Часть 1

1 Я пришёл к Степану Трофимовичу после встречи с Кармазиновым. Мой друг выглядел ужасно, и, похоже, как-то обречённо, будто судьба его уже предрешена, и ничто в этом свете не сможет ему помочь. Он не выходил из дома уже неделю, или даже больше, из-за чего я сильно беспокоился. Но сейчас же Степан Трофимович набросился на меня с жадностию, и после моего рассказа о столь странной и неожиданной встрече он вдруг вышел из себя. — Не говорите, не произносите! — воскликнул он чуть не в бешенстве, — вот, вот смотрите, читайте! читайте! Он выдвинул ящик и бросил мне три записки. Выглядели они клочковатыми, исписанными наскоро, карандашом, и все от Варвары Петровны. — О, что мне делать! — воскликнул он, всплеснув руками и закрыв от меня лицо. Я ровным счётом ничего не понимал. Он абсолютно никак не заговаривал со мной о ситуации в Скворешниках, но изредка восклицал в духе: "О, как она могла!" или "Это позор, ей Богу, позор, и не боле!". Они говорили кое о чём с Варварой Петровной, и точно насчёт женитбы, но проблему мне не говорили, от чего я только злился и сильнее раздражался на несчастного страдающего Степана Трофимовича. Я бы помог ему (о, если бы он мне сказал!), но, увы, я был бессилен против великого драматизма моего друга и его собственного незнания насчёт своей женитьбы. Вдруг вскрики служанки Настеньки и её заботливое и удивлённое "Куда вы, барыня!" разрезало гнетущую тишину зала. Степан Трофимович насторожился, и, спустя миг, в комнату буквально влетела девочка. Степан Трофимович ещё сильнее побледнел. — Степан Трофимович, и что же это всё значит? – громким, разозленным, но заботливым тоном спросила она и подошла ближе, сев рядом с ним. Степан Трофимович вздруг решительно поднялся, собрав в себя всё своё негодование и достоинство, и сказал: — Ну что же, что же вы все со мной делаете! Никто, никто меня не бережёт! Я найду в себе ту нравственную силу (о, а сила у меня есть, не недооценивайте Степана Верховенского) и возьму свою нищенскую коробку и, взвалив её себе на слабые плечи, переступлю порог этого злосчастного дома, уйду, и больше меня никто не увидит. Девушка вдруг резко усмирилась, и начала успокаивающе ему что-то говорить. На Степана Трофимовича эти неразборчивые слова подействовали, он сел и слушал её, не особо вникая в смысл, сколько в тот тон, которым она говорила. Я не особо разбирал слова, хоть и говорила девушка весьма внятно. Но теперь, когда она смирно сидела и не была возмущена, я смог рассмотреть её лицо. Это была девушка лет четырнадцати или чуть постарше. Она была, несомненно, красива, но притягивало к ней нечто другое, что я уже не в силах разобрать. Черты её лица мне показались знакомы, и, как я выяснил через несколько минут, я понял, откуда я их знал. Это была Алиса Всеволодовна, сестра знакомого мне Николая Всеволодовича. Воспитателем ее был Степан Трофимович, как и у Ставрогина, но манеры у них разнились. В городе говорили, что девушка точная копия своего брата в детстве, но об этом я не буду вам утверждать: с Николаем Всеволодовичем я познакомился, когда тот уже был в более старшем возрасте. О существовании Алисы Всеволодовны я знал, но никогда, до этого самого момента, не видел её саму. Варвара Петровна очень дочь берегла и нечасто выпускала её в город, а без сопровождения тому подавно. Да и поговаривали, что любила она её не так сильно, как сына, но, по моему мнению, всё это слухи. Девочка нисколько не казалась несчастной, но сходства с братом в ней никто бы не признал. Всякий, кто её видел вживую, говорил, что она и похожа, и непохожа на брата одновременно. На портрете, который мне однажды показал Степан Трофимович после того дня, сходство было налицо: черные шелковистые волосы, пронзительные голубые глаза, губы, тон лица, но это же лицо мне не казалось маской. Но