Глава 6. Остаться или сгинуть?

Следует ли убивать человека, которого любишь? Вопрос не из праздных. Философы ломали копья веками, предлагая ответы — от категорического «нет» до циничного «а почему бы и нет». Психологи посвящают этому диссертации, копаются в глубинах подсознания, ищут корни в детских травмах и подавленных желаниях. Обычные люди задают его себе в тишине, когда остаются одни, — и почти никогда не находят ответа. Потому что правильного ответа не существует. Есть только выбор — и его последствия. В теории можно рассуждать долго и красиво, перебирая аргументы за и против, ссылаясь на авторитетов и моральные кодексы. Но теория — удел тех, у кого на кону не стоит жизнь. Когда же ты сидишь на чужой кровати в три часа ночи, смотришь на спящего парня, который час назад вылизывал тебя до потери пульса, и в голове у тебя горит записка «Убей за два дня» — вся теоретическая база рассыпается в прах. Остаётся только ты, холодный пот на спине и тикающий где-то глубоко в сознании секундомер. Лола смотрела на Тома. Во сне его лицо теряло ту холодную маску, которую он носил днём. Он выглядел почти человеком — уязвимым, беззащитным, почти красивым без этой своей вечной надменности. Один точный удар — и всё. Задание выполнено. Аноним отстанет. Можно жить дальше. Она не убила. Не потому, что была слишком добра или слишком труслива. А потому, что не смогла ответить себе на вопрос: а что, если после этого она пожалеет? Не о том, что убила — а о том, что лишила себя единственного человека, рядом с которым чувствовала себя живой. С прошлого вечера прошло около шести часов. Лола ушла тихо — когда Том спал. Уже оказавшись в своей комнате, она не находила себе места. Мысли метались, как звери в клетке, и ни одна не давала покоя. С одной стороны, она хотела убить Реддла. Не потому, что ненавидела — нет, ненависти не было ни капли. А потому, что это был билет на свободу. Убьёшь — и никто тебя не тронет. Вернёшься в свою съёмную квартиру в Лионе, сядешь за ноутбук, допишешь главу и сделаешь вид, что ничего не случилось. Просто страшный сон, просто галлюцинация от некачественного табака. С другой стороны, она не хотела убивать его. И дело было даже не в жалости — жалость была чувством, которое Лола испытывала редко и всегда по ошибке. Дело было в том, что только с ним она почувствовала то, чего ни один прошлый партнёр в Лионе не давал ей. Не оргазм — оргазм она могла подарить себе и сама, благо пальцы никуда не делись. А что-то другое. Острое, опасное, почти запретное — когда ты не знаешь, убьют тебя в следующую секунду или поцелуют. Когда адреналин смешивается с возбуждением, и ты не понимаешь, где кончается страх и начинается желание. Когда он смотрит на тебя не как на пустое место, а как на загадку, которую хочет разгадать. Она зарылась лицом в подушку и пролежала так до утра. Наступили выходные. Лола успела поспать около трёх часов — урывками, кошмарными обрывками сна, в которых Реддл душил её подушкой, а потом целовал туда же, куда целовал ночью, и она не могла понять, снится ей это или нет. В гостиную Слизерина она спустилась ближе к десяти, переодевшись в серую юбку и свободную блузку с длинными рукавами и воротником, чтобы скрыть следы на шее. Джуди уже сидела в глубоком зелёном кресле у камина, потягивая какао из фарфоровой кружки и листая какую-то книгу в кожаном переплёте. Увидев Лолу, она отложила чтение и похлопала по соседнему креслу. — Выглядишь как после битвы, — заметила Джуди, когда Лола плюхнулась в кресло. — Так и было, — буркнула Лола и полезла в карман. Она вытащила галлеон — тот самый, который брала у Джуди в долг перед походом к Гилберту, — и протянула подруге. Монета блеснула в свете камина, переливаясь золотом. — Держи. Спасибо, что