Часть 11

Он был весел и спокоен. Может, что-нибудь с ним случилось сейчас очень хорошее, еще нам неизвестное; но он, казалось, был даже чем-то особенно доволен. — Простишь ли ты меня, Nicolas? — не утерпела Варвара Петровна и поспешно встала ему навстречу. Но Nicolas решительно рассмеялся. — Так и есть! — воскликнул он добродушно и шутливо. — Вижу, что вам уже всё известно. А я, как вышел отсюда, и задумался в карете: «По крайней мере надо было хоть анекдот рассказать, а то кто же так уходит?». Но как вспомнил, что у вас остается Петр Степанович, то и забота соскочила. Говоря, он бегло осматривался кругом. Он вновь решительно избегал Алису взглядом. — Петр Степанович рассказал нам одну древнюю петербургскую историю из жизни одного причудника, — восторженно подхватила Варвара Петровна, — одного капризного и сумасшедшего человека, но всегда высокого в своих чувствах, всегда рыцарски благородного... — Рыцарски? Неужто у вас до того дошло? — смеялся Nicolas. — Впрочем, я очень благодарен Петру Степановичу на этот раз за его торопливость (тут он обменялся с ним мгновенным взглядом). Надобно вам узнать, maman, что Петр Степанович — всеобщий примиритель; это его роль, болезнь, конек, и я особенно рекомендую его вам с этой точки. Догадываюсь, о чем он вам тут настрочил. Он именно строчит, когда рассказывает; в голове у него канцелярия. Заметьте, что в качестве реалиста он не может солгать и что истина ему дороже успеха... разумеется, кроме тех особенных случаев, когда успех дороже истины. (Говоря это, он всё осматривался, даже, как мне показалось, нервно). Таким образом, вы видите ясно, maman, что не вам у меня прощения просить и что если есть тут где-нибудь сумасшествие, то, конечно, прежде всего с моей стороны, и, значит, в конце концов я все-таки помешанный, — надо же поддержать свою здешнюю репутацию... Тут он нежно обнял мать. — Во всяком случае, дело это теперь кончено и рассказано, а стало быть, можно и перестать о нем, — прибавил он, и какая-то сухая, твердая нотка прозвучала в его голосе. Варвара Петровна поняла эту нотку; но экзальтация ее не проходила, даже напротив. — Я никак не ждала тебя раньше как через месяц, Nicolas! А Алиса... — Я, разумеется, вам всё объясню, maman, а теперь... И он направился к Прасковье Ивановне. Но та едва повернула к нему голову, несмотря на то что с полчаса назад была ошеломлена при первом его появлении. Теперь же у ней были новые хлопоты: с самого того мгновения, как вышел капитан и столкнулся в дверях с Николаем Всеволодовичем, Лиза вдруг принялась смеяться, — сначала тихо, порывисто, но смех разрастался всё более и более, громче и явственнее. Она раскраснелась. Контраст с ее недавним мрачным видом был чрезвычайный. Пока Николай Всеволодович разговаривал с Варварой Петровной, она раза два поманила к себе Маврикия Николаевича, будто желая ему что-то шепнуть; но лишь только тот наклонялся к ней, мигом заливалась смехом; можно было заключить, что она именно над бедным Маврикием Николаевичем и смеется. Алиса Всеволодовна постоянно хотела пройти к ней, но из-за людей в комнате, она не могла дойти до подруги и лишь озабоченно смотрела на неё из другого конца. Лиза, впрочем, видимо старалась скрепиться и прикладывала платок к губам. Николай Всеволодович с самым невинным и простодушным видом обратился к ней с приветствием. — Вы, пожалуйста, извините меня, — ответила она скороговоркой, — вы... вы, конечно, видели Маврикия Николаевича... Боже, как вы непозволительно высоки ростом, Маврикий Николаевич! И опять смех. Маврикий Николаевич был роста высокого, но вовсе не так уж непозволительно. — Вы... давно приехали? — пробормотала она, опять сдерживаясь, даже конфузясь, но