Глава 4. Крысиные бега.

Любовь к ближним может быть разной. Особенно когда ближние — твои родители, которых ты впервые видишь в жизни, а они уже готовы свернуть ради тебя горы. Или хотя бы развернуть кошелёк. Главное — вовремя назвать «мамой» и сделать печальные глаза. Любовь Лолы к названым родителям стала крепче, чем к собственным. Ими можно было крутить и вертеть в любых направлениях, лишь бы Рене — так звали мать — снова попросила назвать её матерью. А отец, имя которому Франк, сыпался деньгами при любой просьбе, а их, до её попадания в тело бедняжки, было ровно ноль. Теперь — хоть отбавляй. К отъезду родителей карманы Лолы были забиты галлеонами, а в шкафу висело около пяти новых нарядов, которыми мать снабжала её, как доверенный поставщик. Лола с удовлетворённой отдышкой рассматривала обновки: атласное платье прямиком из Италии, несколько новых сумочек, две пары туфель, три комплекта изысканного нижнего белья… Она начала любить эту жизнь так, как никогда не любила свою. Здесь можно было не думать ни о деньгах, ни о ценах на багет, ни о том, как бы отложить нудный разговор с родителями. Лола осмотрела комнату. Теперь она выглядела куда лучше. На полу лежал красивый шерстяной коврик — мягкий, ворсистый, в который приятно зарываться пальцами. В углу стояло новое напольное зеркало — распоряжение Шафика в обмен на адрес матери, куда можно было отправлять письма. И, как подумала Лола, наверняка любовного характера. Профессор с усами и дурацкими шутками явно положил глаз на холодную синьору Винческо. Она усмехнулась своему отражению и вышла из комнаты. Перед выходом Винческо надела короткое белое атласное платье с вырезом на бедре — то самое, из Италии — и новые туфли на маленьком каблучке. Волосы распустила, поправила локоны. Выглядела она так, что любая девушка в Хогвартсе обзавидовалась бы. К Джуди она решила зайти без стука. Стучать — это привычки бедных. А Лола теперь не бедная. Она толкнула дверь и замерла на пороге. Во-первых, мебель здесь была намного лучше и новее, чем её собственная. Не дурацкий железный каркас и продавленный матрас, а широкая кровать с резными ножками, пуфики у зеркала, ночной столик из тёмного дерева. Во-вторых, Джуди была не одна. Как раз в тот момент, когда Лола вошла, над Джуди нависал полностью голый Гилберт. Светлые кудри растрепаны, глаза прищурены. Тело бледное, худощавое, но с намёком на мышцы. Лола увидела всё. Решительно всё. Потому что у них отсутствовала привычка укрываться одеялом. Джуди взвизгнула. Гилберт дёрнулся, схватил подушку и прижал к паху. Лола застыла на пороге, не зная, куда смотреть. Вроде и неудобно, а вроде и смешно. Именно в этот момент за ухом Лолы послышался тихий смешок. Она резко обернулась. За её спиной стоял Том Реддл. И по всей видимости, успел увидеть многое, прежде чем Лола не додумалась закрыть дверь. Его серые глаза скользнули по сцене в комнате, задержались на Гилберте с подушкой, на раскрасневшейся Джуди, на платье Лолы — и он едва заметно улыбнулся. Той самой улыбкой, которая не сулила ничего хорошего. — Странные у тебя интересы, Винческо, — сказал Реддл, возвращая надменную физиономию. Бровь приподнята, взгляд холодный, но в уголках губ ещё дрожит намёк на усмешку. Лола захлопнула дверь в комнату Джуди — быстро, чтобы никто больше не увидел. Поправила платье, одёрнула подол. — Извиняться пришёл? — проговорила она, театрально вздыхая и прижимая руку к груди. — Девочку обвинил во всех грехах. А у меня ведь непереносимость табака, между прочим. Чуть лёгкие не отказали. Том скрестил руки на груди. Смотрел на неё сверху