панику, а белая фигура у колонны не окажется рядом с теми, кого клинок уже не спасёт. Скорость побеждала дуэль, но не спасала зал, поэтому женщина очень медленно убрала руку с рукояти. — Во-о-о-от, — сказал Джек мягко. — Уже лучше. Ты не просто интересная. Ты начинаешь понимать правила комнаты. — Нет, — сказала она. — Теперь я понимаю, что ты боишься потерять сцену. Он усмехнулся. — Возможно. Но сцена пока моя. — Пока. Душечка лениво повела плечом и сказала: — У некоторых уже злость, у некоторых стыд. У одного мальчика желание умереть красиво. Очень банально. А у неё… Она посмотрела на женщину с повязкой внимательнее. — У неё странно. Не пусто. Не спокойно. Болит, но глубже, чем обычно. — Не трогай то, что не понимаешь, — сказала женщина. Душечка улыбнулась. — Ой. А то что? Ладонь женщины не лежала на рукояти, но Душечка всё равно замолчала. Не потому, что испугалась смерти, а потому, что на мгновение поняла: ответ может прийти быстрее, чем она успеет закончить вопрос. Джек заметил и это. — Великолепно, — сказал он. Над головами загудел вертолёт. Кто-то снаружи назвал его этим словом, но для неё оно всё равно ничего не объясняло. Свет скользнул по стеклянному куполу. Из-за дверей донёсся усиленный голос, искажённый устройством: требование, предупреждение, предложение переговоров. Женщина не знала слова “громкоговоритель”. Ей хватило смысла: люди снаружи хотели контроля над тем, чем уже не владели. — СКП всё ещё надеются решить это процедурой, — сказал Джек. — Приказы, переговоры, стрелки на крышах. Как трогательно. — Они боятся. — Конечно. — Не смерти. — А чего же? — Ошибки. Джек усмехнулся. — А ты? Она не ответила сразу. В зале пахло кровью, мокрой одеждой и перегретым пластиком. Неподалёку ребёнок тихо спрашивал мать, когда их отпустят. Женщина не отвечала. Если бой начнётся здесь, первые мгновения будут стоить десятков жизней. Не потому, что незваная гостья не успеет ударить. Потому что невозможно одновременно остановить всех. Женщина знала цену своего клинка, и сейчас эта цена была неприемлемой. — Я боюсь цены, — сказала она. — Цены чего? — Вмешательства. Джек смотрел на неё внимательно. — Ты думаешь, что можешь с нами драться? — Да. — Победить? — Не знаю. Этот ответ понравился Джеку больше бравады. — Честно. — Да. — И всё же ты готова начать бой, исход которого не знаешь, в здании, полном людей? — Нет. Поэтому я торгуюсь. Птица-Хрусталь рассмеялась резко и коротко. — Она серьёзно решила заключить сделку с Девяткой? — Почему нет? — сказал Джек, разводя руками. — Люди постоянно заключают сделки с теми, кого считают чудовищами. Только обычно это называется политикой. — Ты пришёл ради зрелища, — сказала женщина. — Ради разговора и реакции города. Ты уже получил достаточно. — Удивительно быстро ты решила, будто можешь определять, что для меня достаточно. — Я предлагаю лучший вариант. — Лучший для кого? — Для всех, кто хочет выйти отсюда живым. Краулер снова засмеялся. — Я не хочу. — Ты не все, — сказала она. — А жаль. Джек поднял руку, возвращая разговор к себе. — И что именно ты предлагаешь? — Сначала — раненые, дети и те, кто не может идти сам. Они выходят. — Начинаем с малого? — Начинаем с разумного. — А что я получу? — Меньше помех. Птица-Хрусталь фыркнула. — Она торгуется как чиновник. — Нет, — ответил Джек. — Чиновники сначала предлагают чужое. Она осторожнее. Он прошёлся вдоль фонтана, рассматривая людей так, будто впервые оценивал их не как массу, а как отдельные фигуры. — Меньше помех. Практично, но скучно. — Ты не выглядишь человеком, которому интересны раненые и дети. — Иногда они прекрасно работают на публику. — Иногда. Но сейчас ты разговариваешь со мной. Джек остановился. — Самоуверенно. — Точно. Несколько секунд он молчал, затем коротко кивнул одному из своих людей. — Раненые, дети, старики, — лениво сказал Джек. — К боковому выходу. Медленно. Без героизма, криков и попыток бежать в разные стороны. Если кто-нибудь решит превратить мою щедрость в оскорбление, я передумаю. Люди не сразу поняли, что приказ относится к ним. Потом движение