одолжила. Джуди взяла монету, покрутила в пальцах, но в кошелёк не убрала — задумчиво смотрела на неё, будто решая, стоит ли говорить то, что вертелось на языке. — Гилберт рассказал мне кое-что, — наконец сказала она, пряча галлеон в карман мантии. Голос её звучал тихо, почти виновато. — И что же он рассказал? — безразлично спросила Лола, думая о своём. — Странные звуки доносились из комнаты Реддла, — Джуди понизила голос до шёпота, оглядываясь по сторонам, будто боялась, что их подслушают портреты. — Стоны какие-то, вздохи… Гилберт говорит, что стенки в подземельях тонкие, и он ничего не мог с этим поделать. Точнее, не мог не слушать. Она покраснела. Серьёзно, густо, от шеи до корней волос — как в тот раз, когда рассказывала про то, что стоит на учёте. Лола смотрела на неё и с трудом сдерживала улыбку. — Он занимается подобным до брака, — продолжила Джуди, и в её голосе зазвучало осуждение. — И вообще, почему так громко? Неужели нельзя потише? У нас тут академия, а не бордель. Лола решила отпустить тот факт, что основные звуки шли от неё самой. Осуждать Реддла было безопаснее, чем признаваться в собственной бурной реакции на его действия. Она даже пару раз кивнула для убедительности, сделав серьёзное лицо. — Возмутительно, — подыграла Лола. — Такой пример для младших курсов. — Вот именно! — воодушевилась Джуди, чувствуя поддержку. — Староста, образец поведения, а сам… — Вы же с Гилбертом тем же занимались, — перебила Лола с лёгкой улыбкой. — Когда я к вам зашла без стука. Джуди отмахнулась — резко, почти обиженно, поправляя кружевной воротник. — Этого всё равно не произошло, — сказала она с наигранной строгостью. — Ты нас тогда прервала. У Гилберта теперь травма. Он не хочет заниматься подобным в замке. Боится, что снова кто-нибудь войдёт. — У Гилберта травма? — Лола не сдержала усмешку. — Травма от того, что его увидели голым? — Эмоциональная, — уточнила Джуди и поджала губы. — Он теперь даже раздеваться при мне стесняется. Лола хотела ответить какой-нибудь колкостью про нежную психику подпольных торговцев, но не успела. Тень упала на ковёр, и обе девушки подняли головы. Мимо гостиной, со стороны коридора, ведущего к выходу из подземелий, прошёл Реддл. Мантия развевалась за спиной, волосы зачёсаны назад, лицо — холодная маска, та самая, с которой он встретил Лолу в первый день их знакомства. Он шёл неспешно, но уверенно, как человек, у которого каждая минута расписана и каждая секунда на счету. И вдруг он остановился. Повернул голову. Серые глаза скользнули по гостиной, задержались на Джуди — секунда, не больше, — и переместились на Лолу. Он смотрел на неё так же, как смотрел в ту первую ночь у портрета леди Блэк — холодно, изучающе, будто она была ошибкой, которую он решил исправить лично. — Винческо, — позвал он. Голос низкий, ровный, без намёка на ту страсть, что была между ними ночью. Лола удивилась. Она даже не знала, что он помнит её имя — он всегда называл её «магглорожденная» или вовсе обходился без обращения. Она поднялась с кресла и подошла к нему. Близко. Так, чтобы Джуди не услышала, но и не так близко, как вчера. Реддл наклонился к её уху. Она почувствовала его дыхание — тёплое, с запахом мяты, — и внутри всё предательски сжалось. — Мне кажется, тебя сглазили, — прошептал он. Тихо, почти ласково — но ласка была обманчивой, как спокойная вода над водопадом. Лола не успела ответить. Его палец — длинный, бледный, холодный — приспустил воротник её блузки, оголяя край шеи. Там, под тканью, темнели засосы — те самые, что он оставил прошлой ночью. Он провёл по одному из них подушечкой пальца, будто проверяя, настоящие ли. Потом поднял глаза на неё — и в них не было ни намёка на игривость. — Вот доказательство, — сказал он всё так же тихо. — Сглаз налицо. Я знаю один ритуал, который поможет тебе разобраться с этой хворью. Жди меня к восьми. Он выпрямился. Поправил мантию — жест автоматический, отточенный годами. Развернулся и пошёл дальше по коридору, не оборачиваясь. Мантия скользнула за ним, как чёрная вода. Лола осталась стоять посреди гостиной, придерживая рукой приспущенный воротник. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела ему вслед и не понимала — то ли он предлагал ей встретиться снова, то ли просто издевался. С его холодным лицом, с его ровным голосом, с его прикосновением, которое обожгло кожу сильнее, чем любой поцелуй, — невозможно было ничего понять. Она вернулась к дивану, плюхнулась на мягкие подушки и уставилась в догорающий камин. Джуди сидела рядом, прижав кружку с какао к груди, и глупо улыбалась — так улыбаются люди, которые только что разгадали чужую тайну и теперь наслаждаются своим превосходством. — Ах вот, чем Реддл занимался, — протянула она мечтательно. — Шафик отправил тебя на дежурство по его комнате? Лола не ответила. Она смотрела на огонь и думала о том, что у неё осталось меньше суток, чтобы решить — убить его или позволить чему-то случиться, что изменит всё. И второе почему-то пугало её сильнее. Весь остаток дня Лола только и делала, что обдумывала план побега. Быть может, от Анонима можно спрятаться в буржуйке? Или настучать профессорам, что в замке завёлся призрак с красными чернилами? Или сделать вид, что она вообще не здесь, что её никогда не существовало, что та Лола Винческо, которая писала фанфики и курила палёные сигареты, — просто плод чьего-то больного воображения? Но кто станет марать руки ради какой-то девочки, преодолевшей границу между мирами? Время приближалось к восьми. Реддла не было. Лола несколько раз выглядывала из двери в коридор — пусто. Только холодный камень, тусклые факелы и её собственная тень, которая казалась ей теперь чужой, подозрительной. Она вернулась в комнату, села на кровать, обхватила колени руками. Ещё полчаса она думала о том, что не могут её чувства вспыхнуть всего за неделю. Это же глупость какая-то. В книжках так бывает, в фильмах, в фанфиках, которые она сама же и писала, — но не в реальной жизни. А потом она кинула эту мысль к черту и подумала, что эти правила придумал дурак, а время — понятие растяжимое. И если ей показалось, что она влюбилась за семь дней, — значит, так и есть. И плевать, что думают по этому поводу психологи с их диссертациями и философы с копьями. Лола отсчитывала часы, минуты, даже секунды. Тиканье стояло в ушах, даже когда в комнате было тихо. Она смотрела на дверь, на окно, за которым плескалось чёрное озеро, на собственную трясущуюся руку — и ждала. Он пришёл без пятнадцати одиннадцать. Лола услышала шаги за дверью за несколько секунд до стука — размеренные, уверенные, чуть более быстрые, чем обычно. Она распахнула дверь, даже не дав ему постучать, и схватила за руку — ту, где были наручные часы. Циферблат тускло блеснул в полумраке. До полуночи оставался час. — Прости, — сказал Том тихо. — Я опоздал. Он выглядел уставшим — под глазами залегла лёгкая тень, волосы чуть растрепались, на рубашке не хватало одной пуговицы. Для Реддла, который всегда выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала, это было почти катастрофой. — Где ты был? — спросила Лола, не отпуская его запястье. Вместо ответа он полез в карман мантии и достал что-то маленькое, тёмное. Протянул ей. Лола разжала ладонь, и на неё упал кулон — тонкая серебряная цепочка с небольшим янтарным камнем в оправе. Камень светился изнутри — тускло, тепло, будто в нём застыл маленький кусочек солнечного света. — Что это? — Лола подняла кулон ближе к лицу. Янтарь был тёплым на ощупь. — Оберег, — сказал Том, проходя