вниз — спокойно, оценивающе. — Не знаю, как ты действуешь на родителей, — произнёс он, чуть наклонив голову, — но они не смогут спасать тебя вечно. Один раз получилось. Второй — вряд ли. Лола открыла рот, чтобы ответить. У неё было припасено как минимум три колкости про подглядывающих старост и его «некомпетентность», свидетелем которой была вся их встреча с Шафиком. Но Том оборвал её на полуслове. — Старосты в свободное время дежурят, — сказал он сухо. — А не подглядывают за соседками. Это этика, Винческо. Вам стоит с ней познакомиться. Он развернулся и пошёл по коридору — быстро, уверенно, мантия развевалась за спиной. Лола хотела пойти за ним. Сделала шаг, другой. — Мне не нужны помощники, — бросил Том через плечо, не сбавляя шага. — А я хочу взять с тебя пример, — сказала Лола. — Учиться у лучших. Она ускорилась, догнала его и пошла рядом. Туфли цокали по камню, платье шелестело при каждом шаге. Том не ответил. Не посмотрел на неё. Но и не прогнал. Они шли по коридору вдвоём — бывший староста и новоиспечённая, в белом атласе и с галлеонами в кармане. А за закрытой дверью остались Джуди, Гилберт и подушка, которую теперь придётся долго отряхивать от смущения. Реддл, казалось, даже не пытался держать маску идеального старосты. Или пытался, но Лола её раскусила ещё в первую встречу. Да что там встречу — на первом кадре в фильме, который она смотрела в пятнадцать лет, лёжа на продавленном диване с пачкой чипсов на животе. Теперь, отфильтровав эту информацию окончательно, она поняла одну простую вещь: она имеет доступ к его секретам. К его планам. Она знает, кем он станет. Вопрос только в том, мыслит ли юный Реддл так, как мыслит будущий Тёмный Лорд, или ещё не дорос. Лола покосилась на него. Тёмные волосы зачёсаны назад, ни одной лишней пряди. Мантия на плечах сидит безупречно — подогнана по фигуре, без единой складки. Под мантией — тонкая белая рубашка, застёгнутая на все пуговицы, даже на верхнюю. Лола силой мысли пыталась сделать ткань прозрачной, представляла, как рвутся нитки, как открывается вид на ключицы, на плечи, на грудь… не вышло. Даже ключиц не увидеть. Рубашка сидела как броня. Тёмные брюки, туфли — всё по уставу академии, как и полагалось идеальному студенту. А вот Лола… Лола была похожа на оперную певицу, мельком заскочившую в школу только чтобы увидеть своё отражение и получить пару комплиментов. Короткое платье с вырезом на бедре открывало ногу почти до начала бедра. Туфли на каблуке цокали по камню, как копытца. Волосы волнами падали на плечи, пахли дорогим шампунем из маминых запасов. Рядом с ним она выглядела так, будто пришла на светский раут, а он — на экзамен по темной магии. Хотя даже комплимент от Реддла не получить никак. Будь ты его возлюбленной, женой или матерью — максимум, который он может выдать, это выдавленная из уст похвала, да и то только если ты встанешь на колени перед ним и будешь умолять. Лола даже подумала, что Реддл с высокой вероятностью девственник. Но потом вспомнила, как смотрели на него девицы в Большом зале — с голодным, почти болезненным интересом, — и мысль рассыпалась. Наверняка нашлось пару дикарок, решивших делить постель с безумцем, пусть и красивым. Слишком красивым. До зубного скрежета. Когда Лола снова попыталась угадать, что прячется под его рубашкой, — на этот раз её взгляд задержался на пуговицах дольше, чем следовало, — Том нахмурился. Разумеется, он не заметил никакого тайного намёка. Даже наоборот — подумал, что она затевает что-то дурное. Опять. Оттого покосился, недовольно цокнул языком и велел идти в другую