в жизни я бы никогда не сказал, что она похожа на Николая Всеволодовича, и соглашусь со мнением почти всех в нашем городе: нрав меняет лицо. Алиса была непохожа на Ставрогина характером. "Ангел с нравом бесёнка," — как говорили некоторые барышни в возрасте, которым довелось видеть девушку. И правда, Алиса Всеволодовна была не просто красива, а выразительно противоречива. Её глаза могли показывать различнейшие эмоции, иногда и все разом, а по изгибу подвижных бровей можно было догадаться, в каком настроении сейчас пребывает девушка. Зачастую из-за этих небесных глазок сверкало веселье и смешливость, а губы могли изогнуться как и в добром приветствии, так и в злостной усмешке. Но всё же, несмотря на поистине детскую лукавость и игривость в её образе, в ней можно было разглядеть цельную личность, а её высокий, гладкий лоб показывал проницательность, решимость и некоторую упрямую твердость. Сначала кто-то посчитал бы её легкомысленной, даже ветереной, почти обидчивой, но после более близкого знакомства с ней было понятно, что обидеть её очень легко, но забывает она обиды с простотой малого ребёнка. В её чудной натуре переплетались не по годам взрослые, умные мысли и детская очаровательность, легкость и смешливость, но несомненная любовь ко всему живому, которой могут обладать лишь дети. Всё в её образе будто противоречило друг другу, но прекрасно между собой гармонировало, и, честно признаюсь вам, её бесхитростные, но острые замечания были мне гораздо интересней, чем пышные слова некоторых личностей, почитающих себя за великих мыслителей и философов. Сейчас же Алиса Всеволодовна с заботой выслушивала Степана Трофимовича. — Ну что же вы, Степан Трофимович! Maman не так жестока, как вы её описали. Наверняка вы что-то тут не поняли или умолчали, как с вами часто случается. Ну, что вы замолкли и пониклись? (Степан Трофимович действительно опустил голову и как бы сконфузился). И к тому же, Даша хорошая девушка, я вам это гарантирую, что вы ни капли не пожалеете о выборе maman, — сказала Алиса Всеволодовна, самым успокаивающим тоном, какой себе только можно вообразить. — Ou, mon enfant, ты ещё слишком ребёнок, чтобы разбираться в таких вещах. Я сегодня, нет, сейчас же, пойду к ней, и будь со мной, что будет, я больше не в силах терпеть это позорное неведение, — скороговоркой полетели слова Степана Трофимовича. Он метнул скорый взгляд на бывшую подопечную, будто оценивая произведённое впечатление. Девушка же сидела, задумавшись, но по окончанию речи она подняла взгляд на меня, и спросила у Степана Трофимовича: — Кто это? Я очнулся, несколько смутился от такого прямого вопроса, поспешно поднялся и отрекомендовал себя. Степан Трофимович тоже вставил от себя пару словечек, но всё пребывал в ожидании от реакции Алисы. Она же повернула свою голову к бывшему воспитателю, сказала: — Знаете, у вас прекрасный друг... — И как вы смеете, насмешливое дитя, так игнорировать мои страдания? О, не смейтесь, не смейтесь! (Алиса Всеволодовна действительно изогнула губы в усмешке, и быстро спрятала её после слов моего друга, но в глазах у неё всё ещё сверкала смешливость). Однажды вы пожалеете, что так жестоко обращаетесь со мной, и ваша maman тоже придёт на мою могилу, умываясь слезами. — Степан Трофимович поднялся, гордо подняв голову и направив тело к выходу, но не сделав ни шага. Алиса Всеволодовна мягко улыбнулась и встала. — Вы, Степан Трофимович, имеете дурную привычку грозить страшными словами. Но я уже привыкла. Если вы так хотите, то и я, и господин Антон Лаврентьевич, — она умоляюще посмотрела на меня, и я был не в силах отказать этой девушке, — обязательно пойдём с вами, чтобы защитить вас от maman. — Она чуть было хотела засмеяться от абсурдности этой "защиты", но сдержалась, дабы не задеть нашего друга. Степан Трофимович ничего не заметил и, взяв свою шляпу и трость, направился к выходу. Мы с ней последовали за ним, но вдруг Настасья зашла в комнату и объявила, что пришёл Липутин с неким незнакомым господином. Степан Трофимович растерял всю свою решимости, и, страшно побледнев и отступив назад, схватил меня за руку и прошептал: — Это Липутин, и я пропал. . 