Глава 2

      Первого сентября Прага встречала курсантов серым, тяжёлым небом. С Влтавы тянуло сырой прохладой, а по Градчанам гулял ветер, который будто специально проверял новичков на прочность.       Анна стояла в строю в новенькой тёмно-синей форме. Ткань ещё непривычно хрустела, ботинки слегка жали. Рядом — сто двадцать человек. Кто-то уже пытался держаться с видом бывалого, кто-то откровенно нервничал. Она же просто дышала ровно и смотрела прямо перед собой.       — Ковач! — рявкнул старший инструктор, капитан Влчек, проходя вдоль строя. — Русская кровь играет?       В строю кто-то тихо хихикнул. Анна не повернула головы.       — Чешская, пан капитан. И готова служить.       Влчек остановился, посмотрел на неё чуть дольше, чем на остальных, кивнул и пошёл дальше. Так началась её первая неделя в Полицейской академии.       Уже с первого дня их жёстко загрузили. В шесть утра — десять километров с полной выкладкой, потом полоса препятствий, где особенно запомнился «мокрый ад» — траншея с ледяной водой и колючей проволокой сверху. Анна лезла молча. Когда вылезла, форма липла к телу, зубы стучали, но спина оставалась прямой. Рядом тяжело дышал высокий парень из Остравы по имени Томаш.       — Ты вообще человек? — выдохнул он.       — Просто злая, — тихо ответила она.       На теоретических занятиях её сразу заметил подполковник Новотны. На первой же лекции по уголовному праву он поднял её с места и заставил разбирать статьи. Анна отвечала чётко, без запинок. После пары он отозвал её в коридор:       — У вас хорошая подготовка. Но знаний мало. В оперативной службе нужно чутьё. А с вашим происхождением будут пытаться играть на этом. Будьте готовы.       — Я всегда готова, пан подполковник.       В казарме тоже не было покоя. Вечером, когда свет уже выключили, с верхней койки раздался голос Маркеты:       — Слушай, Ковач… А твой отец правда из России? Он не… ну, ты понимаешь.       Анна лежала на спине, глядя в потолок.       — Он механик. Был. Сейчас на инвалидности. А что?       — Просто некоторые говорят, что русские в полиции — это риск.       Анна повернулась в её сторону:       — А чехи, которые берут конверты от цыганских баронов в Смихове, — это не риск?       В комнате стало тихо. После этой ночи её стали уважать чуть больше. И побаиваться тоже. В пятницу вечером, после поверки, Анна вышла на задний двор академии. Она не курила, просто стояла в темноте, чтобы побыть одной. К ней подошёл Ян и протянул банку безалкогольного пива.       — Тяжело? — спросил он.       — Нормально.       — Врёшь, — усмехнулся он.       Анна сделала глоток и тихо сказала:       — Иногда думаю, что я здесь не просто так. Как будто должна кому-то доказать. И себе тоже.       — Мы все здесь что-то доказываем, — кивнул Ян. — А ты… ты как будто хочешь весь этот город заставить быть честным.       — Глупо, да? — Анна едва заметно усмехнулась.       — Нет. Просто опасно.       Она допила пиво, смяла банку и пошла обратно в корпус. Прямая спина, уверенный шаг. Ян смотрел ей вслед и думал, что эта девчонка либо сломается очень быстро, либо станет кем-то, кого в Праге будут бояться обе стороны — и преступники, и те, кто должен их ловить. А Анна, поднимаясь по лестнице, чувствовала, как в груди медленно разгорается тот самый тихий, холодный огонь, который зажёгся ещё в девять лет в луже у дома в Жижкове.       Она была готова.       Ноябрь пришёл в Прагу холодным и мокрым. Деревья в Градчанах давно облетели, а по утрам на плацу академии стоял густой туман, от которого форма становилась тяжёлой и сырой. Анна уже не чувствовала себя здесь новичком. Первая неделя казалась далёким воспоминанием.       