Маски ночи, лики утра

Денерим затих, словно измученный зверь, нехотя укладывающийся в свои каменные норы. Небо над городом затянулось плотной, гнетущей пеленой, переливающейся болезненной серостью и густым фиолетовым оттенком, словно синяк на теле мира. Тяжелое, душное тепло укутало воздух, проникая даже в покои королевы и невольно навевая липкую, тягучую сонливость. Единственная свеча на столе трепетала, ее пламя металось, словно пойманная в ловушку бабочка, разделяя с обитательницей комнаты витающее в воздухе напряжение. У окна, как застывшее фарфоровое изваяние, стояла хрупкая женская фигура. Кудри Аноры разметались по обнаженной спине, и свет свечи придал им мягкий, почти рыжеватый отблеск, напоминающий тлеющие угли. Полупрозрачная ночная рубашка свободно ниспадала с плеч, не обтягивая, но лишь подчеркивая изящные изгибы тела, которое казалось почти невесомым в полумраке. Голубые глаза королевы, полные тревоги, беспрестанно скользили по ночным улицам, вглядываясь в черные провалы между домами. Город внизу казался чудовищем, разинувшим пасть, полной острых пиков башен и узких улочек, где тени сгущались до осязаемой плотности. Тишина была обманчивой — она звенела отголосками далеких криков, звона стражи и шепота заговорщиков. И вдруг, в этом бездонном океане мрака, мелькнула одинокая, стремительная фигура, заставившая мир вокруг Аноры вздрогнуть. Сердце королевы яростно заколотилось, словно птица в клетке, ударяясь о ребра. Она вскочила, бросившись к постели, но в ту же секунду раздался звук, которого она ждала с немым отчаянием — тихо скрипнула оконная рама. Королева резко обернулась. Тени упали на лицо вошедшего, делая его черты резкими, почти скульптурными, подчеркивая линию губ, в уголках которых притаились шальные, опасные искорки. Повинуясь вспыхнувшей ярости, Анора стремительно приблизилась к нему. — Ты! — выдохнула она, и в этом звуке сгорела вся ее сдержанность. Ее изящная рука со звонким, сухим хлопком оставила яркий, красно-малиновый след на его щеке. Ксанелль даже не поморщился, лишь безучастно принял удар, словно кукла, привыкшая к грубому обращению. — Мерзавец! — закричала она, и обе ладони, вложив в это всю силу негодования, с размаху толкнули его в грудь. Ксанелль покачнулся, теряя равновесие, и на мгновение показалось, что он вот-вот сорвется спиной назад, в черную пасть открытого окна. Анора, вскрикнув, впилась пальцами в его одежду, притягивая к себе, и в следующую секунду их губы столкнулись в горячем, почти болезненном поцелуе, в котором гнев переплавлялся в отчаянное желание. Она оторвалась от него, тяжело, прерывисто дыша. Ее глаза сверкнули такой яростью, что на мгновение она стала похожа не на королеву, а на хищницу, загнанную в угол. — В следующий раз я тебя на всю ночь к постели привяжу! — процедила она сквозь зубы. Ее пальцы, судорожно впиваясь в ткань его одежды, начали яростно рвать ее, не замечая того, как он безвольно позволяет ей вершить этот хаос. Наконец его тело предстало перед ней — бледное, испещренное шрамами. У Кайлана они тоже были, но их было мало, словно тонкие, случайные паутинки на гладком камне. Тело Ксанелля напоминало изрытую карту прошлого: шрамы выглядели как застывшие русла рек, излучающие жар боли и спрессованной ярости. Анора почувствовала, как этот жар передается ей, заставляя кровь вскипать под кожей. Резким, нетерпеливым движением она сорвала с себя ночную рубашку, окончательно сбрасывая маску своей королевской сдержанности. Ее тело горело, наливаясь тяжелой, густой злостью, и этот внутренний пожар был настолько яростным, что холод ночи, проникающий через распахнутое окно, казался лишь слабым дуновением. Анора, вложив в движение всю свою накопленную за день властность, с силой толкнула Ксанелля на перину. Тот податливо рухнул на кровать. Королева, не теряя ни секунды, оседлала его, грубо, по-хозяйски усевшись сверху. На губах эльфа заиграла кривая, почти болезненная ухмылка. Он медленно накрыл ее ладонь своей, но в ответ получил резкий удар — еще одна пощечина, звонкая и сокрушительная, обожгла его лицо. Боль отозвалась в его душе странным, ликующим восторгом. Ну до чего же горячая женщина! И осознание того, что именно он разбудил в ней такую ярость, принесло ему наслаждение. Ксанелль переместил руки на ее бедра, впиваясь пальцами с властной уверенностью. И она начала двигаться, будто с каждым толчком стремилась вбить в него всю накопившуюся за время его отсутствия ярость. Тем не менее страсть высекалась из их тел, на грани боли. Словно смазка, пот увлажнил их, позволяя двигаться до изнеможения. Наконец молния