2 Почему бы он пропал от Липутина, я не знал, да и цены не придавал слову; я всё приписывал нервам. Но все-таки испуг его был необычайный, и я решился пристально наблюдать. Алиса же Всеволодовна нисколько не испугалась, и, видимо, вовсе не знала, кто такой Липутин, и не была с ним знакома. Но она заметила этот испуг на лице Степана Трофимовича, потому насторожилась, и стояла между мною и бывшим воспитателем. Уж один вид входившего Липутина заявлял, что на этот раз он имеет особенное право войти, несмотря на все запрещения. Он вел за собою одного неизвестного господина, должно быть приезжего. В ответ на бессмысленный взгляд остолбеневшего Степана Трофимовича он тотчас же и громко воскликнул: — Гостя веду, и особенного! Осмеливаюсь нарушить уединение. Господин Кириллов, замечательнейший инженер-строитель. А главное, сынка вашего знают, многоуважаемого Петра Степановича; очень коротко-с; и поручение от них имеют. Вот только что пожаловали. — О поручении вы прибавили, — резко заметил гость, — поручения совсем не бывало, а Верховенского я, вправде, знаю. Оставил в X — ской губернии, десять дней пред нами. Степан Трофимович машинально подал руку и указал садиться; посмотрел на меня, посмотрел на Алису Всеволодовну, посмотрел на Липутина и вдруг, как бы опомнившись, поскорее сел сам, но всё еще держа в руке шляпу и палку и не замечая того. — Ба, да вы сами на выходе! А мне-то ведь сказали, что вы совсем прихворнули от занятий. — Да, я болен, и вот теперь хотел гулять, я... — Степан Трофимович остановился, быстро откинул на диван шляпу и палку и — покраснел. — И что же это за барыня! Неужто Алиса Всеволодовна! Рад, очень рад встрече! — Липутин улыбнулся, хотя это было больше похоже на ухмылку, но по-другому он улыбаться и не умел. Алиса Всеволодовна руки не подала, а лишь чуть присела и кивнула головой. Свою настороженность она не показывала и Липутин ничего не заподозрил в её образе. Я между тем наскоро рассматривал гостя. Это был еще молодой человек, лет около двадцати семи, прилично одетый, стройный и сухощавый брюнет, с бледным, несколько грязноватого оттенка лицом и с черными глазами без блеску. Он казался несколько задумчивым и рассеянным, говорил отрывисто и как-то не грамматически, как-то странно переставлял слова и путался, если приходилось составить фразу подлиннее. Липутин совершенно заметил чрезвычайный испуг Степана Трофимовича и видимо был доволен. Он уселся на плетеном стуле, который вытащил чуть не на средину комнаты, чтобы находиться в одинаковом расстоянии между хозяином и гостем, разместившимися один против другого на двух противоположных диванах. Вострые глаза его с любопытством шныряли по всем углам. — Я... давно уже не видал Петрушу... Вы за границей встретились? — пробормотал кое-как Степан Трофимович гостю. — И здесь и за границей. — Алексей Нилыч сами только что из-за границы, после четырехлетнего отсутствия, — подхватил Липутин, — ездили для усовершенствования себя в своей специальности, и к нам прибыли, имея основание надеяться получить место при постройке нашего железнодорожного моста, и теперь ответа ожидают. Они с господами Дроздовыми, с Лизаветой Николаевной знакомы чрез Петра Степановича. Инженер сидел, как будто нахохлившись, и прислушивался с неловким нетерпением. Мне показалось, что он был на что-то сердит. — Они и с Николаем Всеволодовичем знакомы-с. — Знаете и Николая Всеволодовича? — как-то особо взволнованно спросила Алиса