со сверкающими глазами. — Часа два с лишком, — ответил Nicolas, пристально к ней присматриваясь. Замечу, что он был необыкновенно сдержан и вежлив, но, откинув вежливость, имел совершенно равнодушный вид, даже вялый. — А где будете жить? — Здесь. Варвара Петровна тоже следила за Лизой, но ее вдруг поразила одна мысль. — Где ж ты был, Nicolas, до сих пор, все эти два часа с лишком? — подошла она. — Поезд приходит в десять часов. — Я сначала завез Петра Степановича к Кириллову. А Петра Степановича я встретил в Матвееве (за три станции), в одном вагоне и доехали. — Я с рассвета в Матвееве ждал, — подхватил Петр Степанович, — у нас задние вагоны соскочили ночью с рельсов, чуть ног не поломали. — Ноги сломали! — вскричала Лиза. — Мама, мама, а мы с вами хотели ехать на прошлой неделе в Матвеево, вот бы тоже ноги сломали! — Господи помилуй! — перекрестилась Прасковья Ивановна. — Мама́, мама́, милая ма, вы не пугайтесь, если я в самом деле обе ноги сломаю; со мной это так может случиться, сами же говорите, что я каждый день скачу верхом сломя голову. Маврикий Николаевич, будете меня водить хромую? — захохотала она опять. — Если это случится, я никому не дам себя водить, кроме вас, смело рассчитывайте. Ну, положим, что я только одну ногу сломаю... Ну будьте же любезны, скажите, что почтете за счастье. — Что уж за счастье с одною ногой? — серьезно нахмурился Маврикий Николаевич. — Зато вы будете водить, один вы, никому больше! А Elis будет помогать! Правда, правда, Elis? — почти вскричала Лиза. Она будто действительно волновалась за это, будто уже сломала ноги. Алиса Всеволодовна наконец смогла выйти из своего угла и, будто лебедь в озере, проскользила к Лизавете Николаевне. Её Elis весело, но с заботой улыбнулась, смешливость, встревоженная смешливость сверкнула в её взгляде, а лоб разгладился. — Конечно, ma chérie, я буду любить тебя, даже если у тебя будут сломаны всевозможные конечности, — Алиса Всеволодовна нагнулась к Лизе и поцеловала её в макушку. Лиза успокоилась, её лицо перестало казаться таким нервным, а смех сейчас не начинался. — Воды, принесите воды! — попросила Алиса. И в этот же момент Пётр Степанович появился перед ней с этим стаканом, хотя ещё мгновение стоял недалеко от меня. Лиза болезненно рассмеялась. Остроты и намеки были плоски, но ей, очевидно, было не до славы. — Лиза, дорогая, выпей! - Алиса присела перед ней со стаканом. Она выпила, хоть и порывы начинались. В комнате стоял гул, но никто не подходил. Как казалось, ещё миг, и у Лизы началась бы истерика, но Алиса слишком хорошо чувствовала свою подругу, потому предотвратила это. Варвара Петровна, чтобы Лизе не стало только хуже, увела её в ту дверь, из которой недавно вышла Дарья Павловна. За ней последовала и Прасковья Ивановна, уже начинающая хныкать и причитать из-за своей Лизы. Но это было недолго; спустя четыре или около того минуты они вышли назад. Я стараюсь припомнить теперь каждую черту этих последних мгновений этого достопамятного утра. Помню, что, когда мы остались одни, без дам (кроме одной Дарьи Павловны, не тронувшейся с места, и Алисы Всеволодовны, которая стояла у своего прежнего места), Николай Всеволодович обошел нас и перездоровался с каждым, кроме Шатова, продолжавшего сидеть в своем углу и еще больше, чем давеча, наклонившегося в землю. Он наконец подошёл и к Алисе. У них была разница в росте: он был выше её на полторы головы. Но девочка всё же привстала на цыпочки и, наклонив его к себе, поцеловала в щёку. Николай Всеволодович, доселе спокойный и даже вялый, вдруг встрепенулся, его глаза раскрылись шире, но прежняя светская улыбка сползла. Я не смогу теперь описать эту эмоцию, но ни раздражение, ни