Часть 4 Чола

Дорога к Чоле всегда пахла одинаково. Жжёная резина, мексиканская еда, дизельный выхлоп и что-то ещё — сладковатое, тяжёлое, как перезревший фрукт. Сара так и не поняла, что это за запах. Может, так пахнут деньги. Может — опасность. Может — просто свалка за промзоной на Аламеда-стрит, где гниёт всё, что Лос-Анджелес выплёвывает из своего блестящего рта. Она вела Харлей по узким улочкам Боул-Хайтс — мимо такерий с запотевшими окнами, мимо муралов с Девой Марией и черепами, мимо мужчин в белых майках, которые курили на крыльцах и провожали её взглядами, в которых было поровну интереса и настороженности. Чужая. Белая. На мотоцикле. Но — знакомая. Она ездила здесь достаточно часто, чтобы перестать быть опасной чужой и стать допустимой. Кайл сидел за ней, обхватив её за талию. Его руки — тёплые, надёжные, знакомые — лежали на её животе, и она чувствовала его дыхание на затылке. Он молчал. Молчание Кайла бывало разным: бывало уютным, как одеяло; бывало настороженным, как заряженный пистолет. Сейчас оно было вторым. Он не хотел ехать. Он никогда не хотел ехать к Чоле. Сара повернула на Сезар-Чавес-авеню и проехала два квартала до автомойки, которая не мыла машины. То есть — формально мыла: на вывеске было написано «Лавадо де Аутос», и пара мексиканских парней с губками и шлангами действительно стояла у первого бокса, изображая деятельность. Но каждый в радиусе пяти кварталов знал, что автомойка Чолы — это порт. Точка входа. Место, где мир делился на тех, кто может пройти дальше, и тех, кому лучше развернуться. Сара припарковала Харлей у забора и сняла шлем. Тряхнула волосами. Огляделась. Два парня у ворот — молодые, коренастые, в широких джинсах и клетчатых рубашках, застёгнутых только на верхнюю пуговицу. У одного — татуировка на шее, три точки треугольником — mi vida loca, моя сумасшедшая жизнь. У другого — выпуклость под рубашкой на поясе, которую он не пытался скрывать. Они узнали Сару и кивнули — коротко, без улыбки. — La güera, — сказал один другому. Белянка. — Она ждёт, — сказал Кайл, стягивая шлем. Его лицо было напряжённым — заострённым, как нож, со сжатыми скулами и сощуренными глазами, которыми он сканировал территорию: выходы, углы, машины. Привычка. Инстинкт выживания, впечатанный в подкорку с детства. — Расслабься, — сказала Сара. — Ты каждый раз это говоришь. И каждый раз я не расслабляюсь. И каждый раз оказываюсь прав. — Ты не был прав ни разу. — Прав в том, что надо было не расслабляться. Сара закатила глаза и пошла к воротам. Кайл — за ней, на полшага позади, как всегда. Его рука — та, левая, со сломанным запястьем — скользнула к заднему карману, где лежал складной нож. Он не достал его, просто коснулся, проверяя, что на месте. Ритуал. Молитва атеиста. За воротами — двор. Бетон, масляные пятна, два поднятых на домкратах внедорожника — «Субурбан» и «Эскалейд», оба чёрные, оба с тонированными стёклами. Под навесом из рифлёного металла — стол, стулья, холодильник с пивом «Модело». Радио — нарко-коридо, тягучие мексиканские баллады о контрабандистах и смерти, которые звучали одновременно как колыбельная и как реквием. И — Карлос. Карлос Сальседа сидел за столом, чистя ногти перочинным ножом. Не потому, что ногти были грязными — они были безупречны, как и всё в Карлосе. Он делал это, как другие люди крутят монетку или постукивают ногой: привычка, заполнитель пустоты, якорь. Слухи о Карлосе ходили мрачные: он