Всеволодовна. Она не поздоровалась с молодым человеком, а инженер даже и не замечал её. — Знаю и этого. — коротко ответил Кириллов, посмотрев на девушку, и уже успев смутиться и от её напора, и оценить её. — Алиса Всеволодовна-с сестрица Николая Всеволодовича, — встрял Липутин, ехидно поглядывая на инженера, будто зная то, чего не знаем мы. — Как же! — резко и громко воскликнул Кириллов. Но в то же мгновенье смутился, опустил глаза и продолжил уже тихим голосом. — Про вас, Алиса Всеволодовна, мы ваш брат ничего не говорил. И про вас я нисколько не знал. Прошу меня извинить... — И правда, не говорил? Видать, бережёт сестрицу то. Да и как после тех то событий, — замолк Липутин и хитро поглядывал на девушку. Алиса Всеволодовна вдруг побледнела, черты лица обострились, а глаза стали ещё пронзительней, но холоднее. — Замолкните. — Твёрдо и холодно отрезала она. Я подумал, что теперь сходства между ней и Ставрогиным куда больше, чем было до чего момента. Липутин вдруг перестал ёрничать и удивлённо посмотрел на Алису Всеволодовну. Степан Трофимович тоже не ожидал такого преображения, а Алексей Нилыч вдруг взбодрился и уже с большим интересом следил за ней. — Простите, я не знал, что те события вас так задели... — пролепетал Липутин. Черты девушки смягчились, Алиса успокоилась и уже мягче сказала: — Это вы меня извините, я не хотела. — Она помолчала пару секунд, но продолжила. — Вам, Алексей Нилыч, наверняка интересно, что же это такое. Расскажите, господин Липутин. У вас лучше получится объяснить. Липутин взбодрился, будто ничего и не было, и с небывалым энтузиазмом начал. — Вы, Алексей Нилыч, наверняка заметили, что Алиса Всеволодовна красивая девушка. Не смущайтесь, это общеизвестный факт. (Инженер действительно опустил глаза, но после слов Липутина нисколько не ободрился, а наоборот ещё сильнее поник, но вслушивался в слова). И вот однажды Алисе Всеволодовне начали приходить письма от одного анонимного воздыхателя. В то время у нас как раз был Николай Всеволодович, и Алисе Всеволодовне было тринадцать, если я не ошибаюсь, лет. Она, как самая приличная девушка, конечно, растерялась. Но по доброте душевной не хотела показывать ни матери, ни брату, а письма сжигала или прятала, уж не знаю. Но вот этот аноним вдруг решился прислать ей дорогой подарок, красивейшую подвеску. Это как раз произошло во время завтрака, когда вся семья была в сборе. Варвара Петровна удивилась, Николай Всеволодович был недоволен. Никто не хотел, чтобы это продолжалось, ведь девушка слишком мала для таких подарков. Не знаю уж как, но Николай Всеволодович смог добыть адрес воздыхателя, которым оказался студентик лет не больше восемнадцати, а может и меньше. Николай Всеволодович прислал письмо, в котором указывалось, что будет защищать честь сестры через дуэль. Этот студентик, как получил письмо, испугался. Все родительские деньги он потратил на подвеску, и ему даже стреляться было нечем. Да и каким же надо было быть смельчаком, чтобы стать противником Николая Всеволодовича. Говорят, что он позанимал у всех своих друзей в долг, купил какой-никакой пистолет, напился и... На следующее утро его нашли уже мёртвым. Дуэль, как вы поняли, не состоялась, а семья Ставрогиных отослали подвеску семье погибшего. Теперь я понял, почему Варвара Петровна с неохотой выпускала дочь из дому. Все помолчали. Степан Трофимович с неким трепетом слушал рассказ, Алексей Нилыч также смотрел в пол, так что произведенного эффекта я разглядеть не мог. Но будто казалось, что он был ещё больше сердит и недоволен. — Везде вы всякую пакость, Липутин, найдёте! — сказал в негодовании инженер. Мы все замолкли. 