Часть 14

Глава 14. До полуночи До полуночи оставалось слишком много времени. И слишком мало. Ирэн сидела за письменным столом в своей комнате и смотрела на пергамент, где первая строка уже высохла, стала тёмной и почти окончательной: Я не обязана завершать чужую историю так, как они её начали. Хорошая фраза. Правильная. Красивая даже, если не думать о том, что за ней не было никакого понятного плана. Ирэн провела пальцами по краю пергамента. Чернила не размазались. Значит, хотя бы письмо знало, что делает. В отличие от неё. На столе рядом лежали первое письмо Абраксаса и строки Астерии, проявившиеся после памяти крови. Два документа, два голоса, две разные попытки пережить самих себя. Абраксас хотел, чтобы его желание стало законом. Астерия — чтобы её боль не стала приказом. А Ирэн сидела между ними, последняя наследница с древним артефактом в крови, и пыталась придумать, как отказать мёртвому мужчине, не превратив при этом двух живых в приговор. Она закрыла глаза. Перед ней снова возникла Астерия в маленькой тёмной комнате. Не легендарная, не величественная, не женщина с портрета, которая говорит загадками через стекло и шкатулки. Больная, бледная, умирающая. И всё равно достаточно свободная, чтобы сказать: “Не живи моей войной.” Ирэн ненавидела, как сильно это усложняло всё. Если бы Астерия оставила ей месть, было бы проще. Разрушить договор. Захлопнуть Сердце. Выйти из мэнора, хлопнув дверью так, чтобы портреты осыпались от ужаса. Сказать Малфоям: “Ваш второй шанс истёк вместе с терпением всех женщин моего рода.” И часть её хотела именно этого. Очень. Но Сердце Астерии не просило мести. Оно спрашивало, что она сделает с правом. И это был худший вопрос из всех возможных. Ирэн взяла перо и написала вторую строку: Сердце Астерии не принадлежит Малфоям. Остановилась. Потом добавила: Но и я не принадлежу боли Астерии. Знак на запястье вспыхнул мягким золотом. Не болью. Одобрением — или чем-то похожим. Ирэн посмотрела на него. — Не радуйся раньше времени, — сказала она тихо. — Я всё ещё не знаю, что делаю. Зеркало у камина не ответило. Очень мудро с его стороны. В дверь постучали. Ирэн не сразу подняла голову. Стук был не драконий. Драко стучал коротко, сдержанно, будто заранее готовился отойти, если она не ответит. Этот стук был другим — спокойным, ровным. Почти вежливым. Люциус. Ирэн положила перо. — Войдите. Дверь открылась. Люциус вошёл без трости. Именно это Ирэн заметила первым. Не сюртук, не идеально убранные волосы, не выражение лица, которое пыталось казаться привычно невозмутимым. Отсутствие трости. Без неё он выглядел не слабее, нет, но менее завершённым. Как человек, который специально оставил при себе меньше символов власти, чем обычно. Это было слишком заметно, чтобы быть случайностью. — Вы без трости, — сказала Ирэн. Люциус остановился у двери. — Да. — Это жест? — Возможно. — В вашем исполнении всё “возможно” является жестом. Он почти улыбнулся. — Сегодня я пытаюсь уменьшить количество вещей, за которые могу спрятаться. Ирэн молчала. Фраза была слишком честной для простого визита. Люциус посмотрел на пергамент на столе, но не подошёл ближе. — Я помешал? — Нет. — Вы пишете своё решение. — Пытаюсь. — Могу уйти. Она посмотрела на него внимательнее. Он действительно мог. И это снова было опасно. — Останьтесь, — сказала Ирэн. — Но не читайте. Люциус склонил голову. — Разумеется. Он подошёл к креслу у камина, сел, но не расслабился. Ирэн заметила, что без трости его руки впервые казались ему лишними. Обычно одна лежала на рукояти, как на привычной точке контроля. Теперь пальцы просто сцепились