наслаждения пронзила тело королевы, и она изогнулась со стоном. Затем голубые глаза опустились на него, и их взгляд приобрел остроту меча. — А теперь... — несмотря на тишину ее тона, голос прозвучал угрожающе: — Убирайся. Только сначала оденься. Ксанелль повиновался, ни слова не говоря и не глядя в ее глаза. Внутри у королевы что-то натянулось, похожее на сожаление. И вновь фигура в плаще выскочила в окно. С тихим щелчком оно закрылось. Анора стояла, глядя вслед одинокой фигуре, которая без оглядки бежала прочь. Она осталась одна в комнате, которая внезапно стала пугающе огромной и пустой. Свеча на столе догорала, бросая на стены последние, пляшущие тени, похожие на агонизирующих чудовищ. Анора стояла посреди комнаты, босая, с растрепанными волосами, тяжело дыша. Острый, терпкий запах пота и секса смешивался с ароматом воска, создавая удушливую, почти осязаемую атмосферу. Она должна была чувствовать торжество победительницы, но вместо этого внутри разливалась холодная, тягучая пустота. В голове роились мысли, одна другой противоречивее. Она ненавидела его за эту дерзость, за то, что он смел появляться и исчезать, когда ему вздумается, словно она не королева, а его рабыня. Но в то же время, эта ярость была единственным, что заставляло ее чувствовать себя живой в этом каменном склепе, которым стал для нее Денерим. Вспоминая его тело, испещренное шрамами, она чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Это было не просто тело любовника — это была карта его жизни, полная боли, которую он носил с собой, как вторую кожу. И эта карта пугала её своей откровенностью. Она рухнула в кресло, обхватив плечи руками. Ночной город за окном продолжал жить своей тайной жизнью, но теперь он казался ей не таким угрожающим, а просто равнодушным. Равнодушным к её королевским амбициям, к её горю, к её тайным страстям. Она чувствовала себя измотанной, опустошенной, словно из неё выпили все соки. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и разочарования, тлел уголек удовлетворения. Она сделала это. Она перешагнула через черту, которую сама же провела. И вскоре, убаюканная тишиной ночи и собственными противоречивыми мыслями, она провалилась в глубокий, почти беспамятный сон, уверенная, что завтра сможет со всем справиться. Утро ворвалось в покои королевы резким, безжалостным светом, пробившимся сквозь неплотно задернутые шторы. Анора проснулась с тяжелой головой, во рту был привкус пепла и чего-то горького. Тело ныло, каждая мышца отзывалась болью — эхо ночного безумия. Она лежала в постели, глядя в потолок, и воспоминания о прошедшей ночи накатывали на нее волнами: ярость, пощечины, стоны, равнодушный уход Ксанелля. Но несмотря на физическую и душевную разбитость, внутри разливалось странное, блаженное спокойствие. Словно с её плеч упал тяжелый груз, который она носила годами. Скорбь по Кайлану, страх перед Логейном, необходимость постоянно играть роль сильной и независимой правительницы — все это вдруг потеряло свою остроту, превратилось в далекое эхо. Она чувствовала себя обновленной, очищенной этим ночным пожаром. Она знала, что будет трудно, что ей предстоит еще много битв — политических и личных, но теперь у неё были силы для этого. У неё была эта тайна, этот запретный плод, который давал ей энергию. Она неторопливо поднялась с постели, чувствуя, как каждый шаг отзывается болью, но это была приятная боль — боль победы над самой собой. Она привела себя в порядок, оделась в безупречный королевский наряд, и, пребывая в состоянии блаженного покоя, вышла в коридор замка. Коридор был залит ярким утренним солнцем, в воздухе витал аромат свежего хлеба и воска. И вдруг, среди этой утренней идиллии, она увидела его. Того, кто вчера навещал её ночью, кто заставлял её кричать от ярости и страсти. Только сейчас Ксанелль выглядел совершенно другим. Он стоял в безупречном, начищенном до блеска камзоле, его волосы были аккуратно уложены, а лицо выражало ангельскую невинность. Он обращался к эрлу Эамону и Изольде с таким выражением лица, словно никогда не покидал пределов замка и провел всю ночь в молитвах. — Могу я увидеть Серого Стража Риордана? — поинтересовался Ксанелль, и в его голосе не было ни тени вчерашней дерзости. Анора застыла на месте. Сердце её пропустило удар, а затем забилось в бешеном ритме. В её голове пронеслась буря мыслей: что он здесь делает? Кто он такой на самом деле? И как ему удается так легко менять маски? Она смотрела на него, чувствуя, как её блаженный покой сменяется новым, еще более сильным напряжением. Игра началась заново, и ставки в ней были теперь гораздо выше.