Клетка для вероломства

Министерство магии гудело, не звуком, а тягучим, почти осязаемым давлением в ушах. В зал суда пускали по спискам, но очередь вилась по коридору, исчезая за поворотом, и каждый третий сжимал палочку как оружие. Эти люди жаждали не правосудия — зрелища. Крови. Гул пробирался под мантию, оставляя на запястьях мурашки, а сердце Гермионы отзывалось неровной, гулкой дробью. Она сидела на скамье для свидетелей, прижимая папку с показаниями к груди. Пальцы онемели, словно их перетянули жгутом, хотя в зале было душно, воздух спёртый, с привкусом пыли и старого пергамента. И всё же на грани восприятия, когда сквозняк трогал занавесь, проступал другой запах — воска и камня, тот самый, из гостиной поместья Малфоев. Желудок сжался, тело помнило то, что разум пытался упаковать в папку с показаниями. Она запретила себе дрожать, не от страха, а потому что любая слабость здесь становилась уликой. Через два места от неё Гарри сидел с прямой спиной, лицо спокойное, как перед битвой. Рон, ближе к проходу, вцепившись взглядом в дубовую дверь. Ноздри раздувались, челюсть двигалась так, будто он перемалывал стекло. Время от времени он постукивал носком ботинка по полу, быстро, нервно, отбивая воинственный ритм. Гермиона слишком хорошо знала этот взгляд: в таком состоянии он не слышал ничего, кроме собственной ярости. Секретарь объявил: «Встать!» Зал поднялся, заскрипели скамьи, двери распахнулись. Малфои вошли между двумя аврорами. Драко шагал размеренно, почти механически, и в этом ровном ритме чудилась не выправка, а титаническое усилие. Так держат спину, когда каждое движение причиняет боль. Тёмная мантия сидела безупречно, воротник подпирал челюсть. Она поймала себя на мысли, что он напоминает ей замороженное оконное стекло: всё внутри, за гладкой поверхностью, но попробуй прикоснуться — обожжёт. Он не оглядывался. Ни разу. Нарцисса шла рядом, безупречная и стеклянная, только пальцы в перчатке чуть заметно впивались в рукав. Люциус плёлся последним, сгорбленный, выцветший, но всё ещё сохранявший остов привычной осанки, будто призрак самого себя. Их усадили. Председательствующий поднялся, серебряная цепь звякнула, и голос его разнёсся под сводами: — Заседание Визенгамота объявляется открытым. Суд над Люциусом Малфоем пройдёт отдельно. Сегодня мы слушаем дело миссис Нарциссы Малфой и мистера Драко Малфоя. Слово «сегодня» пронеслось по рядам, и кто-то в галерее подался вперёд хищно, а кто-то замер, затаив дыхание. Обвинитель — сухой, как старый пергамент, уже поднимался. Его голос был гладким, чеканным: — Миссис Малфой обвиняется в пособничестве режиму, укрывательстве и содействии преступной организации. Мистер Малфой — в участии в ней, содействии проникновению Пожирателей смерти в Хогвартс и действиях, повлёкших прямую угрозу безопасности людей. Война закончилась, но последствия нет. Суд обязан назвать ответственность там, где слишком долго звучало только слово «обстоятельства». Защитник, пожилой волшебник с аккуратными манжетами, ответил обманчиво спокойно: — Я не прошу забыть контекст. Я прошу его учесть. Мистер Малфой был несовершеннолетним. Миссис Малфой находилась под постоянной угрозой смерти. Это не делает их невиновными, но это меняет меру наказания, если суд действительно судит, а не мстит. В галерее шумно выдохнули. Председатель поднял ладонь, и гул угас. Гермиона сидела, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть, будто кто-то положил ей на рёбра камень. Она не понимала, почему так нервничает. Она свидетель. Всего лишь свидетель. Но ей казалось, что стоит ошибиться в одном слове и равновесие рухнет, зал, и без того заряженный ненавистью, сорвётся в расправу. Она видела лица: перекошенные, красные, с раздутыми ноздрями. Одна женщина беззвучно шевелила губами, словно читала молитву или проклятие. Свидетелей вызывали одного за другим. Голоса наполняли зал, одни сбивчивые, хватающие ртом воздух, другие сухие и ровные, единственный способ не рассыпаться. Гермиона слушала вполуха, думая о том, сколько из сидящих в галерее сами жали руку Волдеморту, когда это было выгодно. Но их не судили. Победителей не судят. Гарри вызвали