башню. — Старосты дежурят по графику, — сказал он сухо. — Иди в западное крыло. Там не хватает пары глаз. Лола, казалось, пропустила его слова мимо ушей. У неё было другое на уме. — А где твоя комната? — Что? — он остановился. Повернулся к ней. В глазах — ни удивления, ни злости. Только лёгкое недоумение, будто она спросила, какого цвета у него бельё. — Твоя комната, — повторила Лола. — Где ты живёшь? Номер, этаж, ориентиры. — Этого знать тебе необязательно. Он снова пошёл вперёд. Лола — за ним. Туфли цокали чаще, потому что ей приходилось делать два шага на каждый его один. — Ну как же, — протянула она, стараясь звучать озабоченно. — А если мне станет плохо? Если у меня случится приступ… непереносимости табака? К кому мне обратиться? — К лекарю, — не оборачиваясь, ответил Том. — А если приступ случится ночью, а лекарь спит? — Разбудишь. — А если я заблужусь и упаду в обморок? Том резко остановился. Развернулся. Лола чуть не врезалась в него — отпрыгнула в последний момент. — Не узнаешь, — сказал он тихо, и в голосе зазвенело что-то почти угрожающее, — хоть в ноги падай. Лола услышала. Она сделала вид, что споткнулась о собственную ногу — драматично, с размаху, чуть не сломав каблук, — и рухнула на колени прямо перед ним. Белое платье расползлось по каменному полу, как облако. Она подняла голову, взглянула на юношу исподлобья — жалобно, умоляюще, как нашкодивший щенок, — и протянула руку, прося его помощи, чтобы встать. Том смотрел на неё сверху вниз. Секунду. Две. — Ты же… — он прищурился, — не специально это сделала? — В смысле? — Лола изобразила искреннее недоумение. Быстро встала сама, без его помощи, отряхнула платье. — Споткнулась. Каблуки новые, не разношены. Том не ответил. Но его челюсть сжалась. Он понял. Или не понял, но почувствовал подвох. Они снова пошли. Блуждали по коридорам у главного зала. Солнце за колоннами уже садилось, темно-оранжевые лучи падали на каменный пол, вытягивая длинные тени. В замке стало тихо — ученики разошлись по гостиным, остались только редкие патрули старост. И они двое. Лоле это дело наскучило. Казалось, что у неё закончились идеи. Она перебрала в голове всё: от провокаций до флирта, от падений до прямых вопросов. Реддл не клюнул ни на что. Не расслабился, не улыбнулся, не дал слабину. И, что самое главное, она поняла: он не заговорит с ней на людские темы даже под дулом пистолета. Или палочки. Он железобетонный, — подумала она. — Или просто боится. Или ему правда плевать. Она выбрала новую тактику — оградить его от своего внимания и сделать так, чтобы он сам захотел вновь увидеть её. Простой психологический трюк: перестань бегать — и побегут за тобой. Лола развернулась и пошла в обратную сторону, даже не попрощавшись. — Спокойной ночи, Реддл, — бросила она через плечо. Не обернулась. Он, вероятно, обрадовался. Так шли дни. Лола пыталась учиться. Честно пыталась — открывала учебники, водила пальцем по строчкам, даже пыталась запоминать имена умерших волшебников. Получалось плохо. По вечерам она довольствовалась свободным временем, делила его с самой собой или с Джуди. Хотя теперь рядом с ними частенько появлялся и Гилберт — видимо, после того случая с подушкой он перестал стесняться и начал материализоваться в их компании с завидной регулярностью. Реддла Лола видела лишь на занятиях. На общей магии он сидел через два ряда от неё, на зельях — за соседним столом, но спиной. В остальное время, казалось, он специально избегал собственную башню, лишь бы не столкнуться с ней. Лола же успела узнать его комнату. Случайно, конечно. Проходила мимо, увидела табличку «Т.