мог сломать человеку руку за долг в сто долларов, но всегда по приказу Сабины. Его дядя Энрике Сальседа по прозвищу El Finito в 80-е годы держал в своих руках все мафиозные кланы по обе стороны мексикано-американской границы и был знаменит тем, что ушёл на покой ни разу не попавшись в руки полиции. Карлосу было тридцать. Невысокий — метр семьдесят — но широкий. Плечи, руки, шея — всё было плотным, сбитым, как из камня. Лицо — круглое, с широкими скулами и глазами цвета чёрного кофе, которые были одновременно ленивыми и очень внимательными. Как у кота, который лежит на солнце и выглядит сонным, но попробуй протяни руку к миске — и останешься без пальцев. Коротко стриженная голова, аккуратная бородка, золотая цепочка с крестом Сан-Худы, которая блестела в вырезе белой майки. — Güera, — сказал он, не поднимая глаз от ножа. — Y su novio. Bienvenidos. — Привет, Карлос, — сказала Сара. — Она здесь? Карлос кивнул в сторону двери за навесом — тяжёлой, металлической, выкрашенной в цвет, который когда-то был зелёным. — В хорошем настроении, — добавил он. И, помолчав: — Относительно. Это «относительно» было предупреждением. Сара его приняла. Она толкнула дверь и вошла. -------- За дверью был другой мир. Не в метафорическом смысле — буквально. Комната за автомойкой была перестроена: стены обшиты тёмным деревом, пол — плитка, терракотовая, тёплая. Свет — приглушённый, от настольных ламп с абажурами из цветного стекла, которые бросали на стены пятна зелёного, жёлтого, рубинового. На стенах — не муралы, а настоящие картины: пейзажи Мексики, маслом, в тяжёлых рамах. В углу — алтарь: Санта-Муэрте, Святая Смерть, — скелет в белом платье невесты, с серпом в одной руке и земным шаром в другой. Перед ней — свечи, цветы, рюмка текилы, которую никто не пил. В центре комнаты — широкий кожаный диван, низкий столик с пепельницей и початой бутылкой «Дон Хулио» аньехо. В воздухе — дым: не сигаретный, а сигарный, тяжёлый, пряный, с нотками кедра и ванили. На диване — Чола. Сабина Сантьяго. Тридцать два года. Родилась в Синалоа, приехала в Лос-Анджелес в одиннадцать — в кузове грузовика, в темноте, без документов, без родителей, без ничего, кроме злости и инстинкта выживания. К пятнадцати — контролировала угол на Уиттиер-бульваре. К двадцати — территорию в шесть кварталов. К двадцати пяти — бизнес, который приносил семь цифр в год: оружие с юга, наркотики с юга, документы — для всех, кто мог заплатить. К тридцати двум — она была институтом. Не личностью, а институтом: системой, механизмом, который работал на территории, как часы, и горе тому, кто пытался остановить стрелки. Она лежала на диване — не сидела, а именно лежала, вытянувшись, как кошка на солнце. Одна рука — за головой. Другая — с сигарой между пальцами, тёмными, унизанными кольцами. Серебро и бирюза — мексиканская работа. Её тело было — заявлением. Невысокая, но казалась крупнее, чем была, — из-за того, как занимала пространство, как расширяла его вокруг себя, как будто комната принадлежала ей, а не она — комнате. Плечи — широкие для женщины, округлые, покрытые татуировками: розы, черепа, переплетения, которые начинались на ключицах и уходили под чёрную майку. На левом предплечье — портрет Эмилиано Сапаты. На правом — цитата из Библии: «Venganza es mía, dice el Señor». Мщение — моё, говорит Господь. Лицо — красивое. Жёстко, хищно красивое: скулы как лезвия, тёмные глаза с тяжёлыми веками, которые