Часть 13

Было семь часов вечера, Николай Всеволодович сидел один в своем кабинете — комнате, им еще прежде излюбленной высокой, устланной коврами, уставленной несколько тяжелою, старинного фасона мебелью. Он сидел в углу на диване, одетый как бы для выхода, но, казалось, никуда не собирался. На столе пред ним стояла лампа с абажуром. Бока и углы большой комнаты оставались в тени. Взгляд его был задумчив и сосредоточен, не совсем спокоен; лицо усталое и несколько похудевшее. Болен он был действительно флюсом; но слух о выбитом зубе был преувеличен. Зуб только шатался, но теперь снова окреп; была тоже рассечена изнутри верхняя губа, но и это зажило. Флюс же не проходил всю неделю лишь потому, что больной не хотел принять доктора и вовремя дать разрезать опухоль, а ждал, пока нарыв сам прорвется. Он не только доктора, но и мать едва допускал к себе, и то на минуту, один раз на дню и непременно в сумерки, когда уже становилось темно, а огня еще не подавали. Не принимал он тоже и Петра Степановича, который, однако же, по два и по три раза в день забегал к Варваре Петровне, пока оставался в городе. Он впускал к себе лишь Алису Всеволодовну, которая, казалось, могла войти куда угодно, несмотря на запреты. Но Ставрогин не протестовал, и Алиса зачастую сидела у брата. И вот наконец в понедельник, возвратясь поутру после своей трехдневной отлучки, обегав весь город и отобедав у Юлии Михайловны, Петр Степанович к вечеру явился наконец к нетерпеливо ожидавшей его Варваре Петровне. Запрет был снят, Николай Всеволодович принимал. Варвара Петровна сама подвела гостя к дверям кабинета; она давно желала их свиданья, а Петр Степанович дал ей слово забежать к ней от Nicolas и пересказать. Робко постучалась она к Николаю Всеволодовичу и, не получая ответа, осмелилась приотворить дверь вершка на два. — Nicolas, могу я ввести к тебе Петра Степановича? — тихо и сдержанно спросила она, стараясь разглядеть Николая Всеволодовича из-за лампы. — Можно, можно, конечно можно! — громко и весело крикнул сам Петр Степанович, отворил дверь своею рукой и вошел. Николай Всеволодович не слыхал стука в дверь, а расслышал лишь только робкий вопрос мамаши, но не успел на него ответить. Пред ним в эту минуту лежало только что прочитанное им письмо, над которым он сильно задумался. Алиса Всеволодовна сидела тут же, на софе с книгою в руках, с коей она сидела ещё в то злочастное утро. Алиса выглядела ни капли не обеспокоенной, но неприятно поморщилась, услышав о Петре Степанович. Она всё так с ним и никак не пресекалась и не общалась. Николай Всеволодович вздрогнул, заслышав внезапный окрик Петра Степановича, и поскорее накрыл письмо попавшимся под руку пресс-папье, но не совсем удалось: угол письма и почти весь конверт выглядывали наружу. — Я нарочно крикнул изо всей силы, чтобы вы успели приготовиться, — торопливо, с удивительною наивностью прошептал Петр Степанович, подбегая к столу, и мигом уставился на пресс-папье и на угол письма. — И, конечно, успели подглядеть, как я прятал от вас под пресс-папье только что полученное мною письмо, — спокойно проговорил Николай Всеволодович, не трогаясь с места. — Письмо? Бог с вами и с вашим письмом, мне что! — воскликнул гость, — но... главное, — зашептал он опять, обертываясь к двери, уже запертой, и кивая в ту сторону головой, и неожиданно для себя заметил Алису Всоволодовну, глядевшую на него. Он вдруг смутился, но самодовольства в нём лишь прибавилось. — Мать никогда не подслушивает, — холодно заметил Николай Всеволодович. — А ей можно, — кивая, добавил он. — Алиса Всеволодовна! Прошу меня простить, что не заметил, вы так удачно припрятались... Николай