М. Реддл». Прямо напротив комнаты Гилберта. Лола слабо хотела в это верить — ведь она ни разу не словила его вблизи её собственных дверей. Неужели он правда так умело избегает её? Или ей просто везёт? Через неделю Лола подумала: тактика провалена. Потом ещё раз подумала: а может, к чёрту? Может, продолжать жить здесь, пользоваться имеющимися благами и ни в чём себе не отказывать? Галлеоны есть, платья есть, горячая вода в душе — есть. Чего ещё желать? Лола одобрительно кивнула сама себе, зарываясь лицом в теплое одеяло, и провалилась в сон без снов. На утро её сон оборвал неприятный шелест. Не громкий, но настойчивый — такой, от которого просыпаешься не потому, что испугался, а потому, что мозг решил: это важно. Лола приоткрыла один глаз. Потом второй. Прямо рядом с собой на кровати, на подушке, в опасной близости от её носа, лежал лист пергамента. Старый, пожелтевший, с неровными краями — успевший пару раз треснуть под её движениями, когда она ворочалась во сне. — Почтальоны в последнее время совсем наглые стали, — пробубнила Лола, протирая глаза. — В спальню залезают, на кровать кладут. Что дальше? Будут будить с утра поцелуями? Она потянулась, зевнула, не спеша взяла лист. Перевернула лицевой стороной. На пергаменте было выведено красными буквами. Крупно, жирно, с нажимом — чернила местами пропитали бумагу насквозь, будто писавший давил на перо с такой силой, что оно царапало пергамент. «В ближайшие сутки займись сексом с Томом Реддлом» Лола уставилась на надпись. Прочитала ещё раз. Потом ещё. Она замерла на секунду. А потом расхохоталась — громко, на всю комнату, так, что эхо ударило в каменные стены. — Ха-ха-ха! — Лола схватилась за живот. — Вот это юмор! Вот это я понимаю — шутить так шутить! Она вытерла выступившие слёзы, всё ещё посмеиваясь. — А если нет? — спросила она вслух, обращаясь к пустой комнате. — Убьют? В тот же момент сверху, словно из ниоткуда, на неё упал ещё один лист. Тяжело шлёпнулся на одеяло, прямо на колени. Лола перестала смеяться. Она взяла второй лист дрожащими пальцами. Перевернула. На нём было выведено одно слово. Теми же красными чернилами. Тем же твёрдым, давящим почерком. «Убью» Лола смотрела на буквы. Они не расплывались. Не исчезали. Не превращались в шутку. Тишина в комнате стала тягучей, как патока. Она перевела взгляд на дверь — закрыта. На окно — там лишь вода. На потолок — только трещина. — Это кто-то из слизеринцев, — сказала она вслух, но голос прозвучал глухо, неуверенно. — Точно. Дурацкая шутка. Гилберт, наверное. Решил отомстить за то, что я его голым увидела. Она скомкала оба листа, хотела кинуть в печку. Рука замерла на полпути. А если не Гилберт? А если не шутка? Лола опустила руку. Разгладила листы, положила на тумбочку. Села на кровати, обхватив колени руками. Кто-то знает. Кто-то знает, где я сплю. Кто-то может зайти в любую минуту. Кто-то требует… этого. — Чушь, — сказала она громко, но сама себе не поверила. Она откинулась на подушку, уставилась в трещину на потолке. За стеной послышались шаги. Размеренные, тяжёлые. Приблизились к её двери. Замерли на секунду. Потом ушли дальше по коридору. Лола потеряла надежду на благую жизнь со всеми довольствами, что теперь имела. Потом немного поразмыслила над тем, где в Хогвартсе брать презервативы, потом шлепнула себя по щеке, отбивая мысль. Разумеется, секс с Томом Реддлом был в списке предсмертных желаний, но слово «предсмертное» раньше было лишь шуткой, а теперь — реальностью. Да и к тому же, как делить ложе с тем, кто думает только о том, как бы нарушить прежние устои и через