Два месяца жёсткой учёбы изменили её. Она похудела, лицо стало более острым, а взгляд — ещё более спокойным и тяжёлым. Под глазами залегли лёгкие тени от постоянного недосыпа, но осанка стала железной. Теперь она бегала десять километров уже не за сорок пять минут, а за тридцать восемь. На полосе препятствий обгоняла большинство парней. На теоретических занятиях её всё чаще ставили в пример.       Но цена была высокой. Предубеждение никуда не делось — оно просто стало тише и ядовитее. Некоторые курсанты перестали шутить открыто, но за спиной продолжали называть её «русская Ковач» или «дочь оккупанта». Однажды в раздевалке после тренировки она услышала, как двое парней из другого взвода обсуждали, «не передаёт ли она информацию своим». Анна тогда просто вышла из-за шкафчика и посмотрела на них молча. Они замолчали. Больше при ней такого не говорили, но осадок остался.       Подполковник Новотны продолжал выделять её. На одном из занятий по оперативной работе он поставил её во главе учебной группы.       — Ковач, вы сегодня — старшая. Задача: разработать план задержания подозреваемого в районе Карлина. Учитывайте национальный состав квартала.       Анна справилась лучше остальных. Её план был жёстким, точным и учитывал реальные слабые места района. Новотны кивнул с удовлетворением:       — Вы думаете как оперативник. Это хорошо. Но не забывайте — здесь Чехия. Иногда нужно быть дипломатом, а не только жёстким.       — Я помню, — тихо ответила она. — Просто я не хочу, чтобы дипломатия прикрывала трусость.       Новотны посмотрел на неё долгим взглядом, но ничего не сказал.       С Яном они сблизились. Не романтика — пока что просто доверие. По вечерам, когда удавалось, они сидели в дальнем углу столовой или на заднем дворе, пили плохой кофе и обсуждали реальные дела, о которых рассказывали старшекурсники на практике.       — В Бранике и Либени сейчас полный бардак, — говорил Томаш однажды вечером, выдыхая пар в холодный воздух. — Украинские пацаны дерутся с грузинами за точки. Наши местные банды тоже не спят. А полиция… иногда просто проезжает мимо.       Анна молча кивала. Она уже понимала: академия — это одно. А настоящая Прага, та, что живёт после полуночи — совсем другое.       Самым тяжёлым стал первый серьёзный экзамен по самообороне и тактике задержания. В ноябре их вывезли на полигон под Прагой. Реалистичные сценарии: сопротивление, нож, внезапное нападение. Анна работала жёстко и технично. Когда один из инструкторов (крепкий бывший спецназовец) попытался её «сломать» в учебном захвате, она провела красивый бросок через бедро и зафиксировала его в партере. Инструктор, поднимаясь с матов, усмехнулся сквозь боль:       — Девятнадцать лет, а уже чувствуется школа. Кто учил?       — Отец, — коротко ответила Анна, вытирая пот со лба.       В тот вечер, возвращаясь в академию в автобусе, она впервые почувствовала настоящую усталость. Не физическую — душевную. Она смотрела в тёмное окно, за которым мелькали огни Праги, и думала о словах матери: «Там грязь, Анна». Грязь действительно была. И с каждым днём она погружалась в неё всё глубже.       Но странное дело — чем больше грязи она видела вокруг, тем сильнее становился тот холодный огонь внутри. Она больше не просто хотела быть полицейским. Она хотела стать той, кого будут уважать даже те, кто ненавидит. Поздно вечером, уже в казарме, она получила сообщение от отца: «Как ты там, Анечка? Держишься?»       Анна ответила коротко:       «Держусь, пап. Даже крепче, чем раньше».       Она легла на койку, закрыла глаза и подумала, что эти два месяца сделали её старше. Не на два месяца — на несколько лет. А где-то там, за стенами академии, Прага продолжала жить своей двойной жизнью. Днём — красивая туристская открытка. Ночью — город, где правят страх, деньги и те, кто умеет пользоваться слабостью других. Анна всё больше чувствовала, что скоро ей придётся встретиться с этой ночью лицом к лицу.