Часть 1

Мастерская Да Винчи – тесное пространство, заставленное досками, заваленное пергаментными рулонами и каким-то тряпьем, состоящее будто бы из одних захламленных углов, бумажных макетов да стола, на котором книги мешаются со стружкой, а пучки трав с грудами игл, пинцетов и, почему-то, мотками плетеных жгутов. Глазу есть за что зацепиться. Тем более что других занятий здесь нет. Сиди, любуйся убранством своего нынешнего жилища - или перебирай воспоминания. Взгляд, пущенный блуждать по комнате, натыкается в очередной раз на обилие инструментов, и разум неизбежно пытается угадать – хоть по расположению, хоть по налетевшей пыли - что из лежащего на столе появилось здесь недавно. То есть: что предназначается пациенту? В свете предвечерних лучей из слишком высокого оконца медицинские инструменты предсказуемо напоминают пыточные. Джироламо усмехается про себя. Это ведь Лупо подкинул это сравнение. Они тогда еще начинали работать, и сеньор не знал, как относиться к Джироламо, от всего шарахался и вообще, кажется, не успел осознать, на какой работе оказался. Они зашли в застенок (шли даже не спрашивать, всего лишь записать уже вытянутые показания, которые просто необходимо было услышать обоим). Тогда-то Лупо, бледный и нервный, и признался вдруг, мол, инструменты дознания как-то нехорошо напоминают о врачебном деле. Джироламо стоило большого труда сдержать улыбку при этой неожиданной искренности. «Хорошая же у тебя была жизнь» - искренне вздохнул он – «если, дожив до своих лет, ты до сих пор не видал ничего страшнее лазарета!». Лупо, по-видимому, задумался, не принять ли эти слова за обиду. Однако взвесив все за и против, решил не принимать. Джироламо улыбается неожиданному воспоминанию. В этом они расходились со святым отцом - расходились, можно сказать, и в теории и в практике. Отец считал, что чтобы узнать правду о человеке, нужно сломить его, выбить почву, взять за грудки – тогда и увидишь его истинное лицо. Джироламо не то, чтобы не соглашался - просто у каждой мысли есть и продолжение. Что трудов увидеть страх, скажем, или гнев? Не напугать, а напротив, заставить поверить в собственную безопасность – вот что требует мастерства. Постой над жучком, пока он застыл, сложив крылышки – и подожди, пока он поползет в своем направлении. Так было с каждым (конечно, до известного предела). Лупо, постепенно отмерзший в отсутствии любого давления, оказался неплохим собеседником – мог, во всяком случае, слушать и задавать вопросы, что, по скудости общения, было уже отрадой. Капитан Грунвальд обладал интеллектом чуть выше, чем у бульдога, зато был исполнителен и – получив несколько справедливых упреков и ни одной публичной расправы – сделался старателен и почти что предан. Святой отец отдавал Джироламо людей, в которых сам не видел особой пользы, кидал их, потерявших милость, как ненужные кости кидают псам – «посмотри, может, сыщешь ему место, а нет – так гони прочь». Джироламо принимал подарки с кротостью и старался из всего извлечь пользу, так что (закрывая глаза на горстку нанятых с улицы негодяев) избавляться от своих людей, можно сказать, и не приходилось. Даже Лукреции, коей, как ядовитой сколопендры, нельзя было и касаться без железных перчаток, следовало давать каплю свободы. И пусть та норовила уползти и ужалить, почуяв малейший повод – Джироламо, смирив себя, не стал ломать ей хребет. И по прошествии лет прояснил, что наивное коварство кузины может служить и на пользу Риму, будто бы ей самой давно стало все равно, на что именно его тратить. Мысли соскакивают с Лукреции вновь на святого отца, на солдат, наемников, и опять на Лупо. На нелепого Лупо, наделенного природой лишь одним даром: всю жизнь проведя в учении, так и не усвоить ни одного ее урока… Рассеянный взгляд натыкается на искривленный конец полой иглы, желудок сводит неизбежной трусливой судорогой, и Джироламо дарит себе еще одну, почти сожалеющую усмешку: «Хорошая же у тебя была жизнь…»