пятьдесят лет убить своего профессора? И заодно всю Академию. День теперь не был таким хорошим. Она даже пропустила занятия — сослалась на плохое самочувствие. Хотя от формы не убежать — Джуди сказала, что в таких платьях лучше ходить на оперу, а не по замку. Лола посмотрела на дрожащие колени, укрытые короткой серой юбочкой. Пальцы схватились за ткань поло, потянулись к мантии, сняли её — всё равно только под ногами путается. К тому времени, когда занятия закончились — это часам к двум, — Лола считала оставшееся время: восемнадцать часов. Она уставилась на письменный стол — где-то в тумбочке лежали галлеоны, а теперь, кажется, они не нужны ей вовсе. Лола вспомнила свой фанфик, вспомнила то, где можно было достать любое зелье — от Амортенции до зелья забвения, — конечно, у Уизли. Вот только они ещё не родились, наверное. Через двадцать минут Винческо стояла в комнате Гилберта. — Любовное зелье? — Да, любовное. — Десять галлеонов. — Я просила не убийственно-любовное с каплями золота, а обычное. — Десять галлеонов, — повторил Гилберт, глядя на Лолу. Десять, — подумала она, глядя в кошелёк. Всего там оставалось одиннадцать, и ещё около пяти в тумбочке. — По рукам. — Лола вытрясла содержимое кошелька, оставляя себе один галлеон. У Гилберта загорелись глаза так, словно он увеличил стоимость в три раза и заказчик купился. Он рывком залез в сундук, немного поковырялся в содержимом, и через минуту у Лолы в кармане звякала колбочка с нужным зельем. — Сколько ни старайся, Том, — тихо проговорила Лола, подходя к гостиной. — Я до тебя доберусь. Путь её был недолгим. Тридцать три ступеньки вниз к подземельям подземелий, поворот налево, длинный прямой коридор, ещё один поворот. И вот она у портрета Леди в чёрном. Пароль она уже знала — Реддлу пришлось сказать ей, так как старосты должны иметь проход везде, куда только может пробраться ученик. — Драконья кожа. Портрет двинулся. За ним предстал большой тёмный зал, в котором не было ни души, а стены освещали пару факелов. Тихо, — подумала Лола, на носочках подбираясь ближе. Она бродила между книжных шкафов, скользя пальцами по корешкам, вглядываясь в тени между стеллажами, ища хоть намёк на его присутствие. Тишина стояла такая, что собственное дыхание казалось громким, как паровоз. Запах старых книг, пыли и воска от факелов заполнял лёгкие. Она уже хотела уйти — решила, что ошиблась, что его здесь нет, — как вдруг услышала шаги. Тяжёлые, уверенные. Кто-то произнёс пароль, и портрет со скрежетом отъехал в сторону. Лола замерла. Спряталась за высоким стеллажом, прижалась спиной к холодному дереву, закрыла рот ладонями. В зал вошёл Реддл. Он был один. Осмотрелся — медленно, внимательно, словно боялся, что кто-то мог пробраться сюда до него. Его серые глаза скользнули по рядам книг, по стенам, по потолку. Лола видела его между книгами — щель между томами была ровно настолько, чтобы рассмотреть его профиль, тёмные волосы, падающие на лоб, тонкие пальцы, сжимающие палочку. Он быстро прошёл дальше, не глядя по сторонам. И остановился прямо через книжный ряд от Лолы. Три полки разделяли их — и несколько футов воздуха, который вдруг стал тяжёлым, как свинец. Сердце Лолы колотилось где-то в горле. Она затаила дыхание. Сейчас увидит. Сейчас заметит. Убьёт — и дело с концом. Но в её голове созрел план. Быстрый, сумасшедший, достойный её самой. Лола вытащила колбу из кармана. Пальцы дрожали — так сильно, что стекло звенело о ногти. Она откупорила пробку. Жидкость внутри переливалась перламутром — почти прозрачная, с едва уловимым розовым отливом, пахнущая горьким