Часть 1

В доме пахло свежей выпечкой и полевыми цветами. Пройдёт ещё лет десять, и этот аромат навсегда останется для меня ассоциацией с самым важным человеком в жизни — бабушкой. — Кхм… В горле запершило, и слова так и не сорвались с губ. — Ой, Дениска, ты, что ли? А я уж тебя и не ждала сегодня, — донёсся откуда-то из комнаты хрипловатый голос. Через пару секунд послышались шаркающие шаги. — Да, ба. Зачем встала? Я бы сам зашел. Глаза сами закатились, но по лицу расползлась невольная улыбка. Приятно, когда тебя ждут и встречают. Я поправил букет и спрятал подарочный пакет за спину. Из коридора показалась тоненькая сухая фигура, закутанная в большой красный махровый халат. Бабушка всегда питала особую любовь ко всему яркому и броскому. Ядрёный халат — ещё самое безобидное. Пока была моложе, она носила серьги с перьями, цветные шляпки и какие-то совершенно безумные платья с причудливыми узорами. А ещё кольца. О, эти кольца были везде. Наверное, будь я девчонкой, жил бы у бабушки постоянно — столько у неё было всех этих девчачьих сокровищ. Век живи — всё не пересчитаешь. Но я родился парнем и только недоумённо спрашивал: — Бабуль, а зачем тебе это всё? Ты ведь уже старая. После таких вопросов на её обычно добром лице появлялась морщинка между бровями, а губы сжимались в тонкую полоску. Она щёлкала меня по носу и говорила: — Меньше знаешь — крепче спишь. Недовольное бурчание резко выдернуло меня из воспоминаний о детстве. — Да негоже, чтобы гости на пороге стояли. А то ишь… — начала бабушка и вдруг замолчала. На морщинистом, но всё таком же родном лице появился лёгкий прищур. Цепкий взгляд скользнул от букета ко второй руке, заведённой за спину. — Бабуль, с днём рождения тебя. На этих словах улыбка сама расползлась по лицу, а сердце будто запело. Сразу вспомнилось детство. Каждый год я нарывал бабушке полевых цветов и мастерил поделки, которые заворачивал в крафтовую бумагу, стащенную у соседа. Тот, конечно, ругался и называл меня воришкой, но бабушке никогда не жаловался. Однажды даже сам предложил помочь сделать коллаж. — Ну чего ты, малой? Покажи хоть, что делаешь. Дядя Серёжа вообще был мастером на все руки. Так мы за пару часов управились. А тот коллаж до сих пор висит у бабушки над кроватью и напоминает о времени, когда я был маленьким и всё лето жил у неё. — Да зачем, Дениска, ты потратился! Ох, ну зачем? Себе бы купил что-нибудь, — запричитала бабушка. В уголках её глаз уже блестели слёзы. Сердце болезненно сжалось. Все лучшие годы её жизни ушли сначала на воспитание непутёвой дочери, а потом — на воспитание внука-балбеса, которого она любила всем сердцем и который стабильно доставлял ей новую порцию головной боли. И сейчас мне так хотелось её порадовать. Я уже вырос, встал на ноги и хоть немного поумнел. У меня даже детей своих нет, и страшно представить, какая это ответственность. А бабуля на своих хрупких плечах вырастила сразу два поколения нашей семьи. — Ба, не начинай. Ты же знаешь, что твой день рождения для меня важнее собственного. Мы каждый год через это проходим. И давай не реви, а то давление поднимется. Я обнял её и протянул пакет. — Держи. Это тебе. Только подарок открой после того, как я уеду. Я заглянул ей в глаза, где ещё дрожали бусинки слёз. Сначала в них мелькнуло недоумение, а потом — страх. Такой мимолетный, что могло и показаться. Но я всё равно успел его заметить. Бабушка поспешно отвела взгляд и сосредоточилась на пакете с коробкой, перевязанной бантом. — Милый, а зачем после твоего отъезда? Может, сейчас? — Нет. Этот подарок ты должна открыть сама. Без меня рядом. — Ну что ж… Так тому и быть, если на то такое время, — тихо сказала бабуля и засеменила в сторону кухни, приглашая меня следовать за ней. На кухне всё осталось таким же, как в детстве. Потёртый стол со следами когда-то пролитого кофе, который давно въелся в столешницу. Жёлтые шторы в полоску, за которыми я в детстве прятался, искренне думая, что бабушка меня не видит. Старенький газовый чайник шумел на плите так, будто кипел уже лет