Часть 6 Столкновение

Три дня спустя Сара позвонила Чоле и сказала «да». Кайл не спорил. Он уже отспорил — в ту ночь, после визита к Чоле, после ссоры, после секса, после молчания. Он сказал всё, что мог сказать, и Сара услышала всё, что могла услышать, и между этими двумя «всё» оставалась пропасть, через которую ни один из них не мог перебросить мост. Кайл хотел уехать. Сара хотела — она сама не знала чего. Но точно не уехать. Так что он просто кивнул, когда она сказала: «Мы берём работу». Кивнул и начал проверять инструменты — отмычки, электронные ключи, тонкие стальные пластинки, которые он хранил в кожаном чехле, как хирург хранит скальпели. Его руки — длинные, ловкие, с побелевшими от давления костяшками — двигались автоматически: проверить, протереть, уложить. Ритуал перед работой. Молитва вора. Марко — их третий, парень из банды, двадцать один год, широкоплечий, с вечной ухмылкой и привычкой жевать зубочистку — ждал в машине: старый «Форд Эконолайн», фургон, белый, без маркировки, с номерами, которые Карлос сменит к утру. Четвёртой была Тина — девятнадцать, чернокожая, худая, как хлыст, с короткой стрижкой и золотым пирсингом в носу. Она сидела на пассажирском и курила, глядя в окно с выражением скуки, за которым пряталась готовность. Тина не дралась и не вскрывала замки. Тина водила. Как демон. Как ангел. Как кто-то, для кого машина была не транспортом, а продолжением тела. Одиннадцать вечера. Январь. Влажный, прохладный воздух, пахнущий океаном и мазутом — портовая зона, Уилмингтон, где Лос-Анджелес заканчивался нефтеперегонными заводами и контейнерными терминалами, и начиналось ничейное — территория складов, железнодорожных путей и людей, которые предпочитали не задавать вопросов. Сара сидела в кузове фургона, прислонившись спиной к стенке, и чувствовала, как сердце стучит — ровно, быстро, правильно. Адреналин — её старый друг, её наркотик, единственное вещество, которое делало мир ярким. Перед каждым делом — неважно, угон, кража, проникновение — было вот это: момент тишины, когда тело уже знает, что будет, а разум ещё притворяется, что можно отказаться. Тишина перед прыжком. Последний вдох перед водой. — Все помнят план? — спросила она. — Тина за рулём. Двигатель не глушит, — сказал Кайл, не поднимая глаз от чехла с инструментами. — Марко режет забор. Я вскрываю замок на складе — карточная система Kaba, мне нужно максимум две минуты. Ты заходишь, берёшь кейс — секция «Д», третий ряд, верхний уровень. Мы выходим. Пятнадцать минут — от забора до забора. — Охрана? — Двое, — сказал Марко, жуя зубочистку. — Один на въезде, один — обход. Обход — каждые двадцать минут, маршрут: периметр, через главные ворота, назад к будке. Человек Чолы вырубит камеры в 23:30. Окно — пятнадцать минут. Без камер, без обхода. Чисто. — Если не чисто? — спросила Тина от руля, не оборачиваясь. — Если не чисто — мы бежим, — сказала Сара. — Без геройства. Без кейса. Просто — бежим. Кайл посмотрел на неё. Она поймала его взгляд — и в этом взгляде было всё: страх за неё, злость на ситуацию, любовь, которая никуда не делась, хоть и болела теперь иначе. Она кивнула ему — коротко, их кивок, который значил: «Я здесь. Ты здесь. Мы справимся». Он кивнул в ответ. И отвернулся. -------- 23:28. Терминал «Эверглейд». Тина остановила фургон в тени контейнеров — пятьдесят метров от забора, между двумя штабелями ржавых морских контейнеров, которые стояли здесь так давно, что вросли в грунт. Двигатель — тихое урчание дизеля — работал на холостых. Фары — погашены. Тина