придавали ей вид вечно полусонный, но это была обманка — за этими полуприкрытыми глазами шёл расчёт такой скорости и точности, что любой аналитик Уолл-стрит позавидовал бы. Губы — полные, тёмные от помады, которая была чуть темнее кожи. Волосы — чёрные, длинные. И — грилзы. Золотые накладки на верхних зубах, которые поблёскивали, когда Чола улыбалась. Она редко улыбалась. Но когда улыбалась — это было как увидеть волка, который улыбается: ты знаешь, что это не дружелюбие, а предупреждение. — Chica, — сказала Чола, не поднимаясь. Её голос был низким, хрипловатым, с акцентом, который она не пыталась скрывать — акцентом Синалоа, протяжным, ленивым, как полуденная жара. — Садись. И novio твой пусть садится. Текилу будете? — Нет, — сказал Кайл. — Да, — сказала Сара. Кайл посмотрел на неё. Она не посмотрела в ответ. Они оба знали правило: в доме Чолы — не отказывают. Отказ — невежливость. Невежливость — оскорбление. Оскорбление — проблема. Чола щёлкнула пальцами. Откуда-то — из тени, из стены, из воздуха — появился парень с подносом: два стакана, текила, лайм, соль. Поставил на стол и исчез, как будто его и не было. Сара села в кресло напротив дивана. Кайл — рядом, на краешке, как человек, готовый вскочить в любую секунду. Его колено мелко подрагивало. Сара положила руку ему на бедро — успокойся — и он замер. Прикосновение. Команда. Он читал её прикосновения, как слепой читает шрифт Брайля. Чола поднялась — медленно, без спешки — и села, скрестив ноги на диване, лицом к ним. Затянулась сигарой. Выпустила дым — плотный, белый, сворачивающийся в кольца, которые она делала машинально, как фокусник, давно потерявший интерес к собственным фокусам. — Хорошо выглядишь, — сказала она Саре. — Мастерская идёт тебе. Руки чистые, глаза злые. Мне нравится. — Спасибо. Красивая сигара. — Кубинская. Карлос привозит. Единственная хорошая вещь, которую коммунисты дали миру. — Она посмотрела на Кайла. — А ты, flaco? Всё ещё прячешься за спиной своей девушки? — Я не прячусь, — сказал Кайл ровно. — Нет. Ты прикрываешь. Esto es diferente. Это другое. — Чола улыбнулась — золото блеснуло. — Хороший мальчик. Лояльный. Таких сейчас мало. Она произнесла «лояльный» так, как другие произносят «полезный». С тем же привкусом. — Зачем мы здесь, Сабина? — спросила Сара. Чола поморщилась — едва заметно, одним уголком рта. — Первое: не называй меня Сабиной. Сабина умерла, когда ей было одиннадцать, в кузове грузовика на границе. Я — Чола. Segundo: не торопись. Я тебя позвала, я тебе скажу зачем. Но сначала — пей. Сара взяла стакан. Лизнула соль с тыльной стороны ладони. Выпила — одним глотком, как учила Чола два года назад, когда они впервые встретились в баре на Уиттиер, где Сара пыталась продать украденный навигатор и нарвалась на парней Чолы. Текила была — как расплавленное золото: горячая, гладкая, с долгим послевкусием, которое обжигало горло и оседало в животе теплом, похожим на храбрость. Кайл к стакану не притронулся. — Хорошо, — сказала Чола. — Вот зачем. У меня есть работа. Не как обычно — не тачки, не мелочь. Кое-что побольше. Она наклонилась к столику, стряхнула пепел с сигары в пепельницу и достала из-под дивана — как фокусник достаёт кролика — сложенную карту. Развернула на столе. Промышленная зона порта Лос-Анджелес — Уилмингтон, Сан-Педро. Линии причалов, склады, железнодорожные пути. — Склад номер 14-Б, — Чола ткнула пальцем, украшенным кольцом с бирюзой, в