отвращение в нём к этому жесту не было, лишь что-то болезненное на миг перекосило его лицо. Степан Трофимович начал было с Николаем Всеволодовичем о чем-то чрезвычайно остроумном, но тот поспешно направился к Дарье Павловне. Но на дороге почти силой перехватил его Петр Степанович и утащил к окну, где и начал о чем-то быстро шептать ему, по-видимому об очень важном, судя по выражению лица и по жестам, сопровождавшим шепот. Николай же Всеволодович слушал очень лениво и рассеянно, с своей официальною усмешкой, которую нацепил сразу, как отошёл от сестрицы, а под конец даже и нетерпеливо, и всё как бы порывался уйти. Он ушел от окна, именно когда воротились наши дамы; Лизу Варвара Петровна усадила на прежнее место, уверяя, что им минут хоть десять надо непременно повременить и отдохнуть и что свежий воздух вряд ли будет сейчас полезен на больные нервы. Очень уж она ухаживала за Лизой и сама села с ней рядом. К ним немедленно подскочил освободившийся Петр Степанович и начал быстрый и веселый разговор. Алиса отошла от них, будто даже избегая Петра Степановича, который весело с ней поздоровался, но она вновь не ответила. Девочка отошла в сторону Шатова, и встала между мной и им. Вот тут-то Николай Всеволодович и подошел наконец к Дарье Павловне неспешною походкой своей; Даша так и заколыхалась на месте при его приближении и быстро привскочила в видимом смущении и с румянцем во всё лицо. — Вас, кажется, можно поздравить... или еще нет? — проговорил он с какой-то особенною складкой в лице. Даша что-то ему ответила, но трудно было расслышать. — Простите за нескромность, — возвысил он голос, — но ведь вы знаете, я был нарочно извещен. Знаете вы об этом? — Да, я знаю, что вы были нарочно извещены. — Надеюсь, однако, что я не помешал ничему моим поздравлением, — засмеялся он, — и если Степан Трофимович... — С чем, с чем поздравить? — подскочил вдруг Петр Степанович, — с чем вас поздравить, Дарья Павловна? Ба! Да уж не с тем ли самым? Краска ваша свидетельствует, что я угадал. В самом деле, с чем же и поздравлять наших прекрасных и благонравных девиц и от каких поздравлений они всего больше краснеют? Ну-с, примите и от меня, если я угадал, и заплатите пари: помните, в Швейцарии бились об заклад, что никогда не выйдете замуж... (Алиса вдруг насторожилась и прожгла Дарью Павловну пытливым взглядом, от которого та покраснела) Ах да, по поводу Швейцарии — что ж это я? Представьте, наполовину затем и ехал, а чуть не забыл: скажи ты мне, — быстро повернулся он к Степану Трофимовичу, — ты-то когда же в Швейцарию? — Я... в Швейцарию? — удивился и смутился Степан Трофимович. На него вопросительно и неверяще посмотрела Алиса. — Как? разве не едешь? Да ведь ты тоже женишься... ты писал? — Pierre! — воскликнул Степан Трофимович. — Да что Pierre... Видишь, если тебе это приятно, то я летел заявить тебе, что я вовсе не против, так как ты непременно желал моего мнения как можно скорее; если же (сыпал он) тебя надо «спасать», как ты тут же пишешь и умоляешь, в том же самом письме, то опять-таки я к твоим услугам. Правда, что он женится, Варвара Петровна? — быстро повернулся он к ней. — Надеюсь, что я не нескромничаю; сам же пишет, что весь город знает и все поздравляют, так что он, чтоб избежать, выходит лишь по ночам. Письмо у меня в кармане. Но поверите ли, Варвара Петровна, что я ничего в нем не понимаю! Ты мне только одно скажи, Степан Трофимович, поздравлять тебя надо или «спасать»? Вы не поверите, рядом с самыми счастливыми строками у него отчаяннейшие. Во-первых, просит у меня прощения; ну, положим, это в их нравах... А впрочем, нельзя не сказать: вообразите, человек в жизни видел меня два раза, да и то нечаянно, и