сто. Стол был накрыт. Две чашки, две тарелки, а по центру красовалось блюдо с огромным вишнёвым пирогом, от которого исходил сладковатый, уютный аромат. Тесто выглядело пышным и добротным, будто само шептало: «Ну давай. Съешь хотя бы кусочек». — Ну хитрюга. А делала вид, что не ждала меня, — засмеялся я, отодвигая стул. — Ещё и говорила, чтобы я сегодня не приезжал. А тут вон — целый стол накрыт. Со стороны стола донёсся тихий вздох. Бабушка достала трёхлитровую банку, набрала в неё воды и поставила туда букет белых лилий — своих любимых цветов. По мне так вонючки сплошные, но ей нравились. — А в вазу почему не поставишь? Я даже не дал ей ответить на первый вопрос. Красивый букет, а стоит в какой-то старой банке с жёлтым налётом по стенкам. Непорядок. — Так откуда ж у меня вазам-то взяться, милый? — просипела она, поправляя цветы. — Мне букеты нынче кавалеры не носят. Померли все. Последнюю фразу она произнесла с лёгкой ехидцей и наконец поставила цветы в центр стола. — В следующий раз привезу тебе самую красивую вазу. И новые цветы заодно. Эти как раз успеют завянуть. Сердце вдруг неприятно кольнуло: я никогда не задумывался, что ей может быть одиноко. Она всегда встречала меня с улыбкой, кормила, поила чаем, рассказывала истории. А что происходит здесь, когда меня нет? С кем она разговаривает? Вспоминает ли молодость, когда была первой красавицей на всё село? Остались ли у неё подруги? Самый страшный вопрос пришёл последним: чувствует ли она себя одинокой? — Не надо, Дениска. Зря потратишься. Оставь лучше для себя или для девушки. Я уже старая, мне не надо. Лучше ешь пирог да чай пей. В кружку с заваркой полился кипяток. По кухне поплыл аромат лесных ягод. — Для тебя мне ничего не жалко. Ты же знаешь, я всё от души делаю. А девушки сейчас такие, что им не цветы подавай, а сразу хоромы да машины… — Это ты таких выбираешь, — привычно начала бабушка. — А вот у Людки внучка Маша. Красавица, умница, работящая. «И живёт в теплицах да огородах круглый год, а под ногтями вечная грязь», — закончил я мысленно. — Бабуль, давай закроем эту тему. Я начал водить ложкой по чашке, размешивая сахар. Он давно растворился, но звон металла о стенки кружки был единственным звуком, нарушавшим внезапно ставшую неуютной тишину. Разговоры про женитьбу я никогда не любил. — А помнишь, я рассказывала тебе истории из молодости? Каждый год на день рождения рассказывала. Ты их так любил, когда маленьким был. Бабушка тепло улыбнулась и отпила чай и даже не поморщилась. Вот это выдержка. Я ещё минут двадцать к такому кипятку не притронусь. — Конечно помню. Я обожал твои истории. Правда, сейчас мне кажется, что половину ты всё-таки выдумала. — А этого ты уже никогда не узнаешь, — загадочно ответила она. — Но у меня осталась ещё одна история. Последняя. Я специально берегла её на этот год и надеялась, что ты приедешь. Во мне мгновенно проснулось детское любопытство. Я уселся поудобнее, поджав под себя ногу, как делал раньше. Помню, потом пересказывал бабушкины истории друзьям, и те просили взять их с собой в следующий раз. Но мне нравилось быть особенным. Знать, что эти истории предназначались только мне. Это был наш маленький ритуал. Я вырос, а любовь слушать бабушкины рассказы никуда не делась. Хотя сама она не рассказывала мне их уже лет десять. — Конечно рассказывай. Ты же знаешь, как я это люблю. Я говорил с набитым ртом, но бабушка родная — при ней можно было позволить себе забыть об этикете. Она вздохнула. Сморщенные пальцы крепче обхватили кружку., будто волнуясь. — Это было ровно двадцать пять лет назад. В тот самый год, когда ты родился. Я тогда отмечала день рождения у Машки, и засиделись мы аж до полуночи. Она предлагала остаться ночевать, но дед твой уже весь извёлся. Связь тогда никакая была. Потерял меня и наверняка места себе не находил. Она усмехнулась. — Я же рассказывала тебе. Нервный он был. Чуть что — сразу скандал. А я ой как скандалы не любила, тем более в собственный праздник. — Так вот, шла я домой, а дорога лежала через лес. Городские