после обеда. Он вышел к трибуне, заложив руки за спину, и заговорил голосом, лишённым красок: — Я подтверждаю: Драко Малфой удерживал Альбуса Дамблдора на Астрономической башне. Подтверждаю: он не применил убивающее заклятие. Подтверждаю: Нарцисса Малфой сознательно дезинформировала Тома Реддла относительно моей смерти. Без её действий исход битвы был бы иным. Обвинитель подался вперёд: — Мистер Поттер, вы считаете, что подсудимый раскаялся? — Я здесь, чтобы подтвердить факты, а не давать оценку чужим чувствам. Мои показания зафиксированы. Он сошёл с трибуны так быстро, что по залу пронёсся разочарованный вздох. Рон смотрел на Гарри так, будто услышал предательство. — Свидетельница Гермиона Грейнджер. Собственное имя ударило под дых. Пульс заколотился в горле. Она поднялась, и звук шагов тонул в гуле крови. Трибуна оказалась ближе, чем она думала. Ладонь легла на деревянные перила, и те будто высасывали тепло из пальцев, холодные, как вода в феврале. До неё здесь стояли сотни. Сотни чужих приговоров, въевшихся в волокна. — Мисс Грейнджер, вы находились в поместье Малфоев в ночь вашего задержания? — Да. Нас схватили егеря, привели туда. В гостиной были Пожиратели, Беллатриса, мистер и миссис Малфой, Драко Малфой. — Расскажите суду, что произошло. Перья в галерее замерли. Тишина повисла вязкая, мутная, давила на виски. Гермиона облизала губы, но во рту пересохло. Она заставила себя заговорить ровно, но голос сорвался на первом же слове, взлетев на октаву выше, и ей пришлось прокашляться. — Нас втолкнули в гостиную. Люциус приказал сыну подойти и посмотреть. Я видела его глаза. Он вглядывался, изучал. Жалящее заклинание сработало плохо, и мне показалось, он узнал. Она перевела дыхание. В горле саднило, но она продолжила: — Беллатриса требовала ответа. Спрашивала: это Поттер? Драко молчал. Смотрел. Перевёл взгляд на меня, потом на Рона. А потом сказал... не уверен. Сказал, что лицо слишком изменено. Но я стояла и видела: у него было время понять. Целая минута, может, больше. Обвинитель перебил: — Он знал? — Я не могу читать его мысли. — Голос Гермионы стал твёрже. — Но у него была возможность сказать «да». И он этого не сделал. Если бы он сказал «да», Беллатриса вызвала бы Тёмного Лорда сразу. Нас бы убили прямо там. У нас бы не было тех минут, за которые Добби успел нас спасти. Защитник поднялся: — Мисс Грейнджер, вы можете подтвердить, что мистер Малфой действовал осознанно, а не просто растерялся? — Растерянность — это секунда. Мгновение. Он стоял и смотрел долго. Я не знаю, что у него было в голове, но он точно думал. И выбрал ответ. Она замолчала и, прежде чем отойти, бросила взгляд на скамью подсудимых. Драко сидел, подавшись вперёд, и смотрел на неё в упор. Не отвёл глаз, не сделал вид, что не слышал. Просто смотрел тяжело, неподвижно, и в лице его не было ни облегчения, ни злости. Только что-то похожее на горькое узнавание, будто она вслух назвала то, в чём он сам себе боялся признаться. Она отступила на шаг, давая понять, что закончила. Её отпустили. Возвращаясь на место, она чувствовала на себе взгляд Рона, обжигающий затылок. Приговор огласили после короткого совещания. Нарцисса — ограничение свободы на пять лет, надзор, палочка под регистрацией. Драко — три года исправительных работ под контролем Министерства и администрации Хогвартса, комендантский режим, палочка только на восстановительных работах. Зал взорвался. — Три года?! Мой брат погиб, а он пойдёт в школу?! Убийца! Позор! Авроры шагнули вперёд, но голоса не стихали. Гермиона увидела, как люди вскакивают со скамей, как перья журналистов скребут по пергаменту с остервенением, как воздух сгущается и начинает звенеть. Одна женщина сорвала с шеи шарф и швырнула в сторону подсудимых, ткань не долетела, упала на каменный пол, но жест словно открыл шлюз. Председатель хлопнул ладонью: «Тишина!» — но тишина не пришла. Малфоев вывели в коридор. Авроры образовали вокруг них жидкое кольцо, слишком жидкое для такой толпы. Люди уже вытекали из зала, заполняя проход, и здесь, в тесном пространстве, их ярость стала громче и опаснее. Выкрики сливались в рёв, мелькали искажённые лица, сжатые