в комнату и закрывая за собой дверь. — Старый. Снял сглаз, порчу, дурной глаз. Я нашёл его в Запретной секции пару лет назад, думал, выброшу. Но сегодня вспомнил. Он замолчал, расстегнул мантию и кинул её на спинку стула. Лола смотрела на кулон, потом на него. — Ты опоздал, потому что искал его? — Я опоздал, потому что Гилберт — жадный идиот, — поправил Том. Голос его звучал сухо, почти раздражённо. — Я хотел купить для него подходящую цепочку — старая была перебита. А этот придурок запросил цену, как за драконью печень. Пришлось с ним торговаться. Потом ещё заклинание наложить, чтобы никто, кроме тебя, не мог его снять. Он подошёл ближе, взял кулон из её рук и застегнул цепочку у неё на шее. Янтарь упал на грудь. Камень был тёплым — или это её кожа горела? — Спасибо, — сказала Лола тихо. — Но я не думаю, что сглаз — это то, что мне угрожает. — А что угрожает? — спросил Том, глядя ей прямо в глаза. Лола не ответила. Она взяла его за руку и потянула к кровати. Они легли рядом — не раздеваясь, просто лицом друг к другу, и болтали ни о чём. О том, как профессор Шафик сегодня снова отпускал шутки про эльфов, о том, что Джуди слишком печется о своей репутации, о том, что Гилберт, наверное, уже жалеет, что связался с табачным бизнесом. Лола говорила, Том слушал, иногда вставлял короткие замечания, и это было странно — так странно, что ей хотелось смеяться от неловкости. — Скажи, — спросил Том спустя минуту молчания. — То зелье. В библиотеке. Зачем ты заставила меня выпить его? Лола промолчала. Смотрела в потолок, на трещину, которая тянулась от одного угла до другого, и не знала, что ответить. Правду? Полуправду? Очередную ложь, за которой можно спрятаться? — Знаешь, — продолжил Том, не дождавшись ответа, — Гилберт упомянул тебя сегодня. Когда мы торговались из-за цепочки. Сказал, что какая-то дура купила у него обычную крашеную воду за десять галлеонов. Думал, я не знаю, о ком речь. Лола резко повернула голову. Посмотрела на него — на его спокойное лицо, на чуть приподнятую бровь, на эту его вечную манеру говорить страшные вещи так, будто речь идёт о погоде. — Так он меня надурил? — спросила она. Том кивнул, поворачивая голову к ней. Лола хотела возмутиться, но Том вдруг улыбнулся. Краешком губ, чуть заметно, но тепло — почти по-человечески. И она забыла, что хотела сказать. Просто лежала и смотрела на эту его редкую, неумелую улыбку, и внутри неё что-то переворачивалось. — А ритуал? — продолжал Том. — То, что ты говорила про ауру, про чакры, про порчу. Он был настоящим? Лола посмотрела на него. На его серые глаза, которые сейчас не были холодными. На его руки, что застегивали на ней оберег. — Нет, — сказала она честно. Том молчал несколько секунд. Потом спросил: — Зачем ты вообще сказала про него? Лола вздохнула. Глубоко, так, что грудную клетку повело. — Ты же помнишь, что хотел убить меня? Ты стоял с палочкой у моего лица, и я поняла, что если сейчас не скажу что-то, что тебя зацепит, — меня не станет. — Поэтому ты придумала ведьму? — Том не улыбался. Слушал внимательно, не перебивая. — Поэтому я придумала всё, — ответила Лола. — Ауру, чакры, сглаз. Я знала, что по-другому ты бы меня не заметил. Ты проходил мимо, смотрел сквозь, как сквозь стену. А мне нужно было, чтобы ты увидел меня. — Зачем? — спросил Том. Голос низкий, тихий, почти шёпот. Лола не ответила. Она просто смотрела на него и молчала. Потому что правда — страшная, дурацкая, нелепая — лезла наружу, и она боялась её произнести. — За ту неделю, когда ты не доставала меня, — сказал Том, — я успел немного затосковать по твоему вниманию. Ты была тихой, послушной, не лезла под руку. Это было… непривычно. А когда ты накинулась на меня в библиотеке, я обрадовался. — Обрадовался? — переспросила