его избегали — больно путаный был. Всегда в обход деревни по дороге ходили. Но мы-то знали этот лесок как свои пять пальцев. А путь неблизкий. Через лес можно было минут тридцать срезать. Я выросла здесь, внучок. Всю жизнь прожила. И никогда мне в голову не приходило, что в том лесу опасность какая-то может быть. Она задумчиво покрутила кружку в руках. — Вот и пошла. Хотелось домой быстрее попасть. Бабушка замолчала и посмотрела в окно. За стеклом уже сгустилась вечерняя темнота. Клянусь, всего на секунду я увидел на её лице настоящий ужас. Не тревогу, не грусть. Ужас. Но он исчез так быстро, что я почти решил, будто мне показалось. — Я шла долго, слишком долго. И будто плутала. Хотя понимала, что не могу там заблудиться. Я тот лес каждый день видела. Она нервно провела ладонью по халату. — А деревья будто жили своей жизнью. То смыкали ветки передо мной, то расступались, словно указывали дорогу. По спине пробежал холодок. — А потом всё пропало, Дениска. Голос её стал тише. — Совсем всё. Не стало шелеста листвы, не стало стрекота кузнечиков, не стало даже звука собственных шагов. Только тишина, да такая, что уши заболели.  Я невольно сглотнул. — И посреди этой тишины стоял перекрёсток в две тропинки. Раньше его там никогда не было, иначе я бы запомнила. Она крепче сжала кружку. — Тогда я и подумала: ну всё, Валентина. Заплутала ты окончательно. Плечи бабушки дрогнули. Теперь она всё чаще поглядывала в окно, выходившее на калитку. Я тоже посмотрел и ничего — калитка как калитка. Разве что старый фонарь опять моргал через раз. Но это неудивительно, деревня вымирала. До неё давно никому не было дела. — Стою я на том перекрёстке и не знаю, куда идти дальше, — продолжила бабушка чуть тише. — Прямо? Налево? Направо? Тропинки есть, а какая из них правильная — не поймёшь. Она замолчала, будто собиралась с силами. — И вот тогда я услышала голос. По кухне словно стало холоднее. — Вам сейчас ужастики всякие снимают. Монстров показывают. Но тот голос был хуже любого монстра. Писклявый до жути, сиплый, насмешливый. Бабушка опустила взгляд в чашку. — Он меня по имени звал, Дениска. Сердце неприятно кольнуло. — Валентина-а-а… Последнее слово она почти прошептала. — И с каждым словом становился ближе. А потом я услышала цокот, будто кто-то шёл по лесу на копытах. Плечи её затряслись сильнее. Она отпустила кружку и обхватила себя руками. — Бабуль… — Я подался вперёд. — Не надо. Если тяжело, не рассказывай. Она резко подняла голову. — Нет. —  Голос прозвучал неожиданно жёстко. — Будь добр дослушать. Несколько секунд она молча помешивала давно остывший чай. Ложка тихо звякала о стенки кружки. — Существо заговорило со мной. Такое рассказывало, что и сейчас повторять страшно. Она судорожно вдохнула. — Оно сказало, что будет ждать меня после смерти, а в конце добавило “И ЕГО”. Последнее слово бабушка выделила так, что мне стало не по себе. — Я тогда спросила: почему ты так уверен, что мы встретимся? —  Она посмотрела мне прямо в глаза. — И он рассказал всё. Сердце вдруг забилось быстрее. — Всё, Денис, понимаешь? То, чего я и знать не могла. Что дочь моя непутевая беременна, что скрывает это от меня. Что боится. Что родится белокурый мальчик. Такой славный и добрый. Лучше всех мужчин нашей семьи. Я почувствовал, как по спине поползли мурашки. — Потом он подошёл совсем близко и прошептал мне это прямо в ухо. Бабушка закрыла глаза. — Я почувствовала его запах: гниль, сырость, что-то старое и больное. Он был настоящий, Дениска. Я тогда даже пошевелиться не могла, просто стояла и слушала. Она посмотрела на меня так, будто снова видела то существо перед собой. — Следом он сказал, что мальчик родится мёртвым. Только если я не заключу с ним сделку и не продам душу взамен на жизнь ребенка. Он даст прожить мне ровно двадцать пять лет, воспитать мальчика… А потом заберёт меня с собой. Но душу возьмёт ещё в тот вечер, чтобы сделку закрепить. А в напоминание об этом будет навещать меня каждый год — ровно в этот день. Обещал не лезть в мою жизнь, просто молча появляться