миндалем и чем-то приторно-сладким. Она поднесла колбу к губам, запрокинула голову и влила содержимое себе в рот. Разом. Не глотая. Горьковато-сладкий вкус расползся по языку, залил нёбо, собрался под щеками. Лола держала зелье во рту, чувствуя, как оно нагревается от тепла её тела. Колбочку отбросила в сторону — стекло звякнуло о каменный пол и покатилось куда-то под шкаф. Она ударила каблучком об пол. Звук получился громким — резкий стук расколол тишину зала, как выстрел. Лола упала. Сначала на колени — больно, кости заныли, — потом завалилась набок. Серая юбочка задралась, открывая бёдра почти до трусов. Она закрыла глаза и задержала дыхание, сжав губы плотно, чтобы зелье не вытекло. Язык прижала к нёбу, создавая замок. Тишина. Потом шаги. Один, второй, третий — приближаются, неспешные, уверенные. Кожаные подошвы скрипят по камню. Реддл подошёл к ней. Лола чувствовала его — кожей, затылком, позвоночником. Тяжёлый взгляд остановился на ней. Секунда тишины — и она услышала его тихий смешок. Короткий, едва слышный, почти скучающий. Скрипнула кожа его туфель — он сел на корточки. Его дыхание коснулось её щеки. Тёплое, ровное, с запахом мяты и чёрного чая. Он был рядом — в десяти сантиметрах. Может, в пяти. Лола чувствовала тепло его тела, слышала, как в собственных висках стучит кровь. Она резко открыла глаза. Серые глаза Реддла смотрели прямо на неё — в упор, холодно, изучающе. Ни удивления. Ни страха. Только ленивое любопытство хищника, который нашёл дохлую мышь и решает, стоит ли её трогать. Лола не дала ему времени на реакцию. Она схватила его за плечи — пальцы впились в ткань мантии, сжали рубашку под ней, — и рванула на себя. Он не ожидал. Потерял равновесие — всего на мгновение, но этого хватило. Лола перекатилась, оказалась сверху, нависла над ним. Её колено упёрлось в каменный пол рядом с его ногой. Она села на него — низко, плотно, прямо на пах. Через тонкую ткань белья чувствовала тепло его бёдер, твёрдость мышц под брюками, и как под ней напряглось что-то, что заставило её внутренности сжаться в тугой, горячий узел. Реддл не сопротивлялся. Он просто смотрел на неё снизу вверх. Руки лежали по швам, даже не поднялись, чтобы оттолкнуть. Он был как статуя — красивая, холодная, мраморная. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только глаза следили за каждым её движением — внимательно, почти хирургически. Его рука скользнула по её бедру — случайно или нет, Лола не поняла. Пальцы замерли на голой коже там, где юбка задралась выше дозволенного. Прикосновение было лёгким, почти невесомым — но Лолу обожгло, будто он провёл по ней раскалённым железом. Она наклонилась. Их лица разделяли сантиметры. Том не отодвинулся. Не моргнул. Лола прижалась своими губами к его. Поцелуй получился мокрым — потому что рот Лолы был полон зелья, потому что она не могла иначе. Она вдавилась в его губы с силой, почти с яростью, размазывая жидкость по его рту. Том не отвечал. Его губы оставались неподвижными — холодными, твёрдыми, как у мраморной статуи. Он не целовал её в ответ. Даже не приоткрыл рот. Лола почувствовала, как зелье течёт по их подбородкам, капает на его белую рубашку, оставляя розовые разводы. Она снова вжалась губами — настойчивее, грубее, заставляя его приоткрыть губы хоть на сантиметр. Языком провела по линии его губ, толкаясь, требуя. Ничего. Он застыл на месте — физически, морально, эмоционально. Как стена. Как лёд. Лола скользнула языком в щель между его губ — он не сжал их, но и не открыл. Тогда она отстранилась на миллиметр, приоткрыла свой рот шире, поднесла ладонь к его