Всеволодович, вас жалует, не так ли, — бисером посыпал Петр Степанович с неким волнением. Алиса Всеволодовна свела брови, отложив книгу. Николай Всеволодович вдруг нахмурился. — А вы вломились, не слишком церемонясь, не так ли, — ответила она, поднимаясь и подходя ближе к столу. — Тут я могу прятаться от дорогой maman. К Николаю Всеволодовичу она и зайти не смеет, а со мной и поссориться может... — Ах, я вспомнил про ссору! — перебил Петр Степанович. — Но вы, видимо, уже помирились, раз она вас не зовёт. — Наверное! — рассмеялась Алиса, облокотясь на стол. — Она в тот же день приказала принести мне пирог, а я на следующий срезала ей цветов. Но ни слова о примирении не прозвучало. Девушка присела на большое кресло и замолчала. Прежние огоньки веселости плясали в её глазах, но больше она не смеялась. — Ну, наконец-то я к вам добился! — сказал Петр Степанович к Ставрогину. — Прежде всего, как здоровье? Вижу, что прекрасно, и завтра, может быть, вы явитесь, — а? — Может быть. — Разрешите их наконец, разрешите меня! — неистово зажестикулировал он с шутливым и приятным видом. — Если б вы знали, что я должен был им наболтать. А впрочем, вы знаете. — Он засмеялся. — Всего не знаю. Я слышал только от Алисы, что вы очень... двигались. — То есть я ведь ничего определенного, — вскинулся вдруг Петр Степанович, как бы защищаясь от ужасного нападения, — знаете, я пустил в ход жену Шатова, то есть слухи о ваших связях в Париже, чем и объяснялся, конечно, тот случай в воскресенье... вы не сердитесь? — Убежден, что вы очень старались, — ответил Николай Всеволодович, нервно глянув на кресло, где сидела Алиса. Она, затаив дыхание, сидела в своем уголке и слушала разговор, но время от времени взглядом прожигала Ставрогина. — Ну, я только этого и боялся, — легкомысленно продолжил Петр Степанович, заметив взгляд Николая Всеволодовича. — А впрочем, что ж это значит: «очень старались»? Это ведь упрек. Впрочем, вы прямо ставите, я всего больше боялся, идя сюда, что вы не захотите прямо поставить. — Я ничего и не хочу прямо ставить, — проговорил Николай Всеволодович с некоторым раздражением, но тотчас же усмехнулся. — Я не про то; не про то, не ошибитесь, не про то! — замахал руками Петр Степанович, сыпля словами как горохом и тотчас же обрадовавшись раздражительности хозяина. — Я не стану вас раздражать нашим делом, особенно в вашем теперешнем положении. Я прибежал только о воскресном случае, и то в самую необходимую меру, потому нельзя же ведь. Я с самыми открытыми объяснениями, в которых нуждаюсь, главное, я, а не вы, — это для вашего самолюбия, но в то же время это и правда. Я пришел, чтобы быть с этих пор всегда откровенным. — Стало быть, прежде были неоткровенны? — И вы это знаете сами. Я хитрил много раз... вы улыбнулись, очень рад улыбке, как предлогу для разъяснения; я ведь нарочно вызвал улыбку хвастливым словом «хитрил», для того чтобы вы тотчас же и рассердились: как это я смел подумать, что могу хитрить, а мне чтобы сейчас же объясниться. Видите, видите, как я стал теперь откровенен! Ну-с, угодно вам выслушать? В выражении лица Николая Всеволодовича, презрительно спокойном и даже насмешливом, несмотря на всё очевидное желание гостя раздражить хозяина нахальностию своих заранее наготовленных и с намерением грубых наивностей, выразилось наконец несколько тревожное любопытство. — Слушайте же, — завертелся Петр Степанович пуще прежнего, уже совершенно никак не глядя на Алису Всеволодовну, которая всё слушала. — Отправляясь сюда, то есть вообще сюда, в этот город, десять дней назад, я, конечно, решился взять роль. Самое бы лучшее совсем без роли, свое собственное лицо, не так ли? Ничего