между собой. — Вы пришли сказать, что готовы? — спросила она. Люциус посмотрел в сторону окна. За стеклом темнело. До полуночи ещё несколько часов. — Нет. Ирэн медленно отложила перо. — Тогда зачем? Он не ответил сразу. Ирэн уже почти привыкла к его паузам. Раньше они раздражали её, казались частью игры. Теперь она начинала различать, где пауза — манипуляция, а где человек действительно ищет форму для правды, которую не хочется произносить. Эта была второй. — Я пришёл сказать, что не уверен, смогу ли быть готовым, — произнёс Люциус. Ирэн смотрела на него. — Тогда почему вы здесь, а не в библиотеке с очередной книгой про способы всё контролировать? Его губы дрогнули. — Потому что впервые книга не поможет. — Неприятное открытие? — Унизительное. Она почти улыбнулась. Потом спросила тише: — Вы всё ещё хотите Сердце? — Да. Ответ был тем же. Быстрым. Без украшения. Ирэн не знала, что чувствует от этого. Злость? Уважение? Усталость? Всё сразу? — И вы всё ещё понимаете, что если войдёте в зал с этим желанием, Абраксас попробует использовать вас. — Да. — Тогда почему не уйти? Люциус повернул голову к ней. — Из мэнора? — Из ритуала. Из этой истории. Из всего. — Потому что уход тоже может быть формой трусости. — А может быть формой уважения. — В моём случае, — сказал он медленно, — я боюсь, что это будет первое. Ирэн не ответила. Люциус встал и подошёл к окну. Встал так, чтобы не смотреть на её пергамент, и это было почти демонстративно аккуратно. — Абраксас хотел Сердце, потому что видел в нём власть над другими. Я говорю себе, что хочу его иначе. Чтобы исправить. Освободить. Разорвать старые цепи. И, возможно, это правда. — Но не вся. — Да. Он повернулся. — Не вся. Золотая линия на запястье Ирэн стала теплее. Она не стала прятать руку. Люциус заметил и всё равно продолжил: — Есть часть меня, которая хочет, чтобы Малфои наконец получили нечто абсолютное. Не ради господства над миром, как мог бы вообразить мой отец, и не ради мести. Ради доказательства, что все потери, все падения, весь позор, вся кровь, вся история — не свелись к пустоте. Ирэн впервые услышала это так ясно. Не “хочу власть”. А “хочу, чтобы всё это не было зря”. От этого желание Люциуса не стало безопасным. Но стало человеческим. — Вы хотите оправдать род, — сказала она. — Возможно. — А если его нельзя оправдать? Люциус посмотрел ей прямо в глаза. — Тогда нужно научиться жить без оправдания. Ответ был почти мгновенным. Словно он уже пришёл к нему раньше, но боялся произнести. Ирэн почувствовала, как что-то в комнате сдвинулось. — Это и есть отказ, — сказала она. Люциус усмехнулся еле заметно. — Вы щедры. — Нет. Я точна. — Ещё не отказ. Но, возможно, его начало. Он снова посмотрел на её запястье. — Золотая линия реагирует. — Да. — Больно? — Нет. — Тогда не буду просить показать. Ирэн посмотрела на него почти с раздражением. — Вы понимаете, насколько невыносимо ведёте себя, когда хорошо соблюдаете границы? Люциус молчал секунду. Потом почти улыбнулся. — Предполагаю. — Это не комплимент. — Я и не принял его как безопасный. Она усмехнулась. Впервые за день стало чуть легче. Но только на секунду. Потому что Люциус подошёл к столу — не к пергаменту, а к ней. Остановился на расстоянии вытянутой руки. — Я должен попросить вас об одном. Ирэн сразу насторожилась. — Слушаю. — Если в зале клятв я начну говорить словами Абраксаса, не пытайтесь спасти меня мягко. Она медленно подняла глаза. Люциус смотрел спокойно. Слишком спокойно для просьбы такого рода. — Что значит “не мягко”? — Отвергните. Прямо. Жестоко, если потребуется. Сердце слушает вашу волю. Не моё