положила руки на руль и замерла — расслабленная, как кошка перед прыжком. Сара, Кайл и Марко вышли. Воздух — солёный, тяжёлый, с привкусом ржавчины. Далёкий гудок контейнеровоза в порту. Жёлтые огни кранов на горизонте — как глаза доисторических животных. Под ногами — гравий, мокрый от ночной влаги, хрустящий при каждом шаге. Марко достал кусачки — большие, армейские, способные перекусить палец, не говоря о проволоке. Подошёл к забору — сетка-рабица, три метра, без колючки, как и говорила Чола. Начал резать. Металл поддавался тихо — щёлк, щёлк, щёлк — и каждый щелчок казался Саре громким, как выстрел. 23:30. Камеры погасли. — Пошли, — сказала Сара. Они проскользнули через дыру в заборе — один за другим: Марко первым (он остался у забора, прикрывая выход), Сара и Кайл — внутрь. Территория склада — бетон, лужи, запах машинного масла. Здание 14-Б — впереди, серое, приземистое, с рифлёными стенами и воротами, запертыми на электронный замок. Ни окон, ни вывесок. Ангар, каких тысячи по всему порту — безликий, анонимный, скучный. Скучный — это хорошо. Скучное не привлекает внимания. Кайл подошёл к замку. Присел на корточки. Достал из чехла инструменты — тонкую пластиковую карту (не кредитную — сделанную, с чипом, который Кайл запрограммировал сам) и маленький электронный прибор размером с зажигалку. — Kaba серии 300, — пробормотал он, проводя прибором по считывателю. — Старая. Прошивка не обновлялась года два. Детский сад. Его пальцы двигались — быстро, уверенно, красиво. В эти моменты Кайл Риз был не тощим парнем из Саут-Централа. Он был художником. Виртуозом. Человеком, который нашёл единственное, что умеет делать лучше всех, — и делал это с грацией, от которой перехватывало дыхание. Щелчок. Зелёный огонёк. Замок открылся. — Минута двенадцать, — шепнул Кайл с тенью гордости. Сара толкнула дверь. Тяжёлая, металлическая, она отошла с тихим скрежетом. Внутри — темнота. Запах — пыль, картон, что-то химическое, едкое. Она включила фонарик — маленький, мощный, луч узкий, как игла. Склад. Стеллажи — высокие, до потолка, уходящие вглубь ангара ровными рядами. Коробки, ящики, контейнеры — сотни, может тысячи. Маркировка — цифры и буквы, логистические коды, которые ничего не значили для Сары. Она не пришла читать маркировку. — Секция «Д», — прошептала она. — Третий ряд. Верхний уровень. Они двинулись вглубь — быстро, тихо, скользя между стеллажами, как тени. Сара впереди, Кайл — за ней, его глаза метались по сторонам, считая выходы, просчитывая пути отхода. Привычка. Инстинкт. Секция «А». «Б». «В». «Д». Третий ряд. Верхний уровень. Сара остановилась и направила луч фонарика вверх. Там — на верхней полке, среди картонных коробок с логотипами транспортных компаний — стоял кейс. Серебристый. Металлический. Размером с небольшой чемодан, но тяжелее, чем выглядел — она поняла это, когда потянула его на себя, встав на нижнюю полку. Килограммов десять. Может больше. На крышке — логотип. Тиснёный, едва заметный в свете фонарика. Восьмиугольник с буквами внутри. CYBERDYNE SYSTEMS Сара почувствовала, как что-то холодное пробежало по спине. Не страх — предчувствие. Шестое чувство, которое улица вбила ей в позвоночник: когда что-то кажется слишком простым — оно не простое. — Cyberdyne, — прошептал Кайл, увидев логотип. Его лицо — в свете фонарика — побледнело. — Сара, это не контрабанда. Это корпоративное. — Я вижу. — Это другой уровень. Если нас поймают с этим — это не кража. Это промышленный шпионаж. Федеральное обвинение. Двадцать лет, Сара. — Я