всё-таки началось: осторожное, с неверием. Женщина подняла ребёнка с пола, довела его до первого шага и отпустила. Сама она не была ранена и не подходила под условия. Ребёнок обернулся, не желая идти без неё, но мать посмотрела на него так, что он всё же пошёл. Пожилой мужчина помог встать женщине с рассечённой щекой. Охранник попытался поднять раненую рядом с собой, но та плохо держалась на ногах. Женщина с повязкой сделала шаг к ним, и Манекен тут же повернулся. — Стоять, — сказал Джек. Она остановилась. — Не надо портить сделку раньше времени. — Она не дойдёт сама. — Значит, пусть её несут. Охранник подхватил раненую женщину. Ему помог ещё один мужчина. Движение к боковому выходу продолжилось. Никто не говорил громко: люди шли так, будто боялись поверить в возможность спасения слишком рано. Ампутация проводила взглядом одного мальчика и вздохнула. — Жаль. У него была интересная походка. Думаю, что-то с тазом. — Ампутация, — сказал Джек. — Я ничего не делаю. — Именно. Снаружи сразу усилился шум. За дверями закричали люди СКП, затем медики. Девятка не мешала, и это было почти хуже, чем если бы мешала: никто ни внутри, ни снаружи не понимал, это уступка или начало новой игры. Когда последняя группа исчезла за дверью, Джек снова повернулся к женщине. — Ну вот. Первый жест доброй воли. Надеюсь, он сделал мир немного красивее. — Нет. — Даже не попытаешься сказать спасибо? — За то, что ты перестал делать часть того, чего не должен был с самого начала? Он улыбнулся шире. — Прекрасно. Второй ход за тобой. — Уходи из города. В толпе кто-то резко вдохнул, и даже на втором уровне стало тише. — А вот это уже серьёзнее, — сказал Джек. — Зато разумнее. — Для кого? — Для тебя тоже. Снаружи всё больше людей, и чем дольше ты остаёшься, тем выше шанс ошибки. — Ты плохо представляешь, сколько раз мне говорили нечто подобное. — Возможно. Но сейчас я говорю не о страхе перед ними. Она повернула голову в сторону купола. — Если начнётся бой здесь, погибнут заложники. Если бой выйдет на улицы, погибнут прохожие, стражники, герои, твои люди. Ты получишь хаос, но потеряешь разговор. Джек усмехнулся. — А если я хочу хаос? — Тогда бы не продолжал разговор. — Ты ставишь разговор слишком высоко. — Нет. Это ты ставишь его слишком высоко. Снаружи опять раздался усиленный голос. Требование освободить заложников. Предложение переговоров. Слова распались в эхе, но смысл был ясен: люди снаружи хотели вернуть себе ситуацию. — Слышишь? Они тоже хотят торговаться. Но у них скучные предложения. Амнистия, транспорт, возможность поговорить с психологом. Иногда вертолёт, если человек совсем лишён воображения. — А тебе нужно воображение. — Мне нужна история. Он сделал шаг в сторону, будто очерчивая будущую сцену. — Сегодня я пришёл показать городу, что порядок — декорация. Потом появилась ты и начала портить вывод. Если мы просто убьём всех, получится обычная резня. Это неплохо, но слишком обычно. Если уйду потому, что ты попросила, получится капитуляция, а я не люблю капитуляции. А вот если я уйду, забрав с собой слепую женщину с мечом, которая не считает себя кейпом, двигается быстрее взгляда и торгуется с Бойней за чужие жизни… это уже что-то. Ампутация поднялась на носки и просияла. — То есть мы её берём?! Можно я потом… — Потом, — перебил ее Джек. — Ты хочешь заложника, — сказала женщина. — Нет. Заложники у меня уже есть. Ты предлагаешь другое слово. — Какое? — Гарант. — Нет. Он усмехнулся. — Слишком близко к чему-то святому? — Слишком близко к лжи. — Тогда какое слово выберешь ты? — Условие. Джек замер на секунду, затем рассмеялся. — О, мне нравится. Сухо. Почти оскорбительно. Хорошо. Условие. — Все заложники уходят. Твои люди покидают город. Вы никого не убиваете, пока я добровольно иду с вами. Джек несколько секунд молчал, а потом покачал головой. — Какая опасная формулировка. — Да. — Слишком чисто. Мир так не работает. — Тогда сделки нет. Птица-Хрусталь тихо сказала: — Джек, я могу просто снять с неё кожу. Быстро. Она не успеет закрыть всех. Женщина с повязкой повернула к ней