нет хитрее, как собственное лицо, потому что никто не поверит. Я, признаться, хотел было взять дурачка, потому что дурачок легче, чем собственное лицо; но так как дурачок все-таки крайность, а крайность возбуждает любопытство, то я и остановился на собственном лице окончательно. Ну-с, какое же мое собственное лицо? Золотая средина: ни глуп, ни умен, довольно бездарен и с луны соскочил, как говорят здесь благоразумные люди, не так ли? — Что ж, может быть и так, — чуть-чуть улыбнулся Николай Всеволодович. — А, вы согласны — очень рад; я знал вперед, что это ваши собственные мысли... Не беспокойтесь, не беспокойтесь, я не сержусь и вовсе не для того определил себя в таком виде, чтобы вызвать ваши обратные похвалы: «Нет, дескать, вы не бездарны, нет, дескать, вы умны»... А, вы опять улыбаетесь!.. Я опять попался. Вы не сказали бы: «вы умны», ну и положим; я всё допускаю. Passons, как говорит папаша, и, в скобках, не сердитесь на мое многословие. Кстати, вот и пример: я всегда говорю много, то есть много слов, и тороплюсь, и у меня всегда не выходит. А почему я говорю много слов и у меня не выходит? Потому что говорить не умею. Те, которые умеют хорошо говорить, те коротко говорят. Вот, стало быть, у меня и бездарность, — не правда ли? Но так как этот дар бездарности у меня уже есть натуральный, так почему мне им не воспользоваться искусственно? Я и пользуюсь. Правда, собираясь сюда, я было подумал сначала молчать; но ведь молчать — большой талант, и, стало быть, мне неприлично, а во-вторых, молчать все-таки ведь опасно; ну, я и решил окончательно, что лучше всего говорить, но именно по-бездарному, то есть много, много, много, очень торопиться доказывать и под конец всегда спутаться в своих собственных доказательствах, так чтобы слушатель отошел от вас без конца, разведя руки, а всего бы лучше плюнув. Выйдет, во-первых, что вы уверили в своем простодушии, очень надоели и были непоняты — все три выгоды разом! Помилуйте, кто после этого станет вас подозревать в таинственных замыслах? Да всякий из них лично обидится на того, кто скажет, что я с тайными замыслами. А я к тому же иногда рассмешу — а это уж драгоценно. Да они мне теперь всё простят уже за то одно, что мудрец, издававший там прокламации, оказался здесь глупее их самих, не так ли? По вашей улыбке вижу, что одобряете. Николай Всеволодович вовсе, впрочем, не улыбался, а, напротив, слушал нахмуренно и несколько нетерпеливо. На удивление, в его всегдашней спокойной физиономии высказывалась нервность. — А? Что? Вы, кажется, сказали «всё равно»? — затрещал Петр Степанович (Николай Всеволодович вовсе ничего не говорил, а Алиса Всеволодовна издала негромкий смешок). — Конечно, конечно; уверяю вас, что я вовсе не для того, чтобы вас товариществом компрометировать. А знаете, вы ужасно сегодня вскидчивы; я к вам прибежал с открытою и веселою душой, а вы каждое мое словцо в лыко ставите; уверяю же вас, что сегодня ни о чем щекотливом не заговорю, слово даю, и на все ваши условия заранее согласен! Николай Всеволодович упорно молчал. — А? Что? Вы что-то сказали? Вижу, вижу, что я опять, кажется, сморозил; вы не предлагали условий, да и не предложите, верю, верю, ну успокойтесь; я и сам ведь знаю, что мне не стоит их предлагать, так ли? Я за вас вперед отвечаю и — уж конечно, от бездарности; бездарность и бездарность... Вы смеетесь? А? Что? — Ничего, — усмехнулся наконец Николай Всеволодович, — я припомнил сейчас, что действительно обозвал вас как-то бездарным, но вас тогда не было. Значит, вам передали... Я бы вас просил поскорее к делу. Зачем пришли? — Да я ведь у дела и есть, я именно по поводу воскресенья! — залепетал Петр