сожаление. Ирэн почувствовала холод. — Вы просите меня ударить по вам Сердцем? — Если я стану угрозой — да. — Люциус. Его имя сорвалось без “мистер”, без защиты. Он услышал. И она тоже. Золотая линия вспыхнула. Люциус не отвёл взгляда. — Не делайте меня лучше, чем я есть, Ирэн. — А вы не делайте себя хуже, чтобы заранее снять ответственность. Он замер. Фраза попала. Она видела это. — Вы очень быстро учитесь ранить, — сказал он тихо. — У меня хорошие учителя. На этот раз он не улыбнулся. Ирэн поднялась. Расстояние между ними стало меньше, но всё ещё не опасным. Или уже опасным — просто не из-за магии. — Я не буду вас спасать вместо вас, — сказала она. — Но и заранее хоронить не буду. Если вы в зале начнёте говорить чужим голосом, я назову его чужим. Если своим — отвечать будете сами. Люциус долго смотрел на неё. Потом склонил голову. — Справедливо. — Ненавижу это слово. — Почему? — Потому что обычно после него всем становится больно. — Возможно, сегодня это неизбежно. Ирэн хотела ответить, но в коридоре послышались шаги. Быстрые. Резкие. Драко. Люциус отступил первым. Не потому что испугался. Потому что понял, как это будет выглядеть. Дверь открылась после короткого стука, не дожидаясь ответа до конца. Драко вошёл и замер. Взгляд мгновенно скользнул от Ирэн к Люциусу, к расстоянию между ними, к отсутствию трости, к золотому свечению на её запястье. Лицо стало пустым. Почти. — Я помешал, — сказал он. Не вопросом. Ирэн закрыла глаза на секунду. Только не это. Не сейчас. — Нет, — сказала она. Драко посмотрел на Люциуса. — Ты без трости. Люциус не двинулся. — Наблюдательно. — Зачем ты здесь? — Говорил с Ирэн. Белая линия на запястье Ирэн вспыхнула так резко, что она поморщилась. Драко заметил боль. Вся ревность исчезла с его лица мгновенно. — Ирэн? — Всё нормально. — Нет. Он сделал шаг к ней, но остановился, увидев золотую линию. Вот он, договор. Он не создавал ревность с нуля. Только подталкивал то, что уже было. Брал живое чувство, добавлял боли и смотрел, кто первым сорвётся. Ирэн выпрямилась. — Драко, посмотрите на меня. Он посмотрел. — Это договор давит. Не вы. — Я всё равно чувствую. — Я знаю. — Я увидел вас с ним, и первая мысль была не благородной. — И? Он сжал пальцы. — И я ненавижу это. Люциус тихо сказал: — Это не делает тебя Абраксасом. Драко резко повернулся к нему. — Не тебе решать. — Нет. Но я могу сказать правду. Драко хотел ответить. Не ответил. Ирэн почувствовала, что что-то опасное зависло между ними — не просто ревность, а многолетняя боль, в которую договор с удовольствием вонзил бы зубы, если дать ему шанс. Она подошла к Драко сама. Очень медленно. Белая линия стала горячей, но уже не резала. — Вы пришли зачем? — спросила она. Он моргнул, будто вопрос вернул его в комнату. — Астерия. Ирэн замерла. — Что? — Портрет. Он… она проснулась. В галерее. Сказала, что хочет говорить с вами до полуночи. Люциус сразу изменился в лице. — Что именно сказала? Драко посмотрел на Ирэн. — “Пусть наследница придёт одна. Но пусть Малфои стоят достаточно близко, чтобы услышать, что потеряют.” Тишина. Ирэн медленно выдохнула. — Конечно. Люциус взял трость, которую оставил у двери. — Идём. Ирэн повернулась к нему. — Она сказала — одна. — И достаточно близко, чтобы услышать, — ответил он. Драко уже стоял у двери. Ревность не исчезла полностью. Ирэн чувствовала её — не как претензию, а как рану, которую он сдерживал обеими руками. Но сейчас поверх неё легло другое: тревога. Дело. Астерия. Она взяла свой пергамент, сложила его и спрятала во внутренний карман. — Тогда идём. Галерея портретов была освещена только