3 — Я... я чрезвычайно давно уже не видал Петрушу и... так мало нахожу себя вправе называться отцом... я... как же вы его оставили? — сказал Степан Трофимович, возвращаясь к прошлому разговору. — Да так и оставил... он сам приедет, — опять поспешил отделаться господин Кириллов. Решительно, он сердился. — Приедет! Наконец-то я... видите ли, я слишком давно уже не видал Петрушу! — завяз на этой фразе Степан Трофимович. — Жду теперь моего бедного мальчика, пред которым... о, пред которым я так виноват! То есть я, собственно, хочу сказать, что, оставляя его тогда в Петербурге, я... одним словом, я считал его за ничто, он походил на идиотика. Мальчик, знаете, нервный, очень чувствительный и... боязливый. Ложась спать, клал земные поклоны и крестил подушку, чтобы ночью не умереть... Словом, чувства изящного никакого, то есть чего-нибудь высшего, основного, какого-нибудь зародыша будущей идеи...  Впрочем, я сам, кажется, спутался, извините, я... вы меня застали... — Вы серьезно, что он подушку крестил? — с каким-то особенным любопытством вдруг осведомился инженер. — Да, крестил... — Нет, я так; продолжайте. — А кто же такой этот Петруша? — вдруг поинтересовалась Алиса Всеволодовна. Степан Трофимович посмотрел на неё и как-то странно улыбнулся, почти растерянно. — О, mon enfant, это мой сын. Мой бедный мальчик, я перед ним так виноват! — опять повторил он. Алиса заинтересованнее начала расспрашивать. — Сколько ему лет? — Он младше Nicolas на... год или около того, точно не помню. Алиса смешливо хмыкнула, чем-то развеселенная, но никак не прокомментировала. Степан Трофимович вопросительно поглядел на Липутина. — Я очень вам благодарен за ваше посещение, но, признаюсь, я теперь... не в состоянии... Позвольте, однако, узнать, где квартируете? — В Богоявленской улице, в доме Филиппова. — Ах, это там же, где Шатов живет, — заметил я невольно. — Именно, в том же самом доме, — воскликнул Липутин, — только Шатов наверху стоит, в мезонине, а они внизу поместились, у капитана Лебядкина. Они и Шатова знают и супругу Шатова знают. Очень близко с нею за границей встречались. — Так неужели вы что-нибудь знаете об этом несчастном супружестве нашего несчастного друга и эту женщину? — воскликнул Степан Трофимович, вдруг увлекшись чувством. — Вас первого человека встречаю, лично знающего; и если только... — Какой вздор! — отрезал инженер, весь вспыхнув. — Как вы, Липутин, прибавляете! Никак я не видал жену Шатова; раз только издали, а вовсе не близко... Шатова знаю. Зачем же вы прибавляете разные вещи? Он круто повернулся на диване, захватил свою шляпу, потом опять отложил и, снова усевшись по-прежнему, с каким-то вызовом уставился своими черными вспыхнувшими глазами на Степана Трофимовича. Я никак не мог понять такой странной раздражительности. — Извините меня, — внушительно заметил Степан Трофимович, — я понимаю, что это дело может быть деликатнейшим... — Никакого тут деликатнейшего дела нет, и даже это стыдно, а я не вам кричал, что «вздор», а Липутину, зачем он прибавляет. Извините меня, если на свое имя приняли. Я Шатова знаю, а жену его совсем не знаю... совсем не знаю! — Я понял, понял, и если настаивал, то потому лишь, что очень люблю нашего бедного друга, и всегда интересовался... Человек этот слишком круто изменил, на мой взгляд, свои прежние, может быть слишком молодые, но все-таки правильные мысли. И до того кричит теперь разные вещи, что я давно уже приписываю этот перелом в его организме — иначе назвать не хочу — какому-нибудь сильному семейному потрясению и именно неудачной его женитьбе. Я, который изучил мою бедную Россию как два мои пальца, а русскому народу отдал всю мою жизнь, я могу вас заверить, что он русского народа не знает, и вдобавок... — Я тоже совсем не знаю русского народа и... вовсе нет времени изучать! — отрезал опять инженер и опять круто повернулся на диване. Степан Трофимович осекся на половине речи. Алексей Нилыч постоянно, но прерываясь, смотрел на Алису