Степанович. — Ну чем, чем я был в воскресенье, как по-вашему? Именно торопливою срединною бездарностию, и я самым бездарнейшим образом овладел разговором силой. Но мне всё простили, потому что я, во-первых, с луны, это, кажется, здесь теперь у всех решено; а во-вторых, потому, что милую историйку рассказал и всех вас выручил, так ли, так ли? Алиса Всеволодовна вдруг вытянулась в кресле, высунувшись наружу. Слушала она с бо́льшим вниманием. — То есть именно так рассказали, чтобы оставить сомнение и выказать нашу стачку и подтасовку, тогда как стачки не было, и я вас ровно ни о чем не просил, — сказал Ставрогин. — Именно, именно! — как бы в восторге подхватил Петр Степанович. — Я именно так и делал, чтобы вы всю пружину эту заметили; я ведь для вас, главное, и ломался, потому что... — Так вы всё это сочинили? — перебила Алиса, сверкнув глазами. В комнате повисла тишина. Алиса встала с кресла и негромко и неторопливр прошлась от кресла до стола. Там она встала и поглядела на обоих молодых людей. Ставрогин молчал, избегая взгляда, а Петр Степанович пытался собраться со словами, от неожиданности которые все растерял. — Николай Всеволодович, скажите мне, та женщина, Марья Лебядкина, действительно с вами связана? — проговорила Алиса своим звучным голоском. Она не была разозлена, обескуражена, лишь удивление и неуловимое разочарование сквозили в её тоне. Николай Всеволодович молчал. Петр Степанович не смел войти в разговор. — Не молчите! Вам, Николай Всеволодович, не идет упрямство, — требовательно сказала Алиса. — Ты угадала. Марья Лебядкина, та хромоножка, это жалкое существо, действительно моя законная, обвенчанная со мною жена. После одного пьяного вечера, в Петербурге, на спор, — презрительно и злостно, проговорил Николай Всеволодович. Петр Степанович злобно и непонимающе глядел на него, пытаясь его прерывать. Ставрогин надменно посмотрел на сестру, с отвратительною ухмылкой, будто насмехаясь. Алиса, стоя перед ним в одном шаге, глядела на него. Но вдруг, спустя мгновение, залилась переливчатым, ясным, звонким смехом. Оба мужчины остолбенели. Смех не был похож на истерический, слишком чистый, слишком веселый, как серебряный колокольчик. — Ты... смеёшься? — оторопело проговорил Ставрогин. Ухмылка сползла с его рта, лишь удивлённое выражение застыло на лице. Пётр Степанович выглядел не лучше. — Действительно, та хромая женщина, которой мама́ дала денег — твоя жена! Теперь я понимаю этого Лебядкина, — успокоившись, с веселою улыбкой сказала Алиса. — Какая смешная глупость! Да, смешная, даже не страшная, — хохотнула она, глядя на всё ещё удивлённого, но уже начинающего злиться Николая Всеволодовича. — А вы, Пётр Степанович, солгали. Солгали ведь? — перевела взгляд Алиса. — Я-я, я не мог иначе... В э-этих обстоятельствах... — скороговоркой посыпал он, оторопело глядя на неё. — Ловко, ловко покрывали его. Что же, Николай Всеволодович, глупее и смешнее выходки вы найти не смогли бы, — весело сказала Алиса Всеволодовна, сверкнув глазами, развернувшись на каблучках и упавши в кресло. — Ты смеёшься? Ты сошла с ума? — с раздражением проговорил Николай Всеволодович. Алиса хмыкнула, глядя прямо на него, и ответила: — Мне смешно от того, что такой красавец и завидный жених как ты оказался женат по пьяни. Мне жаль лишь Лизу. И, наверное, Дашу. Николай Всеволодович дернулся и обозленно посмотрел на неё. Они сцепились взглядами, стараясь пересилить друг друга. — То есть ты жалеешь этих двух женщин и совершенно наплевала на своего брата? — презрительно выплюнул слова Ставрогин. Алиса встала, подошла прямо к нему и обхватила его голову ручками, подняв к себе. Она уже ласково улыбнулась, взгляд