одной лампой. Все остальные картины молчали. Даже маленький портрет-мальчик, который обычно появлялся в самых неподходящих местах, отсутствовал. Пространство перед портретом Астерии было пустым, как сцена. Ирэн остановилась у входа. Драко и Люциус остались за аркой. Достаточно близко, чтобы слышать. Достаточно далеко, чтобы выполнить условие. Портрет Астерии светился. Лицо на нём всё ещё было повреждено, но теперь сквозь стёртые участки проступали черты — не полностью, скорее намёком. Будто память крови вернула картине часть женщины, которую Абраксас пытался стереть. — Ты видела, — сказала Астерия. Ирэн подошла ближе. — Да. — Тогда ты знаешь: я не просила мести. — Знаю. — И всё же она будет казаться легче. Ирэн горько усмехнулась. — Вы недооцениваете, насколько. Портрет смотрел на неё долго. — Они слышат? — Да. — Хорошо. За спиной Ирэн в арке было тихо. Астерия подняла нарисованную руку со звездой. — Сердце не откроется любви. Любовь слишком часто путают с голодом, страхом, одиночеством и властью. Оно не откроется раскаянию. Раскаяние может быть красивым, но бесполезным, если человек всё ещё держится за право. Оно откроется только там, где власть сама откажется от себя. Ирэн слушала. Каждое слово ложилось тяжело, как камень в фундамент. — Финальное решение, — продолжила Астерия, — потребует трёх отказов. — Трёх? — Наследник должен отказаться от права владеть тобой через желание. Белая линия на запястье Ирэн вспыхнула. За спиной Драко тихо вдохнул. — Глава рода должен отказаться от права владеть Сердцем через кровь. Золотая линия стала глубже. Люциус не издал ни звука. — А ты, — сказала Астерия, — должна отказаться от права судить их из моей боли. Ирэн замерла. Вот оно. Вот удар. Она ожидала, что речь будет о Малфоях. О Драко. О Люциусе. О власти, Сердце, родовых договорах. Не о ней. — Я должна отказаться от вашей боли? — спросила Ирэн. — Если она станет твоей властью. — Вы оставили меня судить их. — Да. Но судья, который мстит, уже не судья. Слова были спокойными. От этого больнее. Ирэн почувствовала, как в груди поднимается сопротивление. Несправедливо. Невыносимо несправедливо. Астерия умерла. Абраксас искалечил её жизнь, её портрет, её род, её потомков. Малфои поколениями жили в доме, где её имя стирали со стен. Почему теперь именно Ирэн должна была быть выше этого? Почему ей досталась не только чужая война, но и обязанность не ожесточиться? — Это слишком много, — сказала она. Астерия ответила не сразу. Когда заговорила, голос стал мягче: — Да. Ирэн подняла глаза. Она ожидала чего угодно, но не согласия. — Это слишком много, — повторила Астерия. — Поэтому ты имеешь право отказаться. За аркой кто-то едва шевельнулся. Драко. Ирэн не обернулась. — Что будет, если я откажусь? — Сердце закроется. Договор сгорит. Малфои потеряют всякий доступ к моей магии, а ты уйдёшь свободной. — Звучит неплохо. — Да. — Но? — Но старые цепи останутся на тех, кто не выбирал их сам. Не все Малфои — Абраксас. Не все клятвы заключали те, кто теперь несёт их последствия. Ирэн закрыла глаза. Драко. Люциус. Скорпиус, если он появится когда-нибудь в этой истории после всего. Будущие. Прошлые. Те, кто родился внутри фамилии и получил её как замок на двери. — Вы хотите, чтобы я их освободила, — сказала она. — Нет. Я хочу, чтобы ты решила, хочешь ли. Ирэн открыла глаза. Астерия смотрела на неё через повреждённую краску. — Я отдала тебе не долг, — сказала она. — Право. Это тяжелее. Ирэн невольно рассмеялась — коротко, без радости. — Вы все очень любите тяжелые подарки. — Я была умирающей женщиной с ограниченными возможностями