подбородку и с силой нажала на челюсть снизу вверх, заставляя его разомкнуть губы. Том не сопротивлялся. Она влила остатки зелья ему в рот — губы к губам, без воздуха, без нежности. Жидкость потекла по его языку, затекла за зубы, смешалась со слюной. Лола чувствовала, как он сглотнул. Один раз. Адамово яблоко дёрнулось под тонкой кожей. Потом ещё раз. Лола отстранилась. Села на нём, тяжело дыша. Грудь вздымалась. Губы блестели от зелья и слюны. Поло сбилось на талии, оголяя живот. Она смотрела на него сверху вниз — и улыбалась. Широко, почти безумно, как человек, который только что поджёг дом и смотрит, как он горит. Реддл лежал под ней. Не двигался. Глаза — широко распахнутые, серые, как осеннее небо. Его губы были влажными — от зелья, от неё. Он смотрел на Лолу так, будто видел её в первый раз. — Что ты сделала? — спросил он. Голос хриплый, сорванный, потерявший всю свою бархатистость. Лола наклонилась ближе. Провела пальцем по его нижней губе — собирая остатки зелья, — и облизала палец медленно, демонстративно, глядя ему в глаза. — Любовное зелье, — прошептала она, и её голос был полон торжества. — Ты проглотил любовное зелье. Она чувствовала, как под ней напряглось его тело — не от гнева, не от страха. От чего-то другого, что она не могла определить. Тёмного. Опасного. Горячего. Его рука на её бедре сжалась — пальцы впились в кожу так сильно, что наверняка останутся синяки. Но он всё ещё не отвечал. Лола улыбнулась ему в лицо, чувствуя, как зелье в его крови начинает свою работу. Или не начинает. Какая разница? Она победила. И это чувство настолько одурманило ее, что она сумела забыть о всех манерах, границах и о том, что все её тело затекло. Она попыталась встать, однако нога — та, которую до сих пор держал Реддл, — слушаться отказалась. Рука ее зацепилась за стеллаж, который оказался скользким до жути, и Лола полетела вниз. Почти обратно. Она сорвалась с места — нет, не сорвалась, рухнула, потеряв равновесие, и приземлилась прямо на его лицо. Тяжело, неловко, бедром вперёд. Том попытался что-то сказать. Его губы зашевелились прямо у её промежности — сквозь тонкую ткань трусов Лола чувствовала каждое движение, каждое прикосновение его рта. Он что-то говорил — наверняка колкое, злое, очередную угрозу или оскорбление, — но звук не имел значения. Важны были только вибрации. Тёплые, пульсирующие, от которых низ живота скрутило в горячий узел. Лола выгнулась. Спина прогнулась дугой, голова откинулась назад, волосы рассыпались по спине. Она расплылась в нагрянувшем возбуждении — тягучем, сладком, запретном. Пальцы вцепились в его плечи, чтобы не упасть окончательно, но удержаться на весу уже не было сил. Реддл снова попытался что-то сказать. Его губы снова шевельнулись — и снова волна прошла сквозь неё, от ног до макушки. Он не понимал, что одним своим движением делает хуже себе и лучше ей. Не понимал, что каждое его слово, каждая попытка вырваться или пригрозить только сильнее прижимает его рот к самому чувствительному месту. Лола закусила губу, чтобы не застонать. Глаза закатились. А потом — резко, как холодный душ, — к ней вернулся разум. Она отпрянула. Дёрнулась, откатилась в сторону, чуть не ударившись головой о ножку стеллажа. Вскочила на ноги, тяжело дыша, поправляя юбку дрожащими руками. Под ней лежал будущий убийца. Тот, кто через несколько десятилетий будет убивать без содрогания. Тот, кто уже сейчас, возможно, успел кого-то убить. Лола не знала. И знать не хотела. Быть может, она будет первой? Она привстала на коленях, потом выпрямилась, глядя на поднимающегося Тома. Его лицо