смягчился, а Николай Всеволодович вынужден был смотреть ей в глаза, чего он не хотел. — Ты знаешь, что я люблю тебя, потому и засмеялась, а не принялась тебя жалеть. Тебя все и жалеют, и ухаживают, и обожают будто ты болен, а я над тобой посмеялась, потому что за больного тебя не считаю, но люблю тебя. Николай Всеволодович нахмурился, но злости в его взгляде не было, лишь странная задумчивость появилась в его выражении лица. Алиса отпустила его голову, он отвернулся обратно к Петру Степановичу. Девушка упала в кресло и придвинулась поближе. — Переменили тактику? — сказал он. — Тактики нет, — заюлил Петр Степанович, махнув рукой. — Теперь во всем ваша полная воля, то есть хотите сказать да, а хотите — скажете нет. Вот моя новая тактика. А о нашем деле не заикнусь до тех самых пор, пока сами не прикажете. Вы смеетесь? На здоровье; я и сам смеюсь. Но я теперь серьезно, серьезно, серьезно, хотя тот, кто так торопится, конечно, бездарен, не правда ли? Всё равно, пусть бездарен, а я серьезно, серьезно. Он действительно проговорил серьезно, совсем другим тоном и в каком-то особенном волнении, так что Николай Всеволодович поглядел на него с любопытством. — Вы говорите, что обо мне мысли переменили? — спросил он. — Я переменил об вас мысли в ту минуту, как вы после Шатова взяли руки назад, и довольно, довольно, пожалуйста, без вопросов, больше ничего теперь не скажу. Он было вскочил, махая руками, точно отмахиваясь от вопросов; но так как вопросов не было, а уходить было незачем, то он и опустился опять в кресла, несколько успокоившись. — Кстати, в скобках, — затараторил он тотчас же, — здесь одни болтают, будто вы его убьете, и пари держат, так что Лембке думал даже тронуть полицию, но Юлия Михайловна запретила... Довольно, довольно об этом, я только, чтоб известить. Кстати опять: я Лебядкиных в тот же день переправил, вы знаете; получили мою записку с их адресом? — Получил тогда же. — Это уж не по «бездарности», это я искренно, от готовности. Если вышло бездарно, то зато было искренно. — Да, ничего, может, так и надо... — раздумчиво промолвил Николай Всеволодович, смягчаясь. — Только записок больше ко мне не пишите, прошу вас. — Невозможно было, всего одну. — Так Липутин знает? — Невозможно было; но Липутин, сами знаете, не смеет... Кстати, надо бы к нашим сходить, то есть к ним, а не к нашим, а то вы опять лыко в строку. Да не беспокойтесь, не сейчас, а когда-нибудь. Сейчас дождь идет. Я им дам знать, они соберутся, и мы вечером. Они так и ждут, разиня рты, как галчаты в гнезде, какого мы им привезли гостинцу? Горячий народ. Книжки вынули, спорить собираются. Виргинский — общечеловек, Липутин — фурьерист, при большой наклонности к полицейским делам; человек, я вам скажу, дорогой в одном отношении, но требующий во всех других строгости; и, наконец, тот, с длинными ушами, тот свою собственную систему прочитает. И, знаете, они обижены, что я к ним небрежно и водой их окачиваю, хе-хе! А сходить надо непременно. — Вы там каким-нибудь шефом меня представили? — как можно небрежнее выпустил Николай Всеволодович. Петр Степанович быстро посмотрел на него. — Кстати, — подхватил он, как бы не расслышав и поскорей заминая, — я ведь по два, по три раза являлся к многоуважаемой Варваре Петровне и тоже много принужден был говорить. — Воображаю. — Нет, не воображайте, я просто говорил, что вы не убьете, ну и там прочие сладкие вещи. И вообразите: она на другой день уже знала, что я Марью Тимофеевну за реку переправил; это вы ей сказали? — Не думал. — Так и знал, что не вы. Кто ж бы мог, кроме вас? Интересно. — Липутин, разумеется. — Н-нет, не Липутин, — пробормотал, нахмурясь, Петр