вижу, Кайл. — Мы должны… — Взять его и уйти. Это то, что мы должны. Она стащила кейс с полки — рывком, прижала к груди, как ребёнка. Тяжёлый, холодный, с биометрическим замком на передней панели — маленький экран, сканер отпечатков, индикатор, мигавший красным: заблокировано. — Уходим, — сказала Сара. Они развернулись. Пошли обратно — быстрее, чем пришли, почти бегом, между стеллажами, к выходу, к свету уличных фонарей, пробивавшемуся через щель приоткрытой двери. И тогда свет погас. -------- Не фонарик — фонарик Сара держала в руке. Свет снаружи. Уличные фонари. Все — одновременно. Как будто кто-то нажал выключатель — щёлк — и территория склада утонула в абсолютной, чернильной, нечеловеческой темноте. Сара замерла. Кайл — рядом, она слышала его дыхание, быстрое, рваное. Его рука легла ей на плечо — крепко, до боли. Предупреждение. Опасность. — Это не камеры, — прошептал он. — Это всё. Всё электричество. Снаружи — звук. Далёкий, но приближающийся. Не сирена. Не машина. Шаги. Тяжёлые, ровные, механические — тук-тук-тук-тук — по бетону, по гравию, к складу. Много шагов? Нет. Одна пара. Но каждый шаг — тяжёлый. Как удар молота. Как если бы по территории шёл не человек, а что-то, что весило как три человека. — Охрана? — прошептала Сара. — Охрана так не ходит, — ответил Кайл. И в его голосе было то, чего она слышала от него очень редко. Страх. Не нервозность, не тревога — настоящий страх. Животный. Первобытный. Шаги приближались. Остановились у двери склада. Тишина. Потом — удар. Металлическая дверь — тяжёлая, промышленная, рассчитанная на то, чтобы выдерживать взлом, ветер, время — влетела внутрь, сорванная с петель, как будто была картонной. Она пролетела три метра и врезалась в стеллаж, который сложился под ударом — полки, коробки, ящики обрушились лавиной с оглушительным грохотом. В дверном проёме — силуэт. Большой. Широкий. Неподвижный. Фонарик Сары — она направила его инстинктивно, как оружие — выхватил из темноты лицо. Мужское. Тяжёлое. С серыми глазами, которые не блестели в свете фонарика. Не отражали свет. Поглощали его. За спиной силуэта — два тела. Охранники. Лежали на бетоне — без движения, в позах, которые не бывают у живых людей. Силуэт шагнул внутрь. — Сара Коннор, — произнёс он. Голос — ровный, без интонации, без акцента, без ничего. Голос диктофона. Голос машины, которая выучила слова, но не выучила, зачем их произносят. — Бежим, — сказал Кайл. И они побежали. ---------- Между стеллажами — в глубь склада, прочь от двери, прочь от силуэта. Сара прижимала кейс к груди, фонарик зажат в зубах — луч прыгал, метался, выхватывая из темноты фрагменты: коробки, трубы, бетонный пол, стену. За ними — шаги. Те же. Тук-тук-тук-тук. Не бег — ходьба. Он шёл. Не бежал. Как будто знал, что бежать некуда. Как будто знал, что склад — клетка, а он — единственный выход. Кайл — рядом, его дыхание — хриплое, паническое. Он схватил Сару за руку и потянул влево — к пожарному выходу в дальней стене, который он заметил, когда они входили. Красный знак «EXIT», тусклый, работающий от аварийного питания. Они добежали. Кайл толкнул дверь — она была закрыта, заперта на засов изнутри. Он рванул засов — ржавый, тугой, сука — и тот подался с визгом, который, наверное, слышали в Мексике. Дверь открылась. Ночной воздух — холодный, солёный, свободный — ударил в лицо. И — выстрел. Не за ними — перед ними. Снаружи. Пуля ударила в дверной косяк, выбив кусок бетона в сантиметре от головы Сары. Она отшатнулась, схватила Кайла за куртку, потянула назад. Снаружи — люди. Фигуры в тёмной одежде, в тактических жилетах, с оружием — автоматическое, короткоствольное, с фонариками на стволах, лучи которых рубили темноту, как световые мечи. Четверо. Пятеро. Может больше — в темноте считать было невозможно. Не копы. Копы кричат «Полиция! На землю!». Эти — молчали. Профессионалы. Частная охрана. Корпоративная. — Стоять! — наконец крикнул один. — На землю! Руки за голову! Сара стояла в дверном проёме — за спиной шаги того, впереди — люди с автоматами — и чувствовала то, что чувствует крыса, загнанная в угол. Не страх. Злость. Звериную, ослепляющую ярость, которая рождается, когда бежать некуда, когда мир сужается до точки, когда единственный вариант — драться. — Кайл, — прошептала она. — Назад. Через склад. Другой выход. — Там он, — прошипел Кайл. — Лучше он, чем пули. Они нырнули обратно в склад. Стеллажи, темнота, грохот своих шагов. Фонарик — потеряла, выронила, чёрт. Слепая, в темноте, на ощупь — между стеллажами, руки скользят по металлическим полкам, кейс бьёт по рёбрам, ноги путаются в рассыпанных по полу коробках. Шаги того — где-то рядом. Где — непонятно. Темнота искажала звук, делала его объёмным, везде. Сара наткнулась на стену. Ощупала — бетон, трубы, дверь. Маленькая, хозяйственная. Заперта? Нет — ручка повернулась. За дверью — коридор, узкий, служебный, с аварийным освещением — тусклые красные лампы у потолка, как глаза демонов. — Сюда, — Сара потянула Кайла. Они побежали по коридору. За ними — те и другие: и люди в тактическом снаряжении, и шаги того, и крики, и грохот, и хаос. Коридор заканчивался дверью — железной, тяжёлой, с рычагом вместо ручки. Сара навалилась на рычаг всем телом. Дверь открылась — и они оказались снаружи. Другая сторона здания. Открытое пространство — бетон, контейнеры, далёкие огни порта. И — никого. Пока — никого. Сара огляделась. Забор — далеко, метров двести. Фургон Тины — по ту сторону забора, если Тина не уехала, если блядь Тина не уехала. — Марко! — прошипела Сара в темноту. — Марко! Ответ — из-за контейнера: — Здесь! Какого хрена происходит?! Марко — бледный, с кусачками в руке, с глазами размером с блюдца. — Бежим! — сказала Сара. — Бежим, сейчас! Они побежали — втроём, через открытое пространство, к забору. Двести метров. Сто пятьдесят. Сто. Гравий хрустел под ногами, кейс бил Сару по рёбрам, лёгкие горели. За ними — шум. Крики. Лучи фонарей — далёкие, мечущиеся. И — выстрелы. Автоматные очереди — короткие, профессиональные, прицельные. Но не в Сару. Не в Кайла. Выстрелы раздавались за складом — там, откуда они вышли, — и среди них — другие звуки. Удары. Треск. Крик — короткий, оборванный, нечеловеческий. Он дрался с людьми в тактическом. И, судя по звукам, побеждал. Сара не оглядывалась. Забор — тридцать метров. Двадцать. Дыра, прорезанная Марко — вот она, рваные края сетки, как зубы в чёрной пасти. Кайл пролез первым. Потом Марко. Сара — последняя, протискиваясь через щель, царапая куртку, цепляясь кейсом за проволоку — рывок — свободна. Фургон. Тина — за рулём, двигатель работает, глаза — огромные, белые в темноте. — Поехали! — заорала Сара, падая в кузов. Тина рванула — колёса взвизгнули, гравий полетел из-под шин, фургон дёрнулся вперёд, как раненое животное. Кайл и Марко — в кузове, на полу, тяжело дыша. Сара — на коленях, прижимая кейс, глядя в заднее окно. Там — за забором, за контейнерами, в темноте — фигура. Та самая. Большая. Неподвижная. Стоящая среди хаоса, среди тел и разрушений, и смотрящая на удаляющийся фургон. Сара не видела его глаз на