голову. — Я не буду закрывать всех. Птица-Хрусталь улыбнулась. — Вот как? — Я начну с тебя. Стекло затихло. Джек медленно поднял руку, останавливая то, что могло случиться между двумя женщинами. — Не сейчас. — Она угрожает мне, — раздражённо сказала Птица-Хрусталь. — Да. И это, признаю, освежает. Краулер заворчал: — Пусть режет. Если она такая быстрая, пусть попробует, — проворчал Краулер, явно устав от этих торгов. — Тебя потом, — сказал Джек. — Ты обещаешь? — Нет. Джек снова повернулся к незваной гостье, игнорируя недовольство Краулера. — Уточним. Все заложники в этом здании выходят. Мы покидаем город без новых убийств. Если герои попытаются нас остановить, условия меняются. — Нет. — Это уже не от меня зависит. — Зависит. Ты можешь приказать своим людям не трогать тех, кто не атакует. — Могу. — Тогда прикажешь. Он наклонил голову. — А если они атакуют? — Тогда они сами выбрали цену. Я не буду на стороне тех, кто сорвал сделку. Джек несколько секунд смотрел на неё, потом медленно улыбнулся. — Вот эта фраза мне нравится. Последняя. — Сделка действует до тех пор, пока я иду с вами добровольно. — И пока ты не пытаешься меня убить. — Пока ты соблюдаешь условия. — Разумно. Неприятно, но разумно. — Тогда у условия должно быть имя. Джек чуть приподнял брови. — А до этого имени у тебя не было? — Имя называют не для любопытства. — А для чего? — Для ответственности. Он улыбнулся, но повторять шутку не стал. — Тогда назови. — Ал Вельсар, — сказала она после небольшой паузы. Она произнесла имя спокойно, и Джек, после кроткой паузы медленно кивнул. Он принял сделку всерьёз и повернувшись к залу и хлопнул в ладоши один раз. Звук вышел сухим и слишком громким. — Дамы и господа, у нас изменение программы. Сегодня вам повезло: человек попытался купить ваши жизни не деньгами, не властью и не слезами, а собой. Постарайтесь не испортить момент беготнёй и истериками. Никто не двинулся: люди не верили. — Это значит, — сказал Джек чуть громче, — что вы можете идти. Движение началось медленно. Один человек поднялся и тут же сел обратно, будто ноги не выдержали. Потом поднялась мать, которая раньше отпустила ребёнка к выходу, и пошла следом, ожидая смерти на каждом шаге. За ней поднялись другие. Кто-то помогал раненым. Кто-то пытался протиснуться вперёд, и Ал повернула голову в его сторону. Этого хватило, чтобы тот остановился и шёл не торопясь. Птица-Хрусталь лениво провела ногтем по перилам. Стекло ответило тонкой песней. Толпа стала тише. Манекен проводил людей лицом без лица. Сибирь стояла у колонны и улыбалась. Ал не видела улыбки, но чувствовала, как люди рядом с ней реагируют на это лицо. В Сибири было что-то хуже обычной угрозы: уверенность, что правила мира здесь не действуют. Краулер недовольно ворчал в коридоре. — Скучно. — Терпи, — сказала Ожог. — Ты сама терпеть не умеешь. — Заткнись. — Дети, — сказал Джек, не оборачиваясь. — Мы на публике. Ампутация фыркнула. — Мы всегда на публике. Поток заложников шёл долго, дольше, чем хотелось бы. Люди выходили через боковые двери, главный вход и сервисный коридор. Снаружи их принимали медики и люди СКП. Некоторые падали на колени сразу за дверями. Некоторые бежали, пока их не ловили. Некоторые оборачивались, будто всё ещё не понимали, почему их отпустили. Ал стояла на прежнем месте, а Джек рядом с ней наслаждался взглядами уходящих. Когда атриум почти опустел, внутри остались тела, кровь, разбитые витрины, музыка и те, кому не нужно было разрешение, чтобы уйти. Снаружи дождь усилился, и Девятка вышла через главный вход. У торгового центра их ждали оцепление СКП, полиция, несколько героев у периметра, люди с оружием на крышах, прожекторы, медики, огромные машины и фургоны новостей. Маленькие стеклянные глаза в руках людей и на плечах у других устройств следили за каждым движением. Ал не знала, что эти глаза передают изображение дальше, и не понимала слов «прямой эфир» и «интернет», но чувствовала: на происходящее смотрят не только те, кто стоит перед ней. Джек, конечно, знал это и радовался. Ал шла рядом с ним: не впереди, не