Степанович, — это я знаю, кто. Тут похоже на Шатова... Впрочем, вздор, оставим это! Это, впрочем, ужасно важно... Кстати, я всё ждал, что ваша матушка так вдруг и брякнет мне главный вопрос... Ах да, все дни сначала она была страшно угрюма, а вдруг сегодня приезжаю — вся так и сияет. Это что же? — Это она потому, что я сегодня ей слово дал через пять дней к Лизавете Николаевне посвататься, — проговорил вдруг Николай Всеволодович с неожиданною откровенностию, — и знаешь, Алиса, Дарья Павловна старательно разубеждает меня в этом, — странно засмеялся он вдруг. Алиса смотрела на него, но сдвинула брови, незаметная морщинка легла между ними. Она негромко произнесла: — Но ты женат. А Даша права: не надо. Либо от жены избавься, либо оставь Лизу в покое. — Там слухи о помолвке, вы знаете? — замявшись, обратился вдруг Петр Степанович к им обоим. — Верно, однако. Но вы правы, Николай Всеволодович, Лиза из-под венца прибежит, стоит вам только кликнуть. Вы не сердитесь, что я так? — Нет, не сержусь, — уже почти добродушно рассмеялся Николай Всеволодович. Он совсем не злился, что совсем уже раздражило Петра Степановича. — Кстати, это вы серьезно мамаше насчет Лизаветы Николаевны? — спросил он. — Я ещё... не решил, — замялся Николай Всеволодович. Улыбка сошла на нет, и теперь холодно он смотрел на Петра Степановича. — Что ж, и с богом, как в этих случаях говорится, делу не повредит (видите, я не сказал: нашему делу, вы словцо наше не любите), а я... а я что ж, я к вашим услугам, сами знаете. — Вы думаете? — Я ничего, ничего не думаю, — заторопился, смеясь, Петр Степанович, — потому что знаю, вы о своих делах сами наперед обдумали и что у вас всё придумано. Я только про то, что я серьезно к вашим услугам, всегда и везде и во всяком случае, то есть во всяком, понимаете это? Николай Всеволодович зевнул. — Надоел я вам, — вскочил вдруг Петр Степанович, схватывая свою круглую, совсем новую шляпу и как бы уходя, а между тем всё еще оставаясь и продолжая говорить беспрерывно, хотя и стоя, иногда шагая по комнате и в одушевленных местах разговора ударяя себя шляпой по коленке. — Я думал еще повеселить вас Лембками, — весело вскричал он. — Нет уж, после бы. Как, однако, здоровье Юлии Михайловны? — Какой это у вас у всех, однако, светский прием: вам до ее здоровья всё равно, что до здоровья серой кошки, а между тем спрашиваете. Я это хвалю. Здорова и вас уважает до суеверия, до суеверия многого от вас ожидает. О воскресном случае молчит и уверена, что вы всё сами победите одним появлением. Ей-богу, она воображает, что вы уж бог знает что можете. Впрочем, вы теперь загадочное и романическое лицо, пуще чем когда-нибудь — чрезвычайно выгодное положение. Все вас ждут до невероятности. Я вот уехал — было горячо, а теперь еще пуще. Кстати, спасибо еще раз за письмо. Они все графа К. боятся. Знаете, они считают вас, кажется, за шпиона? Я поддакиваю, вы не сердитесь? — Ничего. — Это ничего; это в дальнейшем необходимо. У них здесь свои порядки. Я, конечно, поощряю; Юлия Михайловна во главе, Гаганов тоже... Вы смеетесь? Да ведь я с тактикой: я вру, вру, а вдруг и умное слово скажу, именно тогда, когда они все его ищут. Они окружат меня, а я опять начну врать. На меня уже все махнули; «со способностями, говорят, но с луны соскочил». Лембке меня в службу зовет, чтоб я выправился. Знаете, я его ужасно третирую, то есть компрометирую, так и лупит глаза. Юлия Михайловна поощряет. Да, кстати, Гаганов на вас ужасно сердится. Вчера в Духове говорил мне о вас прескверно. Я ему тотчас же всю правду, то есть, разумеется, не всю правду. Я у него целый день в Духове прожил. Славное имение, хороший дом. — Так