выбора. — Ладно. Это аргумент. На портрете Астерия почти улыбнулась. Почти. Потом её взгляд стал серьёзнее. — Полночь покажет не чувства. Она покажет власть. Не слушай тех, кто будет говорить красивее. Смотри, кто отпустит то, что может получить. Ирэн кивнула. — А если никто? — Тогда уходи. Просто. Без трагедии. И в этом было столько уважения, что Ирэн вдруг почувствовала, как в глазах снова щиплет. — Вы бы ушли? — спросила она. Астерия молчала долго. Очень долго. Потом сказала: — Тогда — нет. Сейчас, зная цену, — да. За аркой было совсем тихо. Ирэн услышала этот ответ всем телом. Не повторять Астерию. Не жить её войной. Не делать красивую жертву только потому, что женщины до неё уже заплатили слишком много. — Спасибо, — сказала Ирэн. — Не благодари память. Используй её. Портрет начал тускнеть. — Астерия. — Да? — Вы простили Абраксаса? Портрет застыл. Вопрос повис в галерее так тяжело, что даже воздух стал холоднее. Астерия ответила: — Нет. Ирэн почему-то почувствовала облегчение. — Но я перестала принадлежать тому, что он сделал. Золотая звезда на портрете погасла. Галерея снова стала обычной. Ирэн долго стояла перед картиной. Потом повернулась. Драко и Люциус были у арки. Оба слышали всё. Драко смотрел на неё так, будто хотел подойти, но понимал, что этот момент не для прикосновений. Люциус был бледен. Очень. — Три отказа, — сказал Драко. Ирэн кивнула. — Три. Люциус произнёс: — Наследник. Глава. Наследница. — Да. Он опустил взгляд. — Она права. Ирэн посмотрела на него. — В чём? — Отказаться от Сердца будет недостаточно. Я должен отказаться от права считать, что Малфои заслуживают освобождения только потому, что устали от своих цепей. Драко медленно повернулся к нему. — Это уже звучит как готовность. Люциус усмехнулся. — Не торопись. Но в его голосе не было прежней защиты. Ирэн посмотрела на них обоих. До полуночи оставалось несколько часов. И впервые за всё время она поняла, чего ждёт. Не ответа Сердца. Их выбора. Они разошлись после галереи без обсуждения. Не потому что говорить было не о чем. Наоборот — тем стало слишком много. Но некоторые слова не нужно произносить сразу. Им надо дать время дойти до места, где они причиняют настоящую боль. Драко ушёл в сад. Люциус — в библиотеку. Ирэн вернулась к себе. На столе её ждал пергамент. Она села и перечитала уже написанное. Я не обязана завершать чужую историю так, как они её начали. Сердце Астерии не принадлежит Малфоям. Но и я не принадлежу боли Астерии. Теперь она знала, что должно быть дальше. Она взяла перо. Я не прощаю Абраксаса. Рука дрогнула. Она продолжила: И не обязана прощать. Знак на запястье стал тёплым. Но я отказываюсь делать его преступление центром своей воли. Чернила легли ровно. Ирэн долго смотрела на эту строку. Потом написала последнюю: Если Малфои получат второй шанс, это будет не потому, что они имеют право. А потому, что я решила: право больше никому не принадлежит. Сердце Астерии вспыхнуло. На этот раз не на запястье. В груди. Ирэн зажмурилась. Перед глазами на секунду возник зал клятв. Алтарь. Три линии. Белая. Золотая. Красная. И ещё одна — тонкая золотая, идущая не к Малфоям. К ней самой. К её руке. К пергаменту. К решению, которое наконец стало её собственным. Когда свет погас, на столе рядом с её текстом лежал новый предмет. Осколок кольца. Золотая звезда. Та самая, которую Астерия сломала в последний день. Ирэн осторожно взяла его. Он был тёплым. На внутренней стороне проявилась надпись: Не отдавай Сердце. Освободи его. Ирэн закрыла пальцы вокруг осколка. За окнами окончательно стемнело. До полуночи оставалось совсем немного.