таком расстоянии, но чувствовала взгляд. Холодный. Ровный. Терпеливый. Он не бежал за ними. Зачем? Он найдёт. У него было время. У него была программа. Тина вывернула на шоссе — Аламеда-стрит, на север, к городу, прочь от порта, прочь от безумия, которое они только что пережили. Фургон набирал скорость, огни Лос-Анджелеса приближались — оранжевые, знакомые, нормальные. — Что это было?! — кричал Марко, сидя на полу кузова, обхватив руками голову. — Что за хуйня, Сара?! Там был человек — один человек, — и он разнёс четверых в тактике, я видел, я слышал, это невозможно! — Замолчи, — сказала Сара. — Он сорвал дверь, Сара! Сорвал стальную дверь! Голыми руками! Это… — Замолчи. Марко замолчал. Его лицо — серое, мокрое от пота, с зубочисткой, приклеившейся к нижней губе — дёргалось. Он был в шаге от паники. Кайл сидел рядом с Сарой. Молчал. Его левая рука висела вдоль тела, и рукав куртки был тёмным — мокрым. Кровь. Сара увидела и схватила его за руку. — Ты ранен. — Царапина. Рикошет. — Он поморщился, когда она задрала рукав. Кровь — красная, яркая, настоящая — текла из борозды на внешней стороне предплечья. Касательная. Не глубокая, но длинная — сантиметров десять, и она не останавливалась. — Тина! — крикнула Сара. — Аптечка! — Под сиденьем! Сара нашла — пластиковый контейнер, потрёпанный, с красным крестом. Бинт, антисептик, пластырь. Она перевязывала руку Кайла, стоя на коленях в трясущемся кузове фургона, и её собственные руки — которые никогда не тряслись, ни на гонках, ни в драках, ни перед копами — тряслись. — Кто это был? — прошептал Кайл, глядя на неё. — Сара. Кто это был? — Я не знаю. — Он знал твоё имя. Сара замерла. Бинт — в руках, наполовину обмотанный вокруг его предплечья. Он знал твоё имя. Сара Коннор, — произнёс голос в её памяти. Ровный. Без интонации. Голос, который не принадлежал человеку. — Я не знаю, — повторила она. И это было правдой — самой чистой, самой пугающей правдой, которую она произносила в жизни. -------- Они ехали по 110-му фривею — на север, в сторону Саут-Централа — когда фургон начал дёргаться. Тина ругалась — виртуозно, многоэтажно, на смеси английского и испанского. Двигатель кашлял, дёргался, захлёбывался. Стрелка температуры — в красной зоне. Где-то под капотом что-то стучало — ритмично, зло, как маленький молоток, который решил прикончить их именно сейчас. — Мы не доедем! — крикнула Тина. — Движок сдохнет через пять минут! — Куда ближе всего? — Сара, рядом с водительским креслом, смотрела на навигатор — треснувший экран, тусклая карта. — Промзона на Фигероа. Там есть свалка — можно встать, подождать. — Не свалка. Нам нужно место с крышей. Гараж. Мастерская. Что угодно. Тина свернула на съезд. Фургон стонал, как раненое животное, и тащился по тёмной улице промышленного района — мимо закрытых складов, пустых парковок, мёртвых фонарей. Каждый метр — борьба. Каждая секунда — тик-так, тик-так — время, которое утекало, как кровь из раны Кайла. И тогда Сара увидела — справа, за поворотом — заброшенный ангар. Без ворот, без стен с одной стороны — открытый, как раненый рот. Внутри — темнота, бетонный пол, остатки стеллажей. Крыша — есть. Стены — три из четырёх. Хватит. — Туда, — сказала Сара. Тина завела фургон в ангар — двигатель издал последний, предсмертный хрип и заглох. Тишина — оглушительная, звенящая, как удар в колокол. Все сидели — в темноте, в тишине, в запахе горелого масла и собственного страха. — Что теперь? — спросил Марко. Его голос был маленьким. Сломанным. — Теперь, — Сара открыла дверь кузова