он разве и теперь в Духове? — вдруг вскинулся Николай Всеволодович, почти вскочив и сделав сильное движение вперед. — Нет, меня же и привез сюда давеча утром, мы вместе воротились, — проговорил Петр Степанович, как бы совсем не заметив мгновенного волнения Николая Всеволодовича. — Что это, я книгу уронил, — нагнулся он поднять задетый им кипсек. — «Женщины Бальзака», с картинками. Однако прощайте, вы какой-то зеленый. — Лихорадка у меня. — Можно поверить, ложитесь-ка. Кстати: здесь скопцы есть в уезде, любопытный народ... Впрочем, потом. А впрочем, вот еще анекдотик: тут по уезду пехотный полк. В пятницу вечером я в Б—цах с офицерами пил. Там ведь у нас три приятеля. Об атеизме говорили и, уж разумеется, бога раскассировали. Рады, визжат. Кстати, Шатов уверяет, что если в России бунт начинать, то чтобы непременно начать с атеизма. Может, и правда. Один седой бурбон капитан сидел, сидел, всё молчал, ни слова не говорил, вдруг становится среди комнаты и, знаете, громко так, как бы сам с собой: «Если бога нет, то какой же я после того капитан?». Взял фуражку, развел руки и вышел. — Довольно цельную мысль выразил, — зевнул в третий раз Николай Всеволодович. — Однако прощайте. Что ж я? — воротился он вдруг с дороги, — совсем забыл, самое главное: мне сейчас говорили, что наш ящик из Петербурга пришел. — То есть? — посмотрел Николай Всеволодович, не понимая. — То есть ваш ящик, ваши вещи, с фраками, панталонами и бельем; пришел? Правда? — Да, мне что-то давеча говорили. — Ах, так нельзя ли сейчас!.. — Спросите у Алексея. — Ну завтра, завтра? Там ведь с вашими вещами и мой пиджак, фрак и трое панталон, от Шармера, по вашей рекомендации, помните? — Я слышал, что вы здесь, говорят, джентльменничаете? — усмехнулся Николай Всеволодович. — Правда, что вы у берейтора верхом хотите учиться? Петр Степанович улыбнулся искривленною улыбкой. — Знаете, — заторопился он вдруг чрезмерно, каким-то вздрагивающим и пресекающимся голосом, — знаете, Николай Всеволодович, мы оставим насчет личностей, не так ли, раз навсегда? Вы, разумеется, можете меня презирать сколько угодно, если вам так смешно, но все-таки бы лучше без личностей несколько времени, так ли? — Хорошо, я больше не буду, — промолвил Николай Всеволодович. Петр Степанович усмехнулся, стукнул по коленке шляпой, ступил с одной ноги на другую и принял прежнее положение. — Здесь иные считают меня даже вашим соперником у Лизаветы Николаевны, как же мне о наружности не заботиться? — засмеялся он. — Это кто же, однако, вам доносит? Гм. Ровно восемь часов; ну, я в путь; я к Варваре Петровне обещал зайти, но спасую, а вы ложитесь и завтра будете бодрее. На дворе дождь и темень, у меня, впрочем, извозчик, потому что на улицах здесь по ночам неспокойно... Ах, как кстати: здесь в городе и около бродит теперь один Федька Каторжный, беглый из Сибири, представьте, мой бывший дворовый человек, которого папаша лет пятнадцать тому в солдаты упек и деньги взял. Очень замечательная личность. — Вы... с ним говорили? — вскинул глазами Николай Всеволодович. — Говорил. От меня не прячется. На всё готовая личность, на всё; за деньги разумеется, но есть и убеждения, в своем роде конечно. Ах да, вот и опять кстати: если вы давеча серьезно о том замысле, помните, насчет Лизаветы Николаевны, то возобновляю вам еще раз, что и я тоже на всё готовая личность, во всех родах, каких угодно, и совершенно к вашим услугам... Что это, вы за палку хватаетесь? Ах нет, вы не за палку... Представьте, мне показалось, что вы палку ищете? Николай Всеволодович же ничего не искал и не брал, но вдруг привстал. Пётр Степанович, не дожидаясь ответа, быстро вышел из комнаты.