точку на карте. — Терминал «Эверглейд». Частная территория, охрана — двое, может трое, ночная смена, вялые, ленивые. Камеры есть, но половина — муляжи, а другая половина — подключена к системе, которую мой человек может вырубить на пятнадцать минут. Забор — сетка, три метра, без колючки. Замок на складе — электронный, но старый, карточный, модель Kaba — ваш парнишка Марко вскроет за минуту. Кайл подался вперёд, несмотря на себя. Карта притягивала его — как огонь притягивает мотыльков. — Что на складе? — спросила Сара. — Посылка. — Чола снова затянулась. Дым обволок её лицо, как вуаль. — Контейнер, размером с чемодан. Может — чуть больше. Металлический кейс, серебристый, с электронным замком. Он стоит на полке в секции «Д», третий ряд, верхний уровень. Вы заходите, берёте его, выходите. Пятнадцать минут — от забора до забора. — Что в кейсе? — Не твоё дело. — Сабина. — Сара поймала себя. — Чола. Ты просишь нас залезть на частный склад и вынести что-то, о чём мы ничего не знаем. Я не могу… — Можешь. — Голос Чолы стал тише — и от этого тяжелее. — Ты можешь, потому что я плачу двадцать тысяч. По десять — тебе и ему. Кэшем. В ту же ночь. Двадцать тысяч. Сара почувствовала, как что-то внутри неё — что-то маленькое, голодное, вечно голодное — дёрнулось. Двадцать тысяч долларов. Она зарабатывала в мастерской Рэя тысячу в месяц — наличными, без налогов, без бумаг. Двадцать тысяч — это двадцать месяцев. Почти два года. Два года, когда можно не думать о том, хватит ли на еду, на бензин, на аренду. Два года, когда можно дышать. Или — билеты в Мексику. Документы от Чолы. Квартира в Энсенаде. Кайл и она. Океан. — Что скажешь? — Чола смотрела на неё. Полуприкрытые глаза — внимательные, оценивающие, как у заводчика, который выбирает лошадь. — Мне нужно подумать, — сказала Сара. — У тебя есть три дня. После этого я найду кого-нибудь другого. Но мне бы хотелось, чтобы это были вы. — Она посмотрела на Кайла: — Ты. С твоими руками. Ты вскрываешь замки, как ангелы открывают врата рая. Карлос говорит, что ты лучший, кого он видел. А Карлос не делает комплиментов. Кайл ничего не сказал. Его лицо — маска. Но Сара видела: его пальцы, сплетённые на коленях, побелели от давления. Чола поднялась. Встреча — окончена. — Три дня, chica. Подумай хорошо. -------- Они шли к выходу — через двор, мимо Карлоса, который всё так же чистил ногти и смотрел на них тем своим ленивым кошачьим взглядом. Кайл шёл впереди, быстро, почти рывками, как человек, которого тошнит и который ищет место, где его никто не увидит. — Подожди, — голос Чолы. Негромкий, но направленный, как луч фонаря. Сара обернулась. Чола стояла в дверях — прислонившись плечом к косяку, с сигарой в руке, в ореоле дыма и полутьмы. Из-за её спины лилась музыка — коридо, протяжная, как тоска. — Novio, — сказала Чола, обращаясь к Кайлу. — Подожди у мотоцикла. Мне нужна минута с ней. A solas. Наедине. Кайл остановился. Посмотрел на Сару — быстро, с вопросом в глазах. Сара кивнула. Он сжал челюсти, развернулся и ушёл. Его шаги по бетону — твёрдые, злые — удалялись, как затихающий барабан. Чола подождала, пока он скроется за углом. Потом посмотрела на Сару. Между ними — два метра и целая жизнь. — Иди сюда, — сказала Чола. Не приказ — приглашение. Или то, что у Чолы сходило за приглашение. Сара подошла. Остановилась в шаге — ближе, чем нужно, потому что отступать от Чолы было нельзя. Показывать слабость — нельзя. Показывать страх — смертельно. Чола смотрела на неё — долго, внимательно, с выражением, которое Сара не могла разобрать. Не деловое. Не холодное. Что-то — материнское? Нет. Не то слово. Что-то — узнающее. Как если бы Чола видела в Саре что-то, что Сара сама в себе не видела. — Сколько тебе лет, chica? — Девятнадцать. — Девятнадцать. Hijo de la chingada. Девятнадцать. — Чола качнула головой. — Когда мне было девятнадцать, я уже управляла тремя кварталами и двумя точками. У меня было двенадцать человек и долг в пятьдесят тысяч, который я выплатила за шесть месяцев. И я думала — вот это жизнь. Вот это — я. Королева говна. Она затянулась сигарой. Выдохнула. Дым завис между ними, как занавес. — Потом мне стало тридцать, и я поняла: нет. Это — не жизнь. Это — движение. Бег. Белка в колесе, только колесо — из кокаина и стволов. Я бежала, потому что не знала, что будет, если остановлюсь. Боялась узнать. Понимаешь? — Нет, — соврала Сара. — Врёшь. — Чола усмехнулась — без золота, без шоу, просто — усмехнулась, и на секунду стала похожа на обычную женщину, уставшую и мудрую. — Ты знаешь, о чём я говорю. Потому что ты — такая же. Я вижу тебя, Сара Коннор. Вижу насквозь. Думаешь, я нанимаю тебя потому, что ты хорошо угоняешь тачки? Нет. Я нанимаю тебя, потому что ты — настоящая. В тебе нет фальши. Нет гнили. Есть злость, есть страх, есть этот твой ёбаный внутренний пожар — pero eres real. Ты настоящая. Это — редкость. Сара молчала. Горло — сухое, несмотря на текилу. — Но вот что я тебе скажу, — продолжала Чола, и её голос стал тише, как будто она доверяла секрет. — Ты не рождена для мелочей. Не для тачек, не для магнитол, не для этого района. В тебе есть огонь, chica. Настоящий, жаркий, от которого воздух дрожит. Я его чувствую. Карлос его чувствует. Твой мальчик — он его видит каждый день и боится, хотя сам не понимает чего. — Я не… — Но, — Чола подняла руку с сигарой, и Сара замолчала, — огонь без направления — это просто пожар. Пожар, который сжигает всё вокруг. И в первую очередь — тебя саму. Ты горишь, Сара. Горишь без цели, без карты, без понимания, зачем. И однажды — сгоришь. В тюрьме. В канаве. На шоссе. В объятиях какого-нибудь кабрóна, который окажется хуже, чем ты думала. Сгоришь — и никто не вспомнит. Тишина. Коридо из-за стены. Далёкий гудок поезда. — Найди направление, — сказала Чола. — Это мой совет. Бесплатный. Единственный бесплатный совет, который ты от меня получишь. Сара сжала челюсти. Внутри — буря: злость, потому что Чола не имела права, не имела чёртова права говорить ей такие вещи, залезать к ней в голову, ковыряться в ней, как в сломанном моторе. И одновременно — что-то другое. Что-то, что обжигало глаза и стояло в горле, как кость. Потому что Чола была права. Каждым словом, каждой нотой своего синалоанского голоса — она была права. И Сара это знала. И от этого знания хотелось выть. — Я не просила совета, — сказала Сара. Голос — ровный. Почти. — Знаю, — ответила Чола. — Поэтому и дала. Она затушила сигару о косяк — одним точным движением — и ушла внутрь. Дверь закрылась. Музыка стихла. Сара стояла одна во дворе автомойки, которая не мыла машины. Карлос, так и сидевший за столом, посмотрел на неё. Он слышал всё — или не слышал, но знал; Карлос всегда знал — и его взгляд из-за перочинного ножа был не ленивым, а — тёплым. На секунду. На одну-единственную секунду. — Ella tiene razón, ¿sabes? — сказал он тихо. Она