и наблюдать, напоминая о себе. А на двадцать пятый год три раза копытом у порога постучит. Я впущу его как доброго друга, разделю с ним стол, а потом он заберёт меня, Дениска. Бабушка замолчала и закрыла лицо руками. Из груди вырвались глухие всхлипы. — Бабуль, ты чего? — Я подошёл к ней и обнял за плечи. — Я не могла отказать ему, Денис! — Она подняла на меня покрасневшие глаза. — Тогда я ещё не знала тебя, но не могла позволить умереть невинному ребёнку. Моей родной крови. Я согласилась. И всё исчезло в тот же миг, как только сказала «да». Только шрам на ладони остался. Даже крови не было. Лес сразу расступился, дороги перестали петлять. А через шесть месяцев появился ты. Маленький, светловолосый, здоровее всех детей. Ты никогда серьёзно не болел. И я ни разу не пожалела, что пошла на эту проклятую сделку. Ты — лучшее, что случалось с нашей семьёй. Бабушка говорила сбивчиво, иногда заикаясь. Одной рукой она держала кружку, другой крепко сжимала мою ладонь. — Бабуль, не бывает никаких чертей. Ты наверняка тогда переотмечала с Машей, вот и привиделось всякое. А насчёт ребёнка… Я уверен, это просто подсознание сыграло с тобой злую шутку. Ты знала, какая у мамы жизнь, переживала за беременность. Вот и всё. Я старался говорить спокойно и уверенно. В голове всё выглядело логично. Тогда люди не ходили к психотерапевтам. Вот и объясняли свои страхи чертями, бесами и прочей нечистью. Я продолжал обнимать бабушку, убеждая её, что всё хорошо. —  Вот прошло двадцать пять лет. Сейчас уже половина одиннадцатого и никаких чертей нет. Когда она наконец перестала плакать и немного успокоилась, я помог ей подняться и отвёл в спальню. — Давай ложиться, завтра всё уберём. Я сегодня останусь у тебя, хорошо? Если кто-нибудь придёт, я обязательно услышу. И в обиду тебя не дам. Я расстелил постель, взбил подушку и помог ей лечь, укрывая одеялом. Она будто не слышала меня. Только время от времени смотрела в окно. Я уже раз пять проверял двор. Там никого не было. — Бабуль, спокойной ночи. Завтра встанем, попьём чай. И так уж и быть — откроешь подарок при мне. Обещаю, он тебе понравится. Я наклонился и поцеловал её в лоб. — Спокойной ночи, Дениска. Я люблю тебя больше жизни. Помни это всегда. Её голос звучал спокойно и удивительно мягко. Будто она наконец обрела внутренний покой. От этой мысли мне стало легче. Со стола можно убрать и завтра. Сейчас хотелось только спать, день выдался тяжёлым. Стоило голове коснуться подушки, как темнота мгновенно накрыла меня, забирая в свои объятия. ⸻ Солнечный свет пробивался сквозь розоватые шторы и играл бликами на фасаде старого шкафа, давно пережившего лучшие времена. Часы показывали 13:30. — Хм… Почему ба меня не разбудила? Мы же всегда завтракаем в десять. Сонно пробормотав это себе под нос, я потёр глаза и натянул домашние тапки. Зайдя на кухню, первым делом увидел открытую коробку с подарком. Внутри лежали ключи от квартиры. Рядом — записка. Та самая, которую я написал ей и приложил вместе с подарком. Писать мысли проще, чем проговаривать их вслух. Я взял её в руки и перечитал ещё раз: «Дорогая бабушка. Я непутёвый внук и так и не придумал, что подарить тебе на этот праздник. У меня всегда было плохо с подарками, ты знаешь. Да и красивыми словами я никогда не умел говорить, поэтому вот тебе ключи от моей квартиры. В следующую пятницу я приеду за тобой и заберу жить к себе. Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь одна. Люблю тебя, Денис. P.S. У меня большая квартира. Вместе нам будет веселее. Как в старые добрые времена». Я уже собирался положить записку обратно, когда заметил на бумаге мокрые разводы, будто кто-то читал её и плакал. Сердце тревожно сжалось. Отложив лист на стол, я вдруг заметил деталь, которой вчера вечером здесь точно не было. На столе стояли три чашки и три тарелки. У бабушки не бывает гостей, а если бы и были, она обязательно меня разбудила бы. Голова резко закружилась. Ком подступил к горлу. Я выбежал в коридор, распахнул дверь и что есть сил закричал: — Бабушка! Ты где?!