Лола. — Ты стоял с палочкой у моего лица и собирался меня убить. — Я собирался тебя напугать, — поправил Том. — Если бы я хотел убить, ты была бы уже мертва. Лола не знала, верить ему или нет. Но решила поверить. Потому что так было проще. — Знаешь, — сказал он, глядя в потолок, — я не думал, что буду заниматься подобным до свадьбы. Тем, что произошло прошлой ночью. Лола усмехнулась. — Наверняка у тебя до меня было много влюблённых по уши девиц, — сказала она. — Таких красивых, умных, чистокровных. — Были, — ответил Том. — Много. Но ты — моя первая. Лола замерла. Села на кровати, глядя на него сверху вниз. Том не отводил взгляда. В его серых глазах не было ни лжи, ни игры, ни той холодной маски, которую он носил при всех. — Ты серьёзно? — спросила она. — Я никогда не шучу о таких вещах. Лола опустилась обратно на подушку. Прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце — ровно, сильно, спокойно. Она не знала, что сказать. В голове была пустота и звон. — Я хочу, чтобы ты стала моей, — сказал Том. Не «последней» — «моей». Без романтики, без обещаний, просто факт. — Не на одну ночь. Не пока учимся. Надолго. Навсегда. Лола открыла рот, чтобы ответить. Вот только стрелка на его часах издала неприятный, скрежещущий звук. Металл заскрипел, механизм щёлкнул, и тишина, повисшая в комнате, стала абсолютной. Наступила полночь. Время замерло. Лола почувствовала, как к горлу подступил неприятный ком, от которого вдруг захотелось разрыдаться — громко, навзрыд, по-детски, уткнувшись лицом в подушку. Она сдержалась. Сглотнула. Еле дыша, смотрела в потолок, где тени от свечей застыли острыми чёрными языками. А потом она заметила. Дверь. Внизу, в щели между полом и деревянной створкой, виднелась тень. Чья-то тень. Кто-то стоял за дверью — тихий, жуткий, не двигающийся. Человек не дышал, не шевелился, не издавал ни звука. Он просто стоял. Лола смотрела на эту тень и не могла отвести взгляд. Нечто словно впитывало в себя свет, высасывало его из комнаты, из свечей, из воздуха. Человек шагнул ближе. Лола увидела, как тень стала больше, плотнее, как она почти вплотную прижалась к двери. В комнате стало темнеть — свечи замерцали, будто собираясь погаснуть. Лола боялась дышать. Она посмотрела на Реддла — он лежал, глядя на неё, и не двигался. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, — но в глазах она увидела то же, что чувствовала сама. Ожидание. Потом она снова посмотрела на дверь. Та была точно закрыта — она помнила, как Том щёлкнул замком, когда вошёл. Но кто знает этих Анонимов? Может, у них есть ключи от всех дверей? Может, им вообще не нужны двери? Через пару секунд человек тихо вздохнул. Так вздыхают люди, которые стояли у чужих могил и поняли, что пришли не к той. А потом тень исчезла. Буквально — растворилась в воздухе, не оставив после себя ничего. Ни шороха, ни звука, ни воспоминания. Свечи снова загорелись ровным пламенем, и время, щёлкнув, продолжило свой бег. Лола выдохнула. Так глубоко, что закружилась голова. Слёзы — те самые, которые она сдерживала весь вечер, — вдруг хлынули сами. Не рыдания, нет. Просто тихие, солёные дорожки, которые она не успела вытереть. Том смотрел на неё, не понимая. Или понимая — но не показывая. — Ты согласна? — донёсся его голос. Будто ничего не случилось. Будто тени за дверью не было. Будто мир не рухнул и не собрался заново за последние несколько секунд. Лола вытерла щёки дрожащей рукой. Посмотрела на него — на этого холодного, опасного, чужого парня, который только что подарил ей оберег, признался, что она у него первая, и сказал, что хочет, чтобы она стала его навсегда. И который, возможно, никогда не узнает, что она только что выбрала его вместо своей жизни. — Да, — сказала Лола. — Согласна.