права, знаешь? Сара не ответила. Она развернулась и пошла к Кайлу. --------- Ссора началась на Сезар-Чавес-авеню и закончилась на Флоренс — двенадцать минут, два квартала и четыре светофора, за которые они умудрились сказать друг другу всё, что копилось неделями. Сначала — молчание. Тяжёлое, давящее. Кайл сидел за Сарой на мотоцикле и не обнимал её — держался за ручки за сиденьем, отстранившись, как будто между его руками и её телом было минное поле. Сара чувствовала его злость — она излучалась, как тепло от двигателя. Они остановились на красном. Сара повернула голову: — Скажи. — Что сказать? — То, что ты хочешь сказать. Не молчи. Я ненавижу, когда ты молчишь так. — Так — это как? — Так, как будто собираешь слова, чтобы потом выстрелить ими всеми сразу. Зелёный. Она тронулась. Кайл молчал ещё квартал. Потом — выстрелил. — Она нас использует. — Она нам платит. — Это одно и то же, Сара. Она платит нам, чтобы мы рисковали своими шкурами, чтобы она заработала свои миллионы. Мы для неё — инструменты. Отвёртки. Одноразовые. — Мы не одноразовые. — Она так не считает. Ты слышала, как она на меня смотрит? «Хороший мальчик. Лояльный.» Как про собаку. Я для неё — собака, Сара. А ты — собака покрасивее. Но всё равно — собака. Сара стиснула руль. Костяшки побелели. — Двадцать тысяч, Кайл. — Мне плевать на двадцать тысяч! Мне плевать на сто тысяч! Я хочу, чтобы мы были живы. Чтобы мы вылезли из этого дерьма. Чтобы мы уехали, как я тебе говорил — в Мексику, куда угодно, подальше от Чолы, от этих складов, от людей с пушками и татуировками на шеях! — И что мы будем делать в Мексике, Кайл?! — Она не кричала — она не умела кричать, она рычала, как волчица, загнанная в угол. — Жить на пляже? Ловить рыбу? Работать в баре за три доллара в час?! Ты думаешь, мы такие?! Ты думаешь, я — такая?! — А какая ты, Сара? Тишина. Мотор Харлея — рёв, вибрация — заполнил паузу, как белый шум. — Я не знаю, — сказала она тихо. И это была правда — такая жёсткая, такая голая, что произнести её было больнее, чем получить удар. Кайл не ответил. Они проехали три квартала в молчании. — Нам нужно завязывать, — сказал он наконец. — С Чолой. С кражами. Со всем этим. Мы можем найти нормальную работу. Ты — механик, хороший механик. Я… я тоже могу. Что-нибудь. Я не знаю — склад, стройку, что угодно. Нормальную жизнь, Сара. Без ножей. Без копов. Без Чолы. — А что ты предлагаешь? Работать на заправке до пенсии? Она не хотела, чтобы это прозвучало так — с таким презрением, с таким ядом. Но слова вышли именно такими, и она увидела — в зеркале заднего вида, краем глаза — как лицо Кайла закрылось. Как захлопнулась дверь. — Может, — сказал он. — Может, заправка до пенсии — это не так плохо. Может, это жизнь. Та штука, которая у нормальных людей есть, а у нас — нет. Потому что ты не хочешь. Потому что тебе мало. — Кайл… — Тебе всегда мало, Сара. Всего. Всех. Меня — мало. Последние два слова — тихие, как выдох. Как признание, которое стоило ему всего. Сара не ответила. Не потому что не хотела — потому что не могла. Потому что он был прав, и они оба это знали, и ложь была бы оскорблением — не для него, а для того, что между ними было. Для двух лет, которые они прожили, как одно существо, деля матрас, деля хлеб, деля воздух. Она довезла его до дома. Заглушила мотор. Они сидели на мотоцикле — оба, не двигаясь, в тишине, которая была тяжелее слов. — Прости, — сказала Сара. Кайл не ответил. Слез с