кулаки. Нарцисса стояла, глядя в пустоту. Люциус опустил голову. Драко прислонился плечом к стене, смотрел в пол, и только напряжение, угадывающееся под скулами, выдавало, что он держится из последних сил. И тогда сквозь гомон прорвался Рон. Он протолкался сквозь толпу и застыл перед Малфоем — красный, с вздувшимися венами на шее. Голос его сорвался на хрип: — Ты должен сидеть в Азкабане! Как и твой отец! Выйдешь чистеньким, да?! Опять купите себе свободу?! Толпа одобрительно загудела. Кто-то выкрикнул: «Правильно, Уизли!» Аврор попытался встать между ними, но Рон шагнул вперёд, почти вплотную к Драко, и Гермиона увидела, как лица людей вокруг исказились не ненавистью, предвкушением расправы. Воздух стал плотным, как перед грозой. — Рон, хватит! — она втиснулась плечом, почти оттолкнув его. — Они же разорвут его прямо здесь. И ты будешь стоять и смотреть? Ты этого хочешь для мамы? Чтобы она увидела тебя таким? Он дёрнулся, будто она его ударила. На миг в его глазах мелькнуло отрезвление, быстрое, болезненное. Но он сморгнул, отвёл взгляд и, глядя поверх её плеча на Драко, процедил: — И пусть. Может, тогда справедливость наступит. — Это не справедливость. — Гермиона чувствовала, как изнутри поднимается дрожь. — Это убийство. Ты превращаешься в них. Гарри возник рядом, взял Рона за локоть — крепко, не терпящим возражений жестом: «Пошли. Не сейчас». Рон вырвал руку, смерил его взглядом, потом провёл ладонью по лицу, бросил последний ядовитый взгляд на Гермиону и, развернувшись, слепо толкнул кого-то в толпе и исчез. Авроры поспешно сомкнулись, вытесняя Малфоев в боковой проход. Гермиона успела поймать взгляд Драко. Она выдохнула, только сейчас заметив, что всё это время не дышала. Повернулась к Гарри, который уже проталкивался к ней сквозь расступающуюся толпу, и услышала за спиной тихое: — Грейнджер. Она замерла, обернулась. Драко отлепился от стены, расправил плечи с усилием, будто собирал себя по частям. Он смотрел мимо неё, в стену над её плечом, и уронил слова, сухие, тяжёлые: — Не надо меня защищать. Это выглядит жалко. Гермиона открыла рот, но вместо слов вырвался только сбитый выдох. Запах его мантии, ударил в ноздри, и живот свело спазмом. Пока она стояла пригвождённая, он уже отвернулся и скрылся за спинами авроров. Гарри подошёл и молча взял её под руку. Она не ответила на его вопросительный взгляд, позволила увести себя из коридора, чувствуя на языке горький привкус от его слов или от собственной беспомощности. Свежий воздух ударил в лицо мокрым холодом. Моросил дождь, капли щекотали веки, стекали за шиворот. Она остановилась на ступенях Министерства, чувствуя, как намокшая мантия тяжелеет на плечах. Гарри стоял рядом, глядя в серое небо. — Рон ушёл, — сказал он тихо. — Знаю. — Я не стал его держать. — Правильно. Она нашла его через час в сквере. Рон сидел на корточках под старым дубом, мокрые волосы прилипли ко лбу тёмно-рыжими прядями, с острых скул стекала вода. Он просто мял в пальцах размокший лист, превращая его в кашицу, и смотрел перед собой невидяще. Гермиона опустилась рядом, прямо на холодную землю, не заботясь о мантии. Некоторое время оба молчали. — Ты понимаешь, что могло случиться? — спросила она наконец. Рон не отвечал. Потом резко повернулся, и она увидела его глаза — красные, опухшие, в них плескались боль и стыд, который он пытался скрыть за новой волной гнева. — А чего хочу я? Чтобы он знал, каково это — заходить в комнату и видеть пустую кровать. Слышать, как мама зовёт Фреда за ужином. Ты не знаешь. У тебя его не было. — Ты думаешь, ему не больно? — Гермиона покачала головой. — Посмотри на него в зале. Это не торжество, это агония. — А мне плевать на его агонию! — Рон вскочил, капли дождя разлетелись с волос. — Ты вечно защищаешь тех, кто этого не заслуживает! Ты встала перед ним, словно я — враг! Я, Гермиона! Твой друг! А он — Пожиратель! Ты забыла, как он называл тебя грязнокровкой? Забыла, как желал тебе смерти?! Каждое слово врезалось в неё, как осколок. Гермиона сидела, чувствуя, как сырость пробирается сквозь ткань и оседает на коже. Слова застревали в горле, но она заставила себя выдохнуть и медленно