вдруг теперь, вступая в третий брак, воображает, что нарушает этим ко мне какие-то родительские обязанности, умоляет меня за тысячу верст, чтоб я не сердился и разрешил ему! Ты, пожалуйста, не обижайся, Степан Трофимович, черта времени, я широко смотрю и не осуждаю, и это, положим, тебе делает честь и т. д., и т. д., но опять-таки главное в том, что главного-то не понимаю. Тут что-то о каких-то «грехах в Швейцарии». Женюсь, дескать, по грехам, или из-за чужих грехов, или как у него там, — одним словом, «грехи». «Девушка, говорит, перл и алмаз», ну и, разумеется, «он недостоин» — их слог; но из-за каких-то там грехов или обстоятельств «принужден идти к венцу и ехать в Швейцарию», а потому «бросай всё и лети спасать». Понимаете ли вы что-нибудь после этого? А впрочем... а впрочем, я по выражению лиц замечаю (повертывался он с письмом в руках, с невинною улыбкой всматриваясь в лица), что, по моему обыкновению, я, кажется, в чем-то дал маху... по глупой моей откровенности или, как Николай Всеволодович говорит, торопливости. Я ведь думал, что мы тут свои, то есть твои свои, Степан Трофимович, твои свои, а я-то, в сущности, чужой, и вижу... и вижу, что все что-то знают, а я-то вот именно чего-то и не знаю. Он всё продолжал осматриваться. — Степан Трофимович так и написал вам, что женится на «чужих грехах, совершенных в Швейцарии», и чтобы вы летели «спасать его», этими самыми выражениями? — подошла вдруг Варвара Петровна, вся желтая, с искривившимся лицом, со вздрагивающими губами. Алиса Всеволодовна побледнела, но незаметно перешла не к матери, а к Степану Трофимовичу, схватив его за руку. Тот был ужасно бледен, но руку не отдёрнул. — То есть, видите ли-с, если тут чего-нибудь я не понял, — как бы испугался и еще пуще заторопился Петр Степанович, — то виноват, разумеется, он, что так пишет. Вот письмо. Знаете, Варвара Петровна, письма бесконечные и беспрерывные, а в последние два-три месяца просто письмо за письмом, и, признаюсь, я, наконец, иногда не дочитывал. Ты меня прости, Степан Трофимович, за мое глупое признание, но ведь согласись, пожалуйста, что хоть ты и ко мне адресовал, а писал ведь более для потомства, так что тебе ведь и всё равно... Ну, ну, не обижайся; мы-то с тобой все-таки свои! Но это письмо, Варвара Петровна, это письмо я дочитал. Эти «грехи»-с — эти «чужие грехи» — это, наверно, какие-нибудь наши собственные грешки и, об заклад бьюсь, самые невиннейшие, но из-за которых вдруг нам вздумалось поднять ужасную историю с благородным оттенком — именно ради благородного оттенка и подняли. Тут, видите ли, что-нибудь по счетной части у нас прихрамывает — надо же, наконец, сознаться. Мы, знаете, в карточки очень повадливы... а впрочем, это лишнее, это совсем уже лишнее, виноват, я слишком болтлив, но, ей-богу, Варвара Петровна, он меня напугал, и я действительно приготовился отчасти «спасать» его. Мне, наконец, и самому совестно. Что я, с ножом к горлу, что ли, лезу к нему? Кредитор неумолимый я, что ли? Он что-то пишет тут о приданом... А впрочем, уж женишься ли ты, полно, Степан Трофимович? Ведь и это станется, ведь мы наговорим, наговорим, а более для слога... Ах, Варвара Петровна, я ведь вот уверен, что вы, пожалуй, осуждаете меня теперь, и именно тоже за слог-с... — Напротив, напротив, я вижу, что вы выведены из терпения, и, уж конечно, имели на то причины, — злобно подхватила Варвара Петровна. Она со злобным наслаждением выслушала все «правдивые» словоизвержения Петра Степановича, очевидно игравшего роль (какую — не знал я тогда, но роль была очевидная, даже слишком уж грубовато сыгранная, и эта роль уже не нравилась Алисе Всеволодовне: та прожигала Петра Степановича "невероятным" взглядом, в который смешались всё, от ярости до презрения, и который она так редко использовала). — Напротив, — продолжала она, — я вам слишком благодарна, что вы заговорили; без вас я бы так и не узнала. В первый раз в двадцать лет я раскрываю глаза. Николай Всеволодович, вы сказали сейчас, что и вы были нарочно извещены: уж не писал ли и к вам Степан Трофимович в этом же роде? — Я получил от него невиннейшее и... и... очень благородное письмо... — Вы затрудняетесь, ищете слов — довольно! Степан Трофимович, я ожидаю от вас чрезвычайного одолжения, — вдруг обратилась она к нему с засверкавшими глазами, — сделайте мне милость, оставьте нас сейчас же, а впредь не переступайте через порог моего дома. Прошу припомнить недавнюю «экзальтацию», еще и теперь не прошедшую. Правда, и виноват же был Степан Трофимович! Но вот что решительно изумило меня тогда: то, что он с удивительным достоинством выстоял и под «обличениями» Петруши, не думая прерывать их, и под «проклятием» Варвары Петровны. Откудова взялось у него столько духа? Алиса Всеволодовна держала его за руку всё это время, и с неким сожалением глядела на него. Я узнал только одно, что Степан Трофимович несомненно и глубоко оскорблен был давешнею первою встречей с Петрушей, именно давешними объятиями. Это было глубокое и настоящее уже горе, по крайней мере на его глаза, его сердцу. Было у него и другое горе в ту минуту, а именно язвительное собственное сознание в том, что он сподличал; в этом он мне сам потом признавался со всею откровенностью. А ведь настоящее, несомненное горе даже феноменально легкомысленного человека способно иногда сделать солидным и стойким, ну хоть на малое время; мало того, от истинного, настоящего горя даже дураки иногда умнели, тоже, разумеется, на время; это уж свойство такое горя. А если так, то что же могло произойти с таким человеком, как Степан Трофимович? Целый переворот — конечно, тоже на время. Он с достоинством поклонился Варваре Петровне и не вымолвил слова (правда, ему ничего и не оставалось более). Алиса Всеволодовна вдруг его отпустила и шагнула к матери. Её брови вновь сдвинулись к переносице, руки сжались в кулачки. Видно, эта выходка ей стоила немалых усилий, но всё же она вытерпела. — Вы, maman, поступили слишком грубо и слишком опрометчиво, — громко и уверенно сказала Алиса, глядя прямо на Варвару Петровну. В глазах генеральши на мгновение мелькнуло удивление, но потому её глаза сверкнули гневом. — Вы, Алиса Всеволодовна, матери перечите? В своём-то возрасте? Вы слишком ребёнок, чтобы понимать всю ситуацию... — начала Варвара Петровна, не отрывая взгляда от дочери. Но Алиса её перебила: — Я лишь говорю, что вы не правы. И я знаю вас, матушка, вы будете потом жалеть о своём решении, — сказала Алиса. Её слова будто рассекли воздух хлыстом. Все в комнате замолчали, можно было услышать, как ветер колышет занавески. Девочка направилась к выходу из зала в другую комнату, но, повернувшись к Степану Трофимовичу, добро улыбнулась, взмахнув пушистыми ресницами. Тот был крайне удивлён, даже поражён такой смелостию своей воспитанницы. Варвара Петровна не проговорила ни слова, но злость вперемешку с удивлением мелькали в её взгляде. Алиса отвернулась, проследовала к выходу, по пути нечаянно (как показалось всем, и как на самом деле не было) толкнула плечом Петра Степановича. Тот стоял, ухмыльнувшись, но после толчка его улыбка сползла, и он с удивлением и каким-то странным восторгом проследил за ней. Алиса с громким хлопком двери вышла из зала. Степан Трофимович с достоинством ушёл. Выходка Алиса заразила его решимостью. Поднялся шум; но тут разразилось вдруг такое приключение, которого уж никто не мог ожидать.