мотоцикла и ушёл наверх. Дверь подъезда хлопнула за ним — не сильно, не яростно, а просто — закрылась. И этот тихий звук был хуже любого крика. Сара сидела на Харлее, сжимая руль, и смотрела на жёлтый дом с отвалившейся штукатуркой, в котором жила. Окна второго этажа — тёмные. Кайл не включил свет. Тебе всегда мало. Она думала о Чоле. О её словах. Огонь без направления — просто пожар. Она думала о Мексике. Об океане, который Кайл описывал с такой нежностью, как будто уже видел его — тёплый, бирюзовый, бесконечный. Океан, который мог бы смыть с неё всё: копоть, злость, шрамы, ночные кошмары. Но Сара знала — знала тем глубинным, животным знанием, которое живёт в костях — что никакой океан не заполнит то место. Ту пустоту. Ту дыру в форме чего-то, чему она не могла дать имя. Она слезла с мотоцикла и поднялась наверх. --------- Квартира была тёмной. Кайл лежал на матрасе — на боку, лицом к стене, свернувшись, как ребёнок. Он не спал. Сара знала, что не спал, по тому, как неестественно ровно он дышал — так дышат люди, которые притворяются спящими, потому что не хотят разговаривать. Она стояла в дверях. Смотрела на его спину — узкую, хрупкую, с выступающими позвонками под тонкой футболкой. Позвонки — как чётки. Она могла пересчитать их с закрытыми глазами. Тебе всегда мало. Сара стянула куртку. Ботинки. Джинсы. Осталась в майке и трусах. Легла рядом с ним — не прижимаясь, но близко. На расстоянии тепла. Молчание. Тиканье часов. Капель из крана. — Кайл, — шёпотом. Он не ответил. Но его дыхание — сбилось. На секунду. Она услышала. Сара придвинулась ближе. Положила руку ему на бок — осторожно, как кладут руку на раненое животное. Почувствовала, как он вздрогнул. Как напрягся. Как — медленно, медленно, по миллиметру — расслабился. — Прости, — повторила она. И добавила: — Я не хотела так сказать. Про заправку. Ты — не заправка. Ты — лучшее, что у меня есть. Ты это знаешь. Он повернулся. Его глаза — в темноте — блестели. Не от слёз — Кайл не плакал при ней. Никогда. Но блестели — от чего-то, что было глубже слёз. От усталости. От любви. От страха потерять то единственное, что имело значение. — Я знаю, — сказал он хрипло. — Просто… я боюсь, Сара. Не складов, не копов, не Чолы. Я боюсь, что однажды ты уйдёшь. Не от меня. Просто — уйдёшь. Куда-то, куда я не смогу за тобой пойти. И я останусь здесь, в этой комнате, с текущим краном и кактусом, и буду ждать. Как дурак. Как… Она поцеловала его. Не дала закончить — потому что конец этой фразы был невыносим. Поцеловала — мягко, медленно, губами, которые пахли текилой и дешёвым бальзамом. Он ответил — жадно, отчаянно, как человек, который пьёт последний глоток воды. Они занимались любовью. Нежно. Грустно. Без спешки, без огня, без той яростной физической радости, которая была между ними в начале — год назад, полтора, когда всё было новым и каждое прикосновение — открытием. Сейчас это было другое. Это было — держать. Держать друг друга. Держаться. Как два человека на плоту в открытом океане, которые знают, что плот не выдержит, но отпустить — страшнее. Кайл целовал её шею, и его губы были тёплыми, и его руки были знакомыми, и его тело — худое, угловатое, реальное — было здесь, рядом, внутри неё, и она чувствовала всё — его сердцебиение, его дыхание, его страх, его любовь — и она отвечала, и двигалась, и шептала его имя. Но. Её глаза были открыты. Она смотрела в потолок — на трещину, которая шла от угла