нельзя было описать никакими словами. Губы растянулись в недовольстве — тонкая, бледная линия, сжатая так, что побелели уголки. Подбородок был влажным — от слюны, от остатков зелья, от всего того, что только что произошло. Руки сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. А глаза… Глаза говорили «беги». И Лола побежала. Ноги ее кое-как двигались, но инстинкт самосохранения был превыше всего. Вопросы остались на самом дне ее разума: почему не сработало зелье? когда оно сработает? если умру здесь, умру ли в реальной жизни? как связаться с анонимом и попросить дополнительную плату и пару медиков? Она вылетела в длинный прямой коридор, ведущий к выходу из Отдела книжных тайн. Впереди уже виднелся портрет Леди в черном. Еще немного — и она на свободе, в знакомых подземельях, где можно затеряться, спрятаться, добежать до своей комнаты. Только она добежала до выхода, как поняла: портрет повернут спиной. — Драконья кожа! — выпалила Лола, задыхаясь. Ничего. Портрет все так же был отвернут ко входу. Рама застыла на месте, даже не шелохнулась. Лола ударила кулаком по камню рядом с портретом — бесполезно. Сзади послышались шаги. Реддл приближался. Не бежал — шел обычным шагом, но какой-то жуткой, скользящей походкой хищника, который точно знает, что добыча никуда не денется. Лола заметалась. Начала бегать из угла в угол — от стены к стене, от шкафа к шкафу, как запертая мышь. Сердце колотилось в ребра, дыхание сбилось, глаза расширились от ужаса. — Ты же не убьешь меня, Том? — выдавила она, вжимаясь спиной в книжный стеллаж. Он не отвечал. Просто продолжал следовать за ее шагами — медленно, неотвратимо. И как странно: он догонял ее даже обычным шагом, в то время как она бежала чуть ли не вприпрыжку. — Том, ты же хороший, — затараторила Лола, отступая вдоль стены. Голос дрожал, но она старалась говорить ровно, убедительно. — У тебя проблема нехватки внимания из-за отсутствия родительского тепла и любви. Это классика. Я читала. Психологи говорят, что такие дети… Она пыталась вытянуть из себя все, что помнила из психологии, о которой узнавала только из журнальчиков, пролистанных в очереди в супермаркете. Реддл стал еще злее после ее слов. Его зубы сжались так, что желваки заходили под тонкой кожей. Брови упали вниз, сошлись на переносице. А зрачки сузились до одной маленькой точки — как у змеи перед броском. — Что ты хочешь со мной сделать? — голос Лолы сорвался на писк. — Я не в себе, Том! Впервые покурила травку, вот и сорвалась на тебе. Честно! А зелье не настоящее, видишь? Не сработало же до сих пор! Она продолжала пятиться, пока спина не уперлась в холодный камень. Угол. Тупик. Бежать некуда. Том приблизился. Его палочка поднялась — Лола увидела темное дерево, мелькнувшее в свете факелов, и кончик, направленный прямо в ее лицо. Он уже собирался сказать непростительное — Лола видела это по тому, как его губы разомкнулись, как язык коснулся нёба, готовясь вытолкнуть слово, от которого не спасает ни броня, ни молитвы. — Хочешь разделить свою душу на восемь частей? — выпалила Лола. Быстро, громко, почти выкрикнула. Реддл застыл. Палочка в его руках тоже. Замерла в миллиметре от ее лица. Кончик не дрожал — он был неподвижен, как сам Том. Тишина в зале стала абсолютной. Даже факелы перестали трещать. Серые глаза смотрели на Лолу. В них не было гнева. Не было ненависти. Там был холодный, расчетливый интерес — такой, от которого кровь стынет в жилах быстрее, чем от любой угрозы. — Что ты сказала? — спросил он тихо. Очень тихо. Так, что Лола прочла по губам, а не услышала. Лола нашла выход.