Глава 4: На кончике крюка

Глава 4: На кончике крюка (сука я хз чё тут.) К пятой ночи она уже могла стоять. Ноги всё ещё разъезжались — коленные шарниры были старыми, взятыми от разных моделей, — но она стояла. Держась за плечо Фокси, пошатываясь, скрежеща суставами, но стояла. Пират смотрел на неё снизу вверх (она оказалась чуть выше, когда выпрямилась во весь рост) и чувствовал, как в грудной клетке что-то тихо гудит. Наверное, вентилятор охлаждения. Наверное. — Завтра я найду тебе новые ноги, — пообещал он. — И мы пройдёмся по всей пиццерии. Покажу тебе, где храню свои сокровища. — У тебя нет... сокровищ, — Мангл улыбнулась. Половина её лица всё ещё была сломана, но улыбка получилась настоящей. — Значит, украду. Она засмеялась. Не помехами — настоящим, пусть и прерывистым, металлическим смехом. Фокси тоже издал звук — низкий, скрежещущий, далёкий от человеческого смеха. Но это был смех. Первый за долгие, долгие годы. Два ржавых механизма, которые наконец-то смазали маслом. — Иди сюда, — сказал он вдруг. Мангл наклонилась. Фокси поднял крюк — медленно, осторожно, давая ей время отстраниться, если захочет. Но она не отстранилась. Кончик крюка, острый как бритва, коснулся её плеча. И начал движение. Он выводил на её корпусе крошечный символ. Миллиметр за миллиметром, царапина за царапиной. Это было больно — наверное, больно, — но Мангл не шевелилась. Она смотрела на его сосредоточенное лицо, на прищуренные жёлтые глаза, на то, как дрожит его рука от напряжения, и не двигалась. Когда Фокси закончил, на белом пластике её плеча красовался крошечный якорь. Кривоватый, несовершенный, но узнаваемый. Знак. Знак того, что она теперь часть его бухты. Его команды. Его. — Это... что? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Якорь, — сказал Фокси. — Теперь ты приписана к Пиратской Бухте. Официально. Если кто спросит — так и скажешь. — Кто спросит... в три часа ночи? — Много ты понимаешь в пиратских законах. Она снова засмеялась. А потом сделала то, чего он не ожидал. Потянулась к нему обеими руками — теми самыми, которые он собрал для неё по винтикам, — и обхватила его лицо. Её пальцы легли на старый, вытертый пластик его челюсти. Большой палец провёл по линии, где когда-то была нарисована щетина. — Ты боишься... поранить меня, — прошептала она. — Я не боюсь ничего, — отрезал Фокси. Голос его дрогнул. — Я пират. Капитан. Гроза морей. — Тогда почему... крюк дрожит? Он хотел ответить резкостью, колкостью, старой грубой шуткой. Но не смог. Потому что крюк действительно дрожал. И не потому, что шестерёнка заедала. — Потому что на кончике моего крюка — нежность, — сказал он тихо, почти шёпотом. Таким тихим, каким не говорят пираты. — А ей меня никогда не учили. Мангл прижалась лбом к его лбу. Тёплый пластик коснулся холодного металла. Их контакты снова соприкоснулись — но теперь это не было ударом тока. Это была тихая, ровная синхронизация. Две души, запертые в механизмах. Два сломанных существа. Одна целая история. Где-то за стенами пиццерии начинался рассвет. Системы готовились к отключению, дневной протокол вступал в силу. У них оставалось меньше минуты. Фокси взял её за руку — ту самую, которую собрал, — и повёл в Пиратскую Бухту. — Поспим сегодня вместе, — сказал он. — У меня там сундук большой. Мягкий. Ну, относительно. — Это... приказ капитана? — Это просьба. И Мангл, впервые за всё время своего существования в этом теле, почувствовала себя не ошибкой. Не браком. Не тем, кого собирают и разбирают по прихоти чужих рук. Она почувствовала себя любимой. Конец.