к центру, как русло высохшей реки, — и думала. Не о Кайле. Не о складе. Не о Чоле. О сне. О пустыне. О фиолетовом небе. О дыме и молниях. О девушке с каштановыми волосами и карими глазами, которая стояла посреди конца света и протягивала руку. «Ты не одна». Сара закрыла глаза — наконец, наконец — и попыталась быть здесь. С Кайлом. В этой комнате. На этом матрасе. В этой жизни. Будь здесь, — приказала она себе. Будь с ним. Он настоящий. Он любит тебя. Он — твой. Но за закрытыми веками — карие глаза. Тёплые. Невозможные. И голос — тихий, далёкий, как эхо из будущего, которого ещё нет: «Ты не одна». Сара стиснула зубы и прижала Кайла крепче. До боли. До синяков. Как будто, если держать достаточно сильно, — можно удержать. Кайл кончил — тихо, задрожав, уткнувшись ей в плечо. Она обняла его голову, чувствуя его волосы на щеке, его пот на коже, его сердце, колотящееся о её грудь. — Я люблю тебя, — сказал он. Три слова. Простые. Абсолютные. Такие, от которых хочется жить и умирать одновременно. — Я знаю, — ответила Сара. И это было правдой. Но «я знаю» — не то же, что «я тоже». И они оба это знали. --------- Кайл заснул. Быстро, как всегда — провалился в сон, как камень в воду, без всплеска. Его лицо на подушке — расслабленное, мальчишеское, со складкой между бровей, которая разгладилась. Его рука — на её животе, тяжёлая, тёплая, якорь. Сара лежала с открытыми глазами. Потолок. Трещина. Капель из крана. Далёкий вой сирены — полицейской или скорой, в этом районе разницы не было. Ты не рождена для мелочей, chica. Тебе всегда мало. Ты не одна. Три голоса. Три правды. Три ножа, воткнутые в одно и то же место. Сара осторожно — по миллиметру — выскользнула из-под руки Кайла. Встала. Босые ноги на холодном полу. Подошла к окну. Лос-Анджелес ночью — оранжевый, мерцающий, бесконечный. Город, который никогда не спит, потому что сон — роскошь, а роскошь здесь не для всех. За стеклом — крыши, антенны, пальмы, фонари. Где-то далеко — даунтаун, небоскрёбы, стеклянные башни, в которых другие люди принимали другие решения. Сара прижалась лбом к стеклу. Холодно. Хорошо. Она не знала, зачем живёт. Это — правда, которую она никогда не произносила вслух, потому что такие слова, однажды сказанные, становятся настоящими, становятся якорями, тянущими на дно. Она не знала, зачем. Она просто — жила. По инерции. По привычке. По той же причине, по которой ржавый Харлей едет, если крутить газ: не потому, что хочет ехать, а потому, что так устроен. Но что-то — что-то внутри, что-то тёмное, тяжёлое, безымянное — говорило ей: это не всё. Это — не вся история. Есть что-то ещё. За углом. За горизонтом. За фиолетовым небом, которое снится ей по ночам. Что-то — или кто-то. Сара закрыла глаза. Попыталась вызвать образ — лицо, глаза, руку, голос. Не получилось. Как всегда. Сон не подчинялся, не приходил по вызову. Он приходил, когда хотел, — и уходил, забирая с собой всё, кроме ощущения. Ты не одна. — Тогда где ты? — прошептала Сара в стекло, в ночной Лос-Анджелес, в никуда. Никто не ответил. Она вернулась на матрас. Легла рядом с Кайлом. Прижалась к его спине. Закрыла глаза. Через три дня она позвонит Чоле и скажет «да». Она ещё не знала этого. Но решение уже было принято — не разумом, не расчётом, а тем самым огнём, о котором говорила Чола. Огнём, который горел внутри Сары Коннор без цели и без направления. Пожаром, который искал, что сжечь. И — совсем скоро — он найдёт.