позади, а рядом. Именно это делало сцену невыносимой для людей снаружи. Один из офицеров СКП вышел вперёд. Мужчина средних лет, в броне, с лицом человека, который уже несколько часов удерживает людей от штурма. За его спиной стояли кейпы Бостона: кто-то в тяжёлой броне, кто-то в плаще, кто-то с закрытым лицом и дрожащими от напряжения руками. Один из них сделал шаг вперёд, но офицер резко поднял ладонь. Не сейчас, не при камерах, не перед Девяткой и не пока недавние заложники ещё слишком близко. В нескольких шагах позади кто-то говорил в закрытый канал, слишком быстро и слишком сухо: — Не стрелять. Повторяю, не стрелять. Неизвестная между целями и линией огня. Предварительно Движок высокого уровня, Умник, возможный Властелин-эффект на толпу. Не подтверждено. Стражей держать за второй линией. Людей Аккорда держать на второй линии. Мне не нужен ещё один игрок у входа. Ал не понимала половины слов, но поняла достаточно: её уже пытались объяснить через местные названия. — Мисс! — крикнул офицер. — Отойдите от них! Ал остановилась. Девятка тоже остановилась. Джек выглядел так, будто ему подарили ещё один акт после финала. — Мисс, — повторил офицер осторожнее, — вы не обязаны идти с ними. Мы можем обеспечить защиту. — Нет, — сказала Ал. — Нет? — Вы не можете. На лице мужчины дёрнулся мускул. — Вы не понимаете, с кем имеете дело. — Понимаю достаточно. — Это Бойня номер девять. — Да. — Они убьют вас. — Возможно. — Тогда почему вы стоите рядом с ними? — Потому что действует договор. Офицер несколько секунд просто смотрел на неё. — Каким бы ни был ваш договор, с ними он ничего не значит. — Для них, возможно. Для меня — значит. — Они нарушат его при первой возможности. — Тогда ответственность будет на них. — А до этого момента вы собираетесь стоять между Бойней и СКП? Ал повернула голову к нему. — Если СКП нападёт первым — да. На секунду показалось, что мужчина сорвётся на неё прямо сейчас. Не от страха, а от бессилия: перед ним было что-то, что невозможно встроить в инструкцию. — Это ненормально. — Вероятно. — Вы понимаете, как это выглядит? — Нет, — честно сказала Ал. Офицер замолчал. Договор был заключён, люди вышли, и по его условиям клинок ещё не имел права покинуть ножны. — Тогда объясню, — сказал офицер глухо. — Через несколько минут все увидят, как неизвестная женщина защищает Бойню номер девять от ареста. — Нет, — сказала Ал. — Они увидят людей, которые решили, что рядом с чудовищами слово уже ничего не значит. Джек стоял чуть позади и получал от происходящего почти неприличное удовольствие. Он не вмешивался. Только наблюдал — расслабленно, внимательно, с ленивым восторгом зрителя, которому показали лучшую постановку, чем он сам планировал. Птица-Хрусталь же выглядела менее спокойной. — Это начинает становиться проблемой, — пробормотала она. — Если они полезут, она ведь и правда полезет в драку на нашей стороне. — Да, — сказал Джек. — Именно поэтому это прекрасно. — Ты ненормальный. — Разумеется. Ампутация выглянула из-за плеча Манекена и подняла руку, словно прилежная ученица. — А если они начнут стрелять, это считается нападением? Просто уточняю правила. Ал повернула голову к ней. — Да. — Даже если случайно? — Случайность не имеет намерения. Но люди редко убивают случайно. Джек закрыл глаза на мгновение. — Боже, мне нужен диктофон. Ал не поняла, что именно он хочет сделать, но по его тону решила, что это неважно. Офицер СКП сжал челюсти. — Мисс Вельсар, — сказал он наконец, явно используя имя, которое ему только что передали в ухо, — рано или поздно вам придётся решить, где проходит граница ваших принципов. Ал молчала несколько секунд. Дождь стучал по асфальту, по броне машин, по разбитому стеклу у входа. Вдалеке кто-то кричал фамилию пропавшего. Медики ругались, пытаясь освободить проход. Люди на крышах держали оружие, но не стреляли. — Границы уже есть. Вам просто не нравится, что они мешают удобным решениям. Офицер не нашёл ответа. Джек первым нарушил тишину. — Думаю, на этом наша маленькая пресс-конференция закончена. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь случайно решил стать героем. Это всегда заканчивается бумажной работой. Он сказал это почти лениво, но Девятка пришла в движение сразу. Не строем и не цепью: каждый пошёл так, как было удобно ему. Птица-Хрусталь первой пошла к ближайшему фургону СКП. Она не торопилась и не смотрела на оружие, направленное ей в спину. Вместо этого легко провела пальцами по боковому стеклу. Окна ближайших машин тонко зазвенели, и несколько бойцов у периметра отступили раньше, чем успели это осознать. Манекен оказался у водительской двери почти бесшумно. Оперативник СКП попытался удержать место, но белая механическая фигура подошла слишком близко, и человек сам отступил, уже не сумев сохранить профессиональное лицо. Замок щёлкнул, металл коротко хрустнул, и дверь открылась так легко, будто машина сама решила не спорить. — Не стрелять, — резко сказал кто-то в закрытый канал, но голос всё равно прорвался через динамик одного из фургонов. — Повторяю, не стрелять. Цели смешаны. Неизвестная между линиями огня. Заложники ещё в зоне эвакуации. Ал слышала, как меняется дыхание людей вокруг: на крышах, за машинами, у бетонных блоков. Слишком много пальцев лежало на спусковых крючках. Слишком много людей хотели простого решения: выстрелить и вернуть ситуации хоть какую-то понятную форму. Но никто не выстрелил. — Ключи, — сказала Птица-Хрусталь. Офицер у фургона посмотрел на старшего у кордона. Тот сжал челюсти так, что Ал услышала скрип зубов. — Отдать. Связка полетела на мокрый асфальт перед Птицей-Хрусталь. Она посмотрела на ключи с лёгким оскорблённым интересом, потом стекло в боковом зеркале ближайшей машины лопнуло само собой. Один осколок аккуратно подцепил кольцо и бросил связку ей в ладонь. — Видишь, Джек? — сказала она. — Иногда процедура всё-таки работает. — Процедура прекрасна, когда кому-то больно, — отозвался Джек. Ампутация уже забралась в другой фургон через заднюю дверь и радостно осматривала крепления, ремни и ящики со снаряжением. — О, у них тут всё разложено! Можно будет кого-нибудь привязать, если понадобится. — Не сейчас, — сказал Джек. — Я просто планирую. — Именно поэтому не сейчас. Ожог остановилась у второго фургона и провела ладонью над мокрым капотом. Пар от дождя стал гуще, металл тихо щёлкнул от резкого перепада температуры. Один из кейпов у второй линии сделал шаг вперёд, но его тут же удержали за плечо. Ожог посмотрела на них почти устало, будто ей заранее надоела любая их реакция. Краулер выбрал не салон. Огромная масса поднялась на крышу ближайшего броневика, когти врезались в металл, и машина просела на подвеске с тяжёлым скрежетом. — Эта выдержит? — спросил он. — Если не выдержит, пойдёшь пешком, — сказала Птица-Хрусталь. — Пешком веселее. — Но медленнее. Краулер фыркнул, устроился удобнее, пробивая когтями новые точки опоры, и броневик жалобно качнулся под ним. Несколько людей СКП одновременно сбились с дыхания: они смотрели, как их собственная техника превращается в транспорт для чудовища. Сибирь прошла к головной машине так спокойно, будто оцепления вокруг не существовало. Один из бойцов отступил поздно. Белая женщина даже не задела его, но он всё равно споткнулся, словно тело поняло угрозу раньше разума. Джек подошёл к первому фургону последним и не спешил садиться. Камеры видели всё: Птицу-Хрусталь у двери машины СКП, Манекена за рулём, Ампутацию среди чужих ящиков, Краулера на крыше броневика, Сибирь и Ожог у второго фургона, Душечку у открытой двери. И Ал — не впереди, не позади, а рядом с ними. Именно это делало сцену почти невообразимой. Со стороны периметра снова донёсся голос, сухой и быстрый: — Классификация неизвестной подтверждается визуально: сверхскоростной ближний радиус, холодное оружие. Предварительно: Движок высокого уровня, Умник. Возможное воздействие на толпу. Козырь-компонент не подтверждён. Не стрелять без прямого приказа. Заложники всё ещё в зоне эвакуации. Людей Аккорда держать за кордоном. Протекторат — ждать. Один из кейпов за спиной офицера СКП не выдержал: — Мы не можем просто дать им уехать. — Можем, если альтернатива — бойня на камерах и сотня трупов у выхода, — ответил кто-то старше. — Это уже Бойня. — Именно. Джек повернул голову к спорящим и улыбнулся так, будто ему сказали комплимент. — Вот поэтому я люблю работу с публикой. Всегда найдётся кто-то, кто объяснит ситуацию лучше тебя. Никто не попытался остановить их. Бойня номер девять не прорывалась, не бежала, не исчезала в дыму и огне. Она спокойно забирала машины СКП посреди оцепления, под оружием, прожекторами, камерами и взглядами всего города. Люди вокруг не понимали, имеют ли право начать бой первыми, если женщина с рапирой продолжает считать договор действующим. Ал уже собиралась сесть в фургон, когда офицер снова окликнул её: — Вы собираетесь уехать с ними? Она повернула голову. — Да. — И это всё? — Пока — да. — Вы не можете всерьёз считать, что это нормальная ситуация. — Нет. Но она уже существует. Птица-Хрусталь открыла боковую дверь фургона и посмотрела на Ал с холодным раздражением, плохо скрытым за насмешкой. — Если честно, начинаю подозревать, что вся страна теперь будет ездить за нами колонной и спрашивать её о философии договоров. — Не худший тур, — весело заметил Джек. — Для тебя — возможно. Ампутация хлопнула ладонью по сиденью рядом с собой. — Можно она сядет здесь? Я ничего не буду делать. Только посмотрю. У неё же рука двигалась быстрее, чем глаза! Мне нужно понять, это суставы, нервы, мышцы или что-то вообще не из нормальной биологии. — Ты сядешь дальше, — сказал Джек. — Но… — Дальше. Ампутация надулась, но послушно переползла на другое место, при этом не сводя с Ал взгляда. Манекен уже сидел за рулём. Его руки лежали на управлении слишком правильно, слишком симметрично. Двигатель фургона работал ровно, но рядом с ним всё равно казалось, что машиной управляет робот или инструмент, а не человек. Душечка устроилась у окна, будто выбирала место в туристическом автобусе. — У офицера за спиной сейчас такое чувство, будто он собственноручно отдаёт нам ключи от города. Приятное. Горькое. Очень хрустящее. — Перестань облизываться, — сказала Птица-Хрусталь. — Я не облизываюсь. — Метафорически. Во втором фургоне Ожог поймала ключи, брошенные Птицей-Хрусталь, и села за руль так, будто ей было всё равно. Сибирь бесшумно поднялась на подножку головной машины. Краулер на крыше сдвинулся, устраиваясь удобнее, и броневик снова просел. Ал почти не слушала их. Всё её внимание было на периметре, на сотнях линий намерения, которые так и не становились выстрелами. Офицер СКП стоял совсем близко. Его голос стал тише, но не мягче. — Мисс Вельсар. Они чудовища. Ал положила руку на край двери. На мгновение её лицо повернулось к торговому центру, из которого всё ещё выводили последних выживших. Она не видела их лиц. Не понимала стеклянных глаз вокруг и того, почему люди так боялись того, что эти глаза увидят. Не видела света прожекторов на мокром стекле. Но слышала множество дыханий, вырванных обратно из темноты: плач, злость, недоверие, благодарность, которая ещё не знала, имеет ли право существовать. И страх — теперь уже другой. Не исчезнувший, но изменившийся. Она не победила. Лишь отсрочила проблему. Но порой это было всё, что можно купить. — Да, — сказала Ал. — Тогда почему? Она не сразу ответила. Этот человек хотел услышать объяснение, которое можно записать в отчёт, передать наверх, разобрать на совещании и положить в папку рядом с её новой классификацией. А у неё не было такого ответа. — Потому что я дала слово. — Им? — уточнил офицер. — Себе. Но и им тоже, — сказав это, она села в фургон. Дверь закрылась не сразу. Сначала Ампутация всё-таки попыталась пересесть ближе, Джек молча поднял палец, Птица-Хрусталь закатила глаза, а Манекен включил передачу с такой точностью, будто выполнял хирургический разрез. Потом автоматика двери захлопнулась, отрезав шум дождя, крики СКП и тяжёлое дыхание города. Снаружи кто-то всё ещё повторял в канал: — Не стрелять. Не стрелять. Не стрелять. Фургон тронулся. Краулер на крыше довольно рассмеялся, и от этого смеха металл под ним застонал.