поднялась. — Я ничего не забыла. Я помню каждое слово. — Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — И я тоже хочу, чтобы он заплатил. Но не так. Не толпой. Я не для того стирала память родителям, чтобы смотреть, как мои друзья превращаются в тех, с кем мы сражались. Она уходила, не оборачиваясь. Дождь хлестал по спине, смешиваясь с тем, что она не позволяла себе выплакать. Гарри ждал у калитки, когда она подошла. Он не стал ничего спрашивать. Просто положил руку ей на плечо, и они аппарировали вместе. Нора встретила их тишиной. Дождь здесь уже кончился, воздух пах мокрой травой и озоном. Дом светился жёлтыми окнами, но она не могла заставить себя войти. Стояла, глядя на свет, и чувствовала, как внутри всё ещё колотится где-то под рёбрами. Гарри постоял рядом, потом тихо сказал: — Пойдём. Она кивнула. У калитки они почти столкнулись с Роном. Он стоял на тропинке, мокрый, ссутуленный, руки висели плетьми. Увидев их, ничего не сказал. Просто развернулся и ушёл в сад. Внутри пахло жареным луком и свежим хлебом. Молли, едва взглянув на них, всё поняла без слов: лицо дрогнуло, она обняла их по очереди, усадила за стол. Артур пожал руку Гарри, погладил Гермиону по плечу. Джинни молча принесла горячий чай, и пар окутал лицо влажным теплом. Позже она поднялась на второй этаж. Половицы скрипели, будто жаловались. Под дверью в конце коридора горел свет, там, где когда-то жили близнецы. Дверь была приоткрыта. Гермиона толкнула её и замерла на пороге. Джордж сидел на полу среди коробок с нераспакованными товарами. Он чинил карманный фейерверк-свисток, один из тех, что они с Фредом так и не запустили в серию. Маленькая отвёртка в его пальцах двигалась медленно, почти вслепую; он то и дело замирал, забывая, что держит её, и смотрел в стену. Перед ним на столике стояли две кружки: одна обычная, с отбитым краем, вторая с трещиной у ручки. Он не обернулся. — Я иногда слышу его. Не голос. Шаги. Обернусь — никого. Гермиона молча опустилась на пол рядом, чувствуя, как студёные половицы отдают холод даже сквозь ткань. — Вчера в Косой Аллее показалось, что он зашёл в «Сладкое королевство». Я побежал. Никого. Джордж повернул голову, и в его глазах она увидела ту же выжженную пустоту, что у скамьи подсудимых. — Это пройдёт? — Не знаю, — честно ответила она. Он помолчал, крутя отвёртку между пальцев, потом заговорил снова, голос ровный, почти разговорный, что было страшнее крика: — Отец вернулся из Министерства час назад. Рассказывал, как ты встала между Роном и Малфоем. Гермиона напряглась. Джордж наконец повернулся к ней, не обвиняя, но и не принимая. Просто изучал, как незнакомое заклинание. — Я не защищала его. Я остановила Рона, пока он не сделал то, о чём потом жалел бы. — Рон имеет право злиться. Мы все имеем. — Имеете. — Она не отвела взгляда. — Но злость не вернёт Фреда. Он усмехнулся криво, больно, совсем невесело, и улыбка погасла почти сразу. — Ничего не вернёт, Грейнджер. Даже твоя правда. Он отвернулся обратно к столу, взял кружку с трещиной, повертел в пальцах. Движение было бережным, почти нежным. — Знаешь, зачем я её храню? — спросил он вдруг. — Фред разбил её на четвёртом курсе, когда мы тестировали надувающиеся чернила. Вся кухня была фиолетовая. Мама орала так, что петухи в сарае проснулись. А он посмотрел на эту трещину и сказал: «Теперь у неё есть характер. Буду пить только из неё». Он замолчал. Тишина в комнате стала густой, как патока. Гермиона смотрела на кружку, на тонкую трещину у ручки, и чувствовала, как к горлу подступает ком. — Я помню, как он смеялся, — сказала она тихо. Джордж кивнул, не оборачиваясь: — Да. Такой был. Она поднялась, чувствуя, как затекли колени, задержалась в дверях. — Я здесь, Джордж. Если захочешь поговорить. Он не ответил. Только взял отвёртку и снова склонился над фейерверком, но плечи его чуть опустились, будто часть веса, который он тащил, на секунду стала чуть легче. Гермиона вышла и пошла в свою комнату. В окно лился серебристый свет луны. Она долго стояла, глядя на сад, где среди мокрых яблонь бродил Рон, не готовый ещё вернуться. Ветки качались от ветра, роняя капли, и ей казалось, что деревья тоже плачут.