Глава 4: Тайная жизнь мистера Живоглота

Гермиона Грейнджер считала себя человеком рациональным. Она верила в факты, доказательства и научный метод. Она не верила в пророчества, приметы и интуицию — разве что в ту её разновидность, которую можно было объяснить подсознательным анализом данных. Поэтому, когда на семнадцатый день эксперимента её внутренний детектор аномалий начал звенеть, она не отмахнулась. Она начала расследование. Аномалия звалась Живоглотом. Точнее, аномалией было поведение Живоглота по отношению к Драко Малфою. Её кот — её верный, ревнивый, характерный кот, который шипел на Рона три года, а на Малфоя должен был бы шипеть все девяносто дней без перерыва — внезапно переметнулся на сторону врага. И не просто переметнулся. Живоглот теперь спал на свитере Малфоя. Тёрся о его ноги. Встречал его у двери, когда тот возвращался из коротких вылазок в маггловский мир (Гермиона разрешила ему гулять вокруг дома при условии, что он ни с кем не заговаривает о «ядах для фаянса»). А однажды она застала Живоглота на коленях у Драко, в полном блаженстве, пока тот расчёсывал его — её кота! — маггловской расчёской.       — Это неестественно, — пробормотала Гермиона, глядя на эту сцену из коридора. — Живоглот предал меня. Мой кот — двойной агент. Живоглот приоткрыл один глаз, посмотрел на неё и снова закрыл, всем своим видом говоря: «Ты сама привела этого человека в дом, вот и разбирайся со своими чувствами, а у меня тут массаж». Гермиона решила, что должна выяснить правду. План был прост. На следующий день она сделает вид, что уходит на работу, но вместо этого тихо вернётся и понаблюдает за квартирой. В конце концов, она куратор этого эксперимента. Она имеет право знать, что происходит с подопытным в её отсутствие. И если Малфой применяет к её коту какие-то тёмные чары — что ж, браслет немедленно среагирует, а она будет свидетельницей. На самом деле она просто хотела понять, как Малфой этого добился. Живоглот не поддавался ни на какие уговоры. Он был самым упрямым существом в Британии — после неё самой, пожалуй. Что Малфой мог предложить такого, чего не предлагала она? Утром восемнадцатого дня Гермиона демонстративно надела пальто, взяла портфель и громко объявила:       — Я в Министерство. Вернусь к шести. Пожалуйста, не устраивайте пожаров.       — Я уже неделю не устраивал пожаров, Грейнджер, — отозвался Драко с кухни, где он сосредоточенно намазывал масло на тост. — Это прогресс. Можете занести в отчёт.       — Обязательно занесу. Она вышла, хлопнула дверью, спустилась на один пролёт по лестнице — и замерла. Выждав ровно три минуты (стандартное время, за которое человек убеждается, что надзиратель ушёл), она на цыпочках поднялась обратно. Дверь в квартиру была приоткрыта — Малфой, как и следовало ожидать, не счёл нужным запереть её. Магглы, по его мнению, были недостаточно опасны, чтобы тратить силы на замки. Или он просто не умел пользоваться маггловским замком. Второе было вероятнее. Гермиона скользнула внутрь, стараясь не шуметь. В прихожей было тихо. Из кухни доносился голос Драко — он с кем-то разговаривал. Собеседник не отвечал, но это не мешало Малфою вести оживлённую беседу.       — ...и вот я говорю ей: «Грейнджер, ваша яичница — биооружие». А она обижается! Хотя это чистая правда. Я, знаешь ли, ценитель правды. Даже когда она неудобная. Гермиона заглянула в щель между косяком и дверью. Драко сидел за кухонным столом, а напротив него, на стуле, с царственным видом восседал Живоглот. Перед котом стояла мисочка с чем-то, что явно было дороже обычного кошачьего корма — кажется, деликатесный лосось, который Гермиона покупала себе по особым случаям.       — Ты единственное разумное существо в этом доме, — продолжал Драко, нарезая лосось и подкладывая коту. — Хотя ты лысый и похож на сморщенный персик. Не обижайся, это объективное наблюдение. Я тоже, знаешь ли, не идеален. Мой патронус, вероятно, будет хорьком. Или павлином. Или хорьком, притворяющимся павлином. Живоглот издал короткий звук, похожий на согласие.       — Вот именно, — кивнул Драко. — Ты понимаешь. Грейнджер не понимает. Она думает, что я — просто статья в её исследовании. «Объект А», «подопытный номер один». Она записывает всё, что я делаю, в свой блокнот. Я видел. У неё там графики. Графики, представляешь? У неё графики моего настроения. Как будто настроение можно измерить. Пауза. Драко подпёр голову рукой и посмотрел на кота с какой-то странной, почти грустной улыбкой.       — Но она смеётся, — сказал он тише. — Когда я делаю что-то глупое — с тостером, с кассой, с тем дурацким артефактом — она смеётся. И у неё такой смех... Я написал в блоге, что он как колокольчик. Саркастичный колокольчик. Но на самом деле он... тёплый. И она сама тёплая. И в этой квартире теплее, чем в мэноре. В мэноре всегда было холодно, даже летом. А здесь — даже когда она ругается, даже когда заставляет меня читать инструкции к стиральной машине — здесь тепло. Гермиона застыла. Она перестала дышать. Она боялась, что любой звук — скрип половицы, шорох одежды — разрушит этот момент, и она никогда не узнает, что ещё он скажет. Драко почесал Живоглота за ухом. Кот замурлыкал так громко, что было слышно даже в прихожей.       — Я скучаю по дому, — признался Драко. — Не по мэнору. Мэнор — это просто здание. Я скучаю по ощущению дома. Понимаешь? По тому, чтобы тебя ждали. Чтобы не надо было всё время держать лицо. Здесь... — он обвёл рукой кухню, — здесь я могу быть просто... собой. Каким бы странным это ни было. И Грейнджер, хоть она и зануда, и готовит отвратительно, и считает меня социальным экспериментом... Она не смотрит на меня как на Пожирателя. Она смотрит как на человека, который спорит с тостером. И это, знаешь ли, прогресс. Живоглот мяукнул. Один раз. Вопросительно.       — Что? — Драко усмехнулся. — Ты спрашиваешь, нравится ли она мне? Ты, лысый демон, задаёшь слишком личные вопросы. Кот мяукнул снова — настойчивее.       — Ладно, — сдался Драко. — Да. Нравится. Это ужасно неудобно, учитывая, что я её пленник, а она мой тюремщик, и между нами три фута отчётов Министерства и один браслет контроля магии. Но да. Нравится. Только попробуй ей рассказать — и лосося больше не будет. Гермиона прижала руку ко рту. Сердце колотилось где-то в горле. Она собиралась узнать тайну Живоглота, а вместо этого узнала тайну Драко Малфоя. И эта тайна была... о ней.       — И ещё, — добавил Драко, наклоняясь к коту и понижая голос до заговорщицкого шёпота, — если она вдруг решит меня отравить своими гренками, подай знак. Один мяв — яд. Два — можно есть. Живоглот мяукнул дважды. Чётко. По слогам. Драко удовлетворённо кивнул, взял с тарелки кусочек тоста — того самого, с маслом, который он готовил себе на завтрак, — и съел.       — Вот так, — сказал он коту. — Теперь у нас с тобой договор. Ты — мой дегустатор и советник. Буду звать тебя... советник Живоглот. Звучит солидно. Гермиона поняла, что больше не может стоять в прихожей. Её ноги затекли, в груди разливалось что-то тёплое и совершенно ненаучное, а на глаза предательски наворачивалась влага. Она тихо выскользнула за дверь, спустилась на улицу и двадцать минут гуляла вокруг дома, пытаясь привести мысли в порядок. Она думала: «Он разговаривает с моим котом. Он подкупил моего кота лососем. Он попросил моего кота дегустировать еду. Он боится, что я его отравлю. Он сказал, что я тёплая. Он сказал, что я ему нравлюсь». Последняя мысль отдавалась эхом. Гермиона остановилась посреди тротуара, заставляя прохожих обходить её, и уставилась в небо.       — Это выходит за рамки эксперимента, — прошептала она. — Это категорически, абсолютно выходит за рамки эксперимента. Но она уже знала, что эксперимент — по крайней мере, в его первоначальном виде — провалился. Или удался. С какой стороны посмотреть. Вечером она вернулась домой как ни в чём не бывало. Драко сидел на диване с ноутбуком, Живоглот на плече, и что-то печатал. Увидев её, он поднял глаза и произнёс будничным тоном:       — Грейнджер, вы сегодня поздно. Я начал беспокоиться. Не то чтобы это было важно, но браслет зафиксировал бы, если бы на вас напали, и я бы узнал.       — Вы... беспокоились? — Гермиона замерла с пальто в руках.       — Я сказал: не то чтобы это было важно. — Он вернулся к ноутбуку. — Просто констатация факта. Гермиона повесила пальто. Подошла к дивану. Посмотрела на него — высокого, надменного, с идеальной осанкой, с Живоглотом на плече, — и вдруг поняла, что больше не может притворяться.       — Малфой, — сказала она. — Вы умеете готовить что-нибудь кроме тостов? Он поднял глаза. В них мелькнуло удивление.       — Вообще-то да. У Малфоев были лучшие повара Британии, но моя мать считала, что наследник должен понимать кухню хотя бы теоретически. Я могу приготовить ризотто. Без магии.       — Тогда вставайте.       — Зачем?       — Мы будем готовить ужин. Вместе. Я устала есть яичницу, а вы, я подозреваю, устали её критиковать. Сегодня мы приготовим что-то, что не вызовет пожарную бригаду. Драко медленно закрыл ноутбук. Живоглот спрыгнул с его плеча с явным неодобрением — ему нравилось там сидеть.              — Грейнджер, — произнёс Драко, — это звучит как перемирие.       — Это звучит как ужин. Перемирие — это когда вы перестаёте рыться в моих ящиках.       — Я не обещаю, — сказал он, но встал. Кухня была слишком мала для двоих. Это Гермиона поняла почти сразу. Когда Драко встал у плиты, а она попыталась достать кастрюлю из шкафчика, они столкнулись локтями. Потом бёдрами. Потом он потянулся за маслом одновременно с ней, и их пальцы встретились на ручке бутылки.       — Простите, — сказала Гермиона, отдёргивая руку.       — Ничего, — ответил Драко, и его голос был каким-то необычно хриплым. Они начали готовить. Драко взял на себя руководство: он объяснял, как правильно нарезать лук (ровными кубиками, а не «как попало, Грейнджер, уважайте овощ»), как разогревать масло (не до дыма, «дым — это не признак готовности, это признак скорого визита пожарных») и как мешать ризотто (непрерывно, «это медитация, Грейнджер, а не физкультура»). Гермиона, привыкшая командовать, неожиданно для себя подчинялась. Ей нравилось, как он объясняет — серьёзно, увлечённо, с той же дотошностью, с какой она сама разбирала законы. И ей нравилось, как он двигается — экономно, точно, словно кухня была его лабораторией.       — Вы говорите о рисе так, будто он живой, — заметила она.       — Рис — это основа, — ответил Драко, помешивая. — Если испортить основу, всё здание рухнет. Мой отец говорил это о магии, но к кулинарии это применимо ещё больше. Магия прощает ошибки. Рис — нет.       — Ваш отец говорил о рисе? —       Мой отец не говорил о рисе. Мой отец вообще не говорил о еде, кроме как о способе продемонстрировать статус. Но кухня — единственное место в мэноре, где я мог спрятаться от его ожиданий. — Он помолчал. — Повара меня любили. Я был единственным Малфоем, который не считал их мебелью. Гермиона слушала и резала лук. Глаза щипало — то ли от лука, то ли от чего-то ещё. Драко говорил о себе так редко, что каждое такое признание было как жемчужина, вытащенная из закрытой раковины. Через час ризотто было готово. Они сидели за столом, друг напротив друга, и ели. Живоглот, устроившийся на подоконнике, благосклонно наблюдал.       — Это вкусно, — сказала Гермиона. — Действительно вкусно. Вы не преувеличивали.       — Я никогда не преувеличиваю, когда речь идёт о еде, — ответил Драко, но кончики его ушей покраснели.       — Я не знала, что вы умеете.       — Вы не спрашивали.       — Я спрашиваю сейчас. Чему ещё вы научились в мэноре, пока прятались от отца? Драко отложил вилку. Посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом — тем самым, которым он смотрел на тостер в первый день: «опасно, но интересно».       — Я научился заваривать чай, — сказал он. — По-настоящему. Не как в Министерстве, где кидают пакетик в кипяток и называют это церемонией. Я научился складывать полотенца лебедями. Я научился слушать — потому что когда ты прячешься от отца, ты слышишь всё, что происходит в доме. И я научился ждать. Терпение — это тоже навык, Грейнджер. Особенно для Малфоя.       — А чему вы хотите научиться здесь? Он улыбнулся — кривовато, но искренне.       — Здесь я хочу научиться не прятаться. Гермиона не нашлась что ответить. Она просто протянула руку через стол и накрыла его пальцы своими. Драко вздрогнул, но не отдёрнул руку. Они сидели так — посреди маленькой маггловской кухни, над тарелками с остывающим ризотто, под пристальным взглядом лысого кота, — и это было самым честным моментом за все восемнадцать дней. Позже, когда Драко ушёл в душ, а Гермиона убирала со стола, она заглянула в его ежедневник. Он лежал открытым на столе — то ли случайно, то ли намеренно. Запись за сегодня гласила:

«День 18.

Грейнджер предложила готовить вместе. Я учил её резать лук. Она слушала. По-настоящему слушала, не для отчёта. У неё глаза карие, а в них — золотые искры. Никогда не замечал раньше. Ризотто удалось. Я рассказал ей про кухню в мэноре. Сам не знаю зачем. Она взяла меня за руку. Моя рука всё ещё тёплая. Кот дегустировал остатки. Два мява. Значит, не отравлено». Гермиона закрыла ежедневник и прижала его к груди. Научный подход требовал анализа. Эмоциональный подход требовал немедленно что-то сделать — обнять его, или ударить, или заплакать, или всё сразу. Она не сделала ничего. Она просто поставила ежедневник на место и пошла заваривать чай. Но этим вечером, ложась спать, она добавила в свой собственный исследовательский журнал — тот самый, с графиками настроения подопытного, — короткую приписку: «Объект А демонстрирует признаки устойчивой социализации. Возможно, куратор тоже демонстрирует признаки устойчивой социализации. Требуется пересмотр методологии. И, вероятно, пересмотр всего остального». Живоглот, спавший в ногах кровати, тихо мурлыкнул во сне. Ему, в отличие от хозяйки, пересмотр был не нужен. Он всё понял ещё в первый день.