и спрыгнула на бетон, — мы думаем. Она стояла в заброшенном ангаре, посреди ночного Лос-Анджелеса, прижимая к груди металлический кейс с логотипом Cyberdyne Systems, с раненым Кайлом за спиной и неизвестным чем-то за ними в темноте. И тогда — дверь ангара закрылась. -------- Нет. Не закрылась. Она не двигалась — у неё не было створки, только пустой проём, открытый в ночь. В проёме стоял силуэт. Не тот. Другой. Сара отреагировала мгновенно — нож из кармана, в руку, лезвие вперёд, тело — в стойку, вес на передней ноге, центр тяжести — низко. Улица. Инстинкт. Выживание. — Стоять! — рявкнула она. Силуэт не двинулся. Стоял в проёме — неподвижно, как вырезанный из темноты. Меньше, чем тот. Тоньше. Уже. — Кайл. Фонарик, — приказала Сара, не отрывая взгляда от силуэта. Щелчок. Луч. Свет ударил в фигуру — и Сара увидела лицо. Девушка. Стройная, среднего роста, в кожаной куртке, в тёмных джинсах, в армейских ботинках, которые были ей чуть велики. Каштановые волосы — длинные, чуть вьющиеся, тронутые ночным ветром. Кожа — бледная, гладкая, без единого изъяна. И — глаза. Карие. Тёплые. Глубокие. Цвета обожжённой глины, цвета старого мёда. Те самые. Мир — остановился. Нет. Мир не остановился. Сердце Сары — остановилось. На одно биение, на одну долю секунды — не метафорически, а буквально: её сердце сделало паузу, как если бы забыло, зачем бьётся, а потом вспомнило — и ударило так, что отдало в виски, в горло, в кончики пальцев. Она знала это лицо. Не из жизни. Не с улицы. Не из мастерской, не из бара, не из прошлого. Из сна. Пустыня. Фиолетовое небо. Дым и молнии. Девушка, протягивающая руку. «Ты не одна». Она стояла здесь. В дверном проёме заброшенного ангара, в промышленном районе Лос-Анджелеса, в два часа ночи, в январе 2025 года. Настоящая. Трёхмерная. С кожей, и волосами, и запахом — Сара чувствовала его даже на расстоянии: озон и что-то ещё, что-то чистое, как свежевымытое стекло. — Сара Коннор, — произнесла девушка. И голос — боже — голос. Ровный, спокойный, с мягкими обертонами, с чем-то, что было не совсем интонацией, но почти. Голос, который Сара слышала во сне — не точные слова, не точный тембр, а ощущение голоса. И вот он — здесь, живой, настоящий. — Идём со мной, если хочешь жить. -------- Секунда. Две. Три. Мозг Сары — та его часть, которая отвечала за выживание, за драки, за бегство, за реальность — орал: Нож. Незнакомка. Угроза. Реагируй. И одновременно — другая часть, древнее, глубже, та часть, которая видела сны и чувствовала пустоту — молчала. Не от страха. От узнавания. — Кто ты? — прошептала Сара. — На это нет времени. — Девушка шагнула внутрь. Один шаг. Ровный, точный, контролируемый. — За вами идёт T-888. Модель «Кромарти». Он будет здесь через четырнадцать минут. Ваш фургон неисправен. Вам нужен другой транспорт. Я знаю, где его взять. — Какой ещё Т-восемь-что? — выпалил Марко, из кузова, его голос был на грани истерики. — Что ты? — прошептал Кайл. Он стоял рядом с Сарой, фонарик в одной руке, нож — в другой. Его лицо — белое, жёсткое, с расширенными зрачками. Он смотрел на девушку так, как смотрят на загнанного зверя — или на зверя, который загнал их. — Я спросил — что ты такое? Девушка повернула голову к нему. Движение — плавное, но слишком точное. Как стрелка компаса, которая находит север. — Меня зовут Кэмерон, — сказала она. — Я здесь, чтобы защитить Сару Коннор. Если вы пойдёте со мной — вы выживете. Если нет — вероятность вашей гибели в ближайшие двадцать минут составляет 94.6 процента. — Это бред, — сказал