Всеволодовну, будто что-то изучая в её лице. — Они изучают, изучают, — подхватил Липутин, — они уже начали изучение и составляют любопытнейшую статью о причинах участившихся случаев самоубийства в России и вообще о причинах, учащающих или задерживающих распространение самоубийства в обществе. Дошли до удивительных результатов. Инженер страшно взволновался. — Это вы вовсе не имеете права, — гневно забормотал он, — я вовсе не статью. Я не стану глупостей. Я вас конфиденциально спросил, совсем нечаянно. Тут не статья вовсе; я не публикую, а вы не имеете права... Липутин видимо наслаждался. — Виноват-с, может быть и ошибся, называя ваш литературный труд статьей. Они только наблюдения собирают, а до сущности вопроса или, так сказать, до нравственной его стороны совсем не прикасаются, и даже самую нравственность совсем отвергают, а держатся новейшего принципа всеобщего разрушения для добрых окончательных целей. Они уже больше чем сто миллионов голов требуют для водворения здравого рассудка в Европе, гораздо больше, чем на последнем конгрессе мира потребовали. В этом смысле Алексей Нилыч дальше всех пошли. Инженер слушал с презрительною и бледною улыбкой. С полминуты все помолчали. — Всё это глупо, Липутин, — проговорил наконец господин Кириллов с некоторым достоинством. — Если я нечаянно сказал вам несколько пунктов, а вы подхватили, то как хотите. Но вы не имеете права, потому что я никогда никому не говорю. Я презираю чтобы говорить... Если есть убеждения, то для меня ясно... а это вы глупо сделали. Я не рассуждаю об тех пунктах, где совсем кончено. Я терпеть не могу рассуждать. Я никогда не хочу рассуждать... — И, может быть, прекрасно делаете, — не утерпел Степан Трофимович. — Я вам извиняюсь, но я здесь ни на кого не сержусь, — продолжал гость горячею скороговоркой, — я четыре года видел мало людей... Я мало четыре года разговаривал и старался не встречать, для моих целей, до которых нет дела, четыре года. Липутин это нашел и смеется. Я понимаю и не смотрю. Я не обидчив, а только досадно на его свободу. А если я с вами не излагаю мыслей, — заключил он неожиданно и обводя всех нас твердым взглядом, — то вовсе не с тем, что боюсь от вас доноса правительству; это нет; пожалуйста, не подумайте пустяков в этом смысле... На эти слова уже никто ничего не ответил, а только переглянулись. Даже сам Липутин позабыл хихикнуть. Алиса Всеволодовна смотрела на инженера с какой-то особой тревожностью и жалостью, которых он не мог вытерпеть, и потому смотрел в пол. — Господа, мне очень жаль, — с решимостью поднялся с дивана Степан Трофимович, — но я чувствую себя нездоровым и расстроенным. Извините. — Ах, это чтоб уходить, — спохватился господин Кириллов, схватывая картуз, — это хорошо, что сказали, а то я забывчив. Он встал и с простодушным видом подошел с протянутою рукой к Степану Трофимовичу. — Жаль, что вы нездоровы, а я пришел. — Желаю вам всякого у нас успеха, — ответил Степан Трофимович, доброжелательно и неторопливо пожимая его руку. — Понимаю, что если вы, по вашим словам, так долго прожили за границей, чуждаясь для своих целей людей, и — забыли Россию, то, конечно, вы на нас, коренных русаков, поневоле должны смотреть с удивлением, а мы равномерно на вас. В одном только я затрудняюсь: вы хотите строить наш мост и в то же время объявляете, что стоите за принцип всеобщего разрушения. Не дадут вам строить наш мост! — Как? Как это вы сказали... ах черт! — воскликнул пораженный Кириллов и вдруг рассмеялся самым веселым и ясным смехом. На мгновение лицо его приняло самое детское выражение и, мне показалось, очень к нему идущее. Липутин потирал руки в восторге от удачного словца Степана Трофимовича. А я всё дивился про себя: чего Степан Трофимович так испугался Липутина и почему вскричал «я пропал», услыхав его.