Улыбающаяся Рона

Мир за стенами рыбацкой хижины с наступлением ночи превратился в набросок углём: чёрные скалы, серое море, белый снег. Ветер с моря нёс соль и ледяную морось. Рона сидела у огня, зашивая дыру на плаще сына. Четыре года прошло с тех пор, как муж не вернулся с рыбалки, а она всё ещё прислушивалась к шагам за дверью. Дети спали на одной лежанке под старой овечьей шкурой: Кеарн, шестилетний, спал тихо, а маленькая Мойра прижималась к брату и хрипела во сне. В дверь постучали коротко, вежливо и совершенно неожиданно. Гостей Рона не ждала, да и какой гость приходит в ночи? Она взяла нож мужа — старый, с рукоятью из китовой кости — и подошла к двери. — Кто там? — Сосед, — ответил улыбающийся низкий голос. — Шёл мимо, увидел огонь. Не прогонишь по старому закону? Рона знала этот закон. Ещё бабка говорила: если стучит незнакомец и просит по древнему обычаю — открывай. Добрые Соседи помнят тех, кто отказал, а обиды помнят столько, сколько шумит море. Она отодвинула засов. На пороге стоял молодой мужчина. Высокий, в тёмно-зелёном плаще, с серебряной брошью в виде птицы. Лицо у него было светлым, а длинные волосы лежали на плечах четырьмя толстыми косами, украшенными кольцами. — Мир твоему дому, Рона, дочь Мораг, — сказал он мягко. — Можно войти? Она не называла своего имени. — Если пообещаешь не чинить зла. Мужчина улыбнулся легко и слегка обиженно. — Клянусь кровью моря. Рона отступила. Он вошёл, стряхнул с плаща капли, и сразу стало теплее. В просоленной, пропахшей сушёной рыбой и водорослями хижине внезапно повеяло сладким летним духом, как когда скошенная трава сушится под солнцем, жужжат над клевером пчёлы и распускаются цветы боярышника. — Меня зовут… ну, зови Соседом, — сказал он и сел у очага, будто был здесь сто раз. — Дети спят? Хорошо. Не будем их будить. Мойре хуже сегодня? Бедный зайчонок… Он говорил так, будто давно знал её жизнь: про мужа, про то, как она хоронила его без тела, про то, как прошлой зимой едва не потеряла Мойру от лихорадки, а теперь болезнь вернулась… Рона поставила перед ним миску с остатками ячменной каши и кружку травяного отвара, подслащённого мёдом. Он ел медленно, улыбаясь каждому куску, будто это было самое вкусное, что он пробовал за сотни лет. — Зима будет тяжёлой, — сказал он, когда доел. — Очень тяжёлой. Дети вырастут худыми. Ты — ещё худее. А потом… потом кто-то из вас не проснётся. Рона сжала нож под столом. — Что тебе нужно? Сосед посмотрел на неё светлыми глазами и слегка пожал плечами, протянув ноги к огню. — Помочь хочу. От скорби твоей мои чайки болеют, сил нет смотреть на их страдания. Я могу сделать так, чтобы твои дети никогда не голодали. Чтобы у тебя всегда было молоко в кувшине и мясо в котле. — Ты убьёшь их? Сосед резко повернулся. — Убить? Зайчонка Мойру? Или мальчишку, от смеха которого блестит море? Ты с ума сошла, женщина? Неужели считаешь меня чудовищем, детоубийцей? Роне стало стыдно: таким горьким был его тихий голос. — Я знаю старые законы. Соседи никогда не помогают просто так. Какова будет цена? Он вздохнул — ох уж эти недоверчивые смертные, читалось в этом вздохе, — и снова посмотрел на неё. — Совсем маленькая. Одна улыбка каждый вечер. Когда я приду — ты улыбнёшься мне. Просто улыбнёшься. И всё. Рона молчала долго. Торф и плавунец потрескивали в пламени. — Просто улыбка?.. — Да. Я буду приходить каждый вечер. Если перестанешь улыбаться, я уйду. И больше никогда не вернусь. Она подумала о Кеарне, который уже не просил добавки к каше, хмурый и взрослый в свои смешные шесть лет. О себе, просыпающейся оттого, что плачет во сне. Мяса в их котле не было с начала осени. Дыхание малютки Мойры во сне остановилось, и Рона вскинулась, — а потом её дочь зашлась хриплым, сухим, захлёбывающимся кашлем. Рона разжала пальцы на костяной рукояти ножа. — Хорошо, — сказала она тихо. — Я согласна. Сосед кивнул, будто они договорились о цене на ячмень. — Тогда начнём завтра вечером. Он встал, поклонился и ушёл в ночь. Дверь закрылась сама. На следующий вечер он пришёл снова. Рона через силу улыбнулась. Лицо за годы отвыкло от этого. Сосед принёс с собой корзинку свежих ягод и горшочек тёмного мёда. Дети ели и смеялись, не задумываясь, откуда в середине зимы на столе появилась земляника. Каждый вечер он стучал три раза. Каждый вечер Рона открывала и улыбалась. Сначала это было сложно. Потом улыбка сама расцветала на её лице, когда Сосед проходил в дом, обнимал детей и полночи проводил, играя с ними. Через неделю она заметила, что не может не улыбаться. Даже когда сосед, старый китобой Тирнан, пришёл сказать, что его жена родила близнецов, а один из них умер, Рона улыбнулась. Улыбка вышла сама, как будто кто-то дёрнул за ниточки. — Как славно, — пропела она. — Как вы назвали ребёночка? Ну, живого, конечно. Тирнан растерянно глянул на неё и скоро ушёл. Ему было недосуг думать о сумасшедшей Роне — жена слаба после родов и плачет не переставая, младенец кричит, сети надо плести. Через месяц дети не боялись холода. В котле всегда было мясо. Кеарн снова начал смеяться, бегать, его щёки округлились. Мойра перестала кашлять. Сосед приходил, садился у огня, рассказывал истории про старые холмы, про то, как раньше люди не боялись зимы, потому что знали, к кому обратиться. А Рона улыбалась. Она больше не могла плакать. Даже усталость от тяжёлого домашнего труда стала какой-то мягкой, далёкой. Однажды ночью она проснулась и поняла, что не помнит, как звали мужа. Она встала, подошла к очагу и стала ждать. Когда Сосед пришёл, она улыбнулась — широко и радостно. — Сегодня я заберу детей, — сказал он ласково, поцеловав её в лоб. — Там, где я живу, всегда лето. Они будут играть, смеяться, никогда не узнают голода. А ты… ты будешь улыбаться здесь. Каждому, кто придёт. Чтобы все видели, какая ты счастливая. — Хорошо, — сказала Рона. Сосед взял Кеарна на руки. Мальчик зевнул ему в плечо. Мойра обняла его за шею своими детскими ручками. У двери Сосед обернулся. — Ты выполнила уговор. Спасибо. Он ушёл. Наутро пришёл Тирнан. Рона открыла. Улыбнулась. — Доброе утро, Тирнан. Заходи, я как раз поставила кашу. Тирнан вошёл и огляделся. Он схватил её за локоть. — Рона… где дети? Она улыбнулась шире. Глаза у женщины были пустые и мокрые. — Они ушли. Туда, где всегда тепло. Я так счастлива. Тирнан попятился. Улыбка Роны была широкой, даже когда она повернулась к котлу, мешая густую мясную кашу, и всхлипывала, сама не зная почему. Тирнан выбежал из дома. Вечером пришёл ещё один сосед. Потом ещё. Все уходили с одним и тем же чувством: Рона улыбалась, когда спрашивали про её детей, и отвечала одно и то же: она счастлива, дети в тепле, у неё всё хорошо, хотят ли они поесть мясной каши, а может, выпить медового чая? Она только сварила. Когда снег сошёл, люди перестали к ней ходить и не хотели больше с ней здороваться. Кто-то говорил, что её малышей забрало море. Другие говорили, что их увели в Летнюю Страну, далеко от холодных ветров и голода, и живут теперь они под холмом вместе с Волшебным Народом и поют их волшебные песни. А иные считали, что Рона сошла с ума и сама убила их. Они оставляли у её порога хлеб и молоко — просто так, на всякий случай, — и Рона улыбалась, и улыбалась, и улыбалась. Она состарилась и умерла в своей постели, и, когда её хоронили, прикрыли лицо шерстяной тканью, потому что никто не мог смотреть на счастливую беззубую улыбку на устах мертвеца.