Кайл. — Это математика, — ответила Кэмерон. И впервые — едва заметно, на долю миллиметра — наклонила голову вбок. Жест, который не имел функции. Жест, который был — странным. Живым. Сара смотрела на неё. На девушку из сна, которая стояла перед ней — из плоти и крови (или не из плоти и крови, но из чего-то), — и говорила о процентах гибели голосом, от которого Саре хотелось плакать, хотя она не плакала с четырнадцати лет. — Двенадцать минут, — сказала Кэмерон, и в её голосе — впервые — появилось что-то, что почти было настойчивостью. Почти — просьбой. — Сара, — сказал Кайл. — Нет. Сара посмотрела на Кайла. На его лицо, белое в свете фонарика. На его руку — перевязанную, в крови. На его глаза, в которых был страх — не за себя, за неё. Всегда за неё. Потом посмотрела на Кэмерон. Карие глаза. Спокойные. Ждущие. Не требующие — ждущие. «Ты не одна». — За ней, — сказала Сара. И пошла. -------- Кэмерон вела их через промзону — быстро, уверенно, как если бы знала каждый переулок, каждый забор, каждую тень. Может, и знала — Сара не сомневалась, что эта девушка — кем бы или чем бы она ни была — видела в темноте лучше, чем они видели днём. Тина осталась с фургоном — Сара велела ей ждать, потом выбираться своим ходом. Тина не спорила. Тина была рада остаться. Марко — тоже. Он вылез из кузова, как из гроба, и побежал к ближайшей автобусной остановке, не оглядываясь. Остались трое. Сара. Кайл. Кэмерон. Они шли — почти бежали — по тёмным улицам, мимо заборов, мимо складов, мимо теней, которые могли быть чем угодно. Кэмерон — впереди, на три шага. Сара — за ней, прижимая кейс. Кайл — сзади, постоянно оглядываясь, с ножом в руке, который был бесполезен, как зубочистка против того, что шло за ними. — Сюда, — Кэмерон указала на парковку за закрытой прачечной. Три машины. Она подошла к серому «Форду Таурусу» — простому, незаметному, идеальному — и одним движением вырвала ручку двери. Вырвала. Металл согнулся, как бумага. Замок — хрустнул. Кайл видел. Его лицо — окаменело. Кэмерон села за руль. Провода под панелью — её пальцы двигались быстро, точно, нечеловечески быстро. Двигатель завёлся. — Садитесь, — сказала она. Сара — на переднее. Кайл — назад, рухнув на сиденье, зажимая раненую руку. Кэмерон тронулась — плавно, без рывка, с идеальным давлением на газ. Машина выехала с парковки и влилась в поток ночного трафика — неприметная, серая, невидимая. Они ехали молча. Кэмерон смотрела на дорогу — не моргая. Её руки на руле были расслаблены, спокойны. Она вела машину так, как дышала: автоматически, без усилия, без мысли. Или — с мыслью, но другой. Направленной не на дорогу. Сара сидела рядом. Кейс — на коленях. Она смотрела на Кэмерон — на её профиль, освещённый проносящимися мимо фонарями: лоб, нос, губы, подбородок. Лицо — красивое. Слишком красивое. Как из сна. Как из сна. — Ты, — начала Сара. Горло — сухое. — Ты — она? Из… из моего… Кэмерон повернула голову — на миллиметр, достаточно, чтобы их глаза встретились. Карие — в зелёные. — Да, — сказала Кэмерон. Просто. Без объяснений. Без контекста. Как если бы это слово было ответом на все вопросы, которые Сара когда-либо задавала. Сара отвернулась. Посмотрела в окно. Лос-Анджелес проносился мимо — огни, тени, неон, жизнь, которая продолжалась, как будто ничего не произошло. Как будто мир не перевернулся. Как будто девушка из сна не сидела рядом и не вела угнанную машину через ночной город с точностью хирургического робота. На заднем сиденье Кайл — молчал. Прижимал раненую руку к груди и смотрел на затылок Кэмерон. В его глазах — не страх. Уже не страх. Что-то другое. Что-то, что у мужчин возникает, когда рядом с женщиной, которую они любят, появляется кто-то — кто-то, кого они не могут понять, не могут контролировать, не могут победить. Они ехали через ночь — трое в угнанной машине, с украденным кейсом и вопросами, на которые пока не было ответов. --------- Мотель «Пальм Три» — на задворках Инглвуда, одноэтажный, U-образный, с парковкой в центре и неоновой вывеской, в которой не горели три буквы, так что читалось «П ЛМ Т И». Из тех мест, где не спрашивают имён, не просят документов и принимают наличные — мятые двадцатки, которые Сара достала из кармана и положила на стойку перед ночным портье, который даже не поднял глаз от телефона. Номер — маленький, душный, с запахом хлорки и старых сигарет. Кровать — одна, двуспальная, с продавленным матрасом. Ванная — крошечная, с жёлтым кафелем и душем, который выдавал тонкую струйку ржавой воды. Окно — с решёткой. Дверь — с цепочкой и замком, который можно было вскрыть зубочисткой. Но это было — укрытие. Стены. Крыша. Время. Сара поставила кейс на кровать. Кайл опустился на единственный стул — тяжело, с гримасой боли. Кэмерон стояла у двери — неподвижно, лицом к ним, спиной к выходу. Караулила. — Дай руку, — сказала Кэмерон Кайлу. Он посмотрел на неё — мрачно, настороженно. Не двинулся. — Рана нуждается в обработке, — сказала Кэмерон. Тем же ровным голосом. Без нажима, без эмоций. — Бинт, который вы использовали, загрязнён. Если не обработать — инфекция. Через сорок восемь часов — сепсис. Через семьдесят два — госпитализация или смерть. — Ты врач? — процедил Кайл. — Нет. Но я знаю анатомию человека лучше, чем любой врач. Пауза. Кайл посмотрел на Сару. Она кивнула. Он протянул руку. Кэмерон подошла — два шага, бесшумных, точных — и опустилась на колени перед ним. Взяла его руку — аккуратно, осторожно, с давлением пальцев, которое было рассчитано до грамма, чтобы не причинить боли. Размотала грязный бинт. Осмотрела рану — борозда, длинная, неглубокая, с засохшей кровью по краям. — Касательное ранение, — произнесла она. — Пуля калибра 5.56 мм, стандартный боеприпас НАТО. Не задеты крупные сосуды и нервы. Заживёт за десять-двенадцать дней. Шрам останется. Она достала из ванной полотенце — чистое, белое — и промыла рану водой. Потом — антисептиком из аптечки. Потом — перевязала. Её руки двигались с точностью, которая была хирургической — нет, лучше хирургической. Каждый виток бинта — идеально ровный, идеально натянутый, идеально правильный. Кайл смотрел на её руки. Потом — на её лицо. Близко — в тридцати сантиметрах. Её кожа — без пор, без веснушек, без тех микроскопических несовершенств, которые делают лицо человеческим. Красивая. Нечеловечески красивая. — Спасибо, — сказал он тихо. И добавил, не отрывая взгляда от её лица: — Что ты такое? Кэмерон подняла глаза — карие, ровные, спокойные — и посмотрела на него. Потом — на Сару, которая стояла у кровати, скрестив руки на груди, и смотрела на них обоих с выражением, которое было — всем сразу: страх, злость, усталость, замешательство. И — под всем этим, глубоко, как трещина в фундаменте — узнавание. Невозможное. Необъяснимое. Настоящее. — Сара Коннор, — сказала Кэмерон, выпрямляясь. — Ты — самый важный человек на Земле. И скоро за тобой придут те, кто хочет тебя убить. Я здесь, чтобы этого не допустить. Тишина. Гудение кондиционера. Далёкий лай собаки. — Кто ты? — спросила Сара. Шёпотом. Голосом, который принадлежал не девятнадцатилетней девчонке из Саