Чем тем чем

      Кингсли Бруствер, всё ещё непривычно огромный в кресле, которое до него занимали политиканы помельче, смотрел на Гарри Поттера. Надежда в душе еще горела, вера в Мальчика-Который-Выжил не умерла, но уголки губ с каждой секундой опускались чуть ниже, грозя вскоре слететь с лица Министра, оставив магам Британии очередного правителя без части лица.       Гарри сидел напротив, развалившись в кожаном кресле для посетителей так, что его позвоночник, казалось, сложил из себя самый сложный китайский иероглиф, который только мог. Каждые десять секунд он улавливал откуда-то сбоку недовольное покашливание. Вот уже прошло три минуты и Гарри мог предположить, что на самом деле это был вовсе не знак плохого иммунитета его дражайшей подруги, а настоящее зашифрованное послание.       Он не знал азбуки Морзе, но мог предположить, что она передавала что-то вроде «Мальчик-Которой-Заработал-Сколиоз». По крайней мере именно так она попросила подписать его последний снимок бедного врача, который дрожащей рукой вывел нужные строки под требовательным взглядом Грейнджер.       Кингсли кашлянул.       — Мистер Поттер, Гарри, я все понимаю. Ты устал, но Министерству нужно, чтобы ты выступил на серии торжественных приёмов. Ты — знамя. Ты — главная звезда, которая вдохновит людей на дальнейшее истребление этих… кхм-кхм. Пороков нашего общества. Магическая Британия должна видеть своего Героя.       Гарри кивал головой на каждое слово, и Министр чувствовал, как в душе разгорается надежда, и к концу речи был более, чем воодушевлен. Но его монолог не закончился, а Гарри так и не прекратил кивать, пока Гермиона не кашлянула, повысив тональность так, чтобы это отличалось от прежнего «сядь прямо, Гарри Поттер».       — Кингсли… Бруствер. Министр. Друг. Аврор. Человек с большим блестящим лысым черепом, в который я сейчас попытаюсь вдолбить одну единственную мысль.       Он подался вперед и в его глазах цвета Авады Кингсли разглядел то, что должен был разглядеть уже давно, — средний палец.       — Я устал, Кингсли. Я устал так, как не уставала старая блядь на пенсии, которая за свою карьеру потрогала больше членов, чем Наземникус Флетчер натырил канделябров. Ты понимаешь эту аналогию? Мой лимит на вдохновляющие минеты исчерпан, Кингсли.       В кабинете повисла звенящая тишина. Кингсли тяжело вздохнул, переводя умоляющий взгляд на Гермиону, которая увлеченно рассматривала потолок. Кингсли, не сдержав своего любопытства, тоже поднял глаза, но, ничего не увидев, закрыл лицо руками и начал медленный счет до десяти. Если Гарри Поттер своими выходками доводил его до нервного срыва регулярно, и он уже вполне привык к этому, то Гермиона Грейнджер, вызывающая в нем желание истерично зарыдать, — это что-то новенькое. Отсчет дошел до нуля, что странно, ведь он считал до десяти — настоящая магия, — и Кингсли снова поднял взгляд в потолок. На этот раз он не искал там ничего особенного, но благодарил Мерлина и Моргану за то, что на вопрос секретарши: «мистера Уизли позвать тоже?» — он спокойно покачал головой, отрицая необходимость четвертого участника разговора. И если мисс Чейз скажет, что из кабинета министра после вопроса о мистере Уизли доносились только несвязные вопли и матерные стишки, то верить ей не стоит. Это, конечно же, было не так. Конечно же.       — Гермиона, — почти жалобно произнес министр, покачиваясь в кресле. Было ли у министра в офисе кресло-качалка? Сомнительно. Волнует ли его это?       Гермиона Грейнджер, которую Кингсли помнил как исключительно правильную девушку, голос разума и моральный компас в Золотой троице, с сожалением вздохнула, отрывая взгляд от слепящей белизны потолка, и, наконец, посмотрела на двух мужчин, уставившихся на нее с ожиданием.       Она осуждающе покачала головой и быстро поднялась с кресла. Цокот каблуков поглотил ковер, а потому следующим громким звуком, разорвавшим тишину, был удар кулаком по ни в чем неповинной спине героя.       — Выпрямись ты уже наконец, Гарри Поттер.       Гарри моргнул. Кингсли с облегчением выдохнул, расслабляясь на кресле, которое, как надеялся министр, скрипнуло в последний раз за этот вечер.       — Твоё сравнение, — продолжила Гермиона, и её брови сошлись к переносице, — математически и практически некорректно. Невозможно в мире набрать такое количество мужских половых органов, какое количество канделябров, столового серебра и позолоченных подстаканников успел украсть Наземникус Флетчер за свою бессовестную жизнь. Ты берёшь Наземникуса за точку отсчёта и экстраполируешь его клептоманскую активность на совершенно неизвестные тебе данные о, как ты сказал, старой бляди, но ты забыл про коэффициент рецидивизма Флетчера. Это, Гарри, элиминация латентного фактора. Канделябров определённо больше.       Закрыв глаза, Кингсли откинул голову назад, и кресло, разделив трепетные чувства разочарования со своим временным хозяином, жалобно скрипнуло, прежде чем развалиться       Гермиона перевела взгляд с затихшего министра на Гарри, чьё лицо приобрело выражение глубочайшей философской задумчивости. Он открыл было рот, чтобы возразить, что Гермиона не учитывает стаж гипотетической бляди, выходящий далеко за пределы человеческой жизни, потому что это не профессия, а призвание, но передумал.       Он просто откинулся обратно в кресло и прикрыл глаза.       — Я выступлю на одном приёме и только при одном условии, — глухо произнёс он. — В своей речи я процитирую этот диалог.       Хриплый утвердительный стон донесся откуда-то с пола, и Гарри, удовлетворенно кивнув, поднялся. Гермиона смерила его осуждающим взглядом и показательно выпрямила спину. Гарри важно кивнул и поднял одно плечо повыше, скрючился и, хромая на одну ногу, поплелся из кабинета министра.       Мисс Чейз уважительно кивнула талантливому косплееру Кричера, который вышел из кабинета министра, а после недовольным взглядом смерила девушку, чей косплей на Гермиону Грейнджер был абсолютно никудышным. ***       Гарри обвел зал мутным взглядом человека, который мысленно уже сидел в своей гостиной на площади Гриммо, пил огневиски и кидал в камин воспоминания о сегодняшнем вечере. Он вздохнул, пошатнулся, поймал равновесие за трибуну и, сверившись с мятым пергаментом, поднял голову.       — …и напоследок хотелось бы сказать кое-что очень важное. Мы все тут собрались, потому что победили. Но победа, знаете ли, она как женщина. Чем меньше женщину мы любим, тем больше меньше мы чем тем. То есть… — он нахмурился, снова глянул в пергамент, перевернул его вверх ногами и просиял. — А, нет, вот. Чем дольше женщину мы… Тут кто-то кофе пролил или типа того, так что… Чем дольше, так… тем меньше она нам должна. Или не должна. Шапки. Но верить всё равно надо. Потому что, как говорил один мой знакомый… впрочем, неважно, он украл у меня часы.       — Мы, магическое сообщество, должны помнить одну простую истину, — Гарри поднял указательный палец к небу, и Кингсли, сидевший в первом ряду, на всякий случай поднял взгляд, потому что это могло быть законченным предложением и предупреждением. — Чем меньше у нас осталось врагов, тем больше их было вчера. Или наоборот. Чем больше их будет завтра, тем сильнее мы удивимся. Поэтому… удивляйтесь. Всегда. Удивление — это то, что отличает мага от, скажем… от шкафа. Шкаф не удивляется. А мы — удвиляемся. Даже если не хотим. Особенно если не хотим.       Гермиона в первом ряду закрыла лицо программкой. Рядом всхлипнул репортёр «Ежедневного пророка», то ли от слез умиления, то ли от осознания, что стенограмму этого выступления ему расшифровывать до пенсии.       — Так давайте же, — Гарри взмахнул рукой и чуть не уронил трибуну, которая, вообще-то, была прибита к полу, — идти вперёд, помня, что сзади всегда есть спина. И смотреть в будущее, не забывая, что впереди может быть стена. О, в рифму, хуя-се, Гермиона, ты слышала?.. Ой, извиняюсь. За победу! За магию! И за то, чтобы Наземникус Флетчер наконец вернул мне фамильный сервиз, который он, по чистой случайности, спиздил у моего покойного крестного ещё при его жизни. Всё.       Он поклонился и сошёл с трибуны. На последней ступеньке он словно что-то вспомнил и, подняв одно плечо и скрючившись, захромал к выходу.       В наступившей тишине было слышно, как где-то на галёрке отчаянно, надрывно, с чувством глубокого понимания зааплодировала Полумна Лавгуд. Кингсли закрыл глаза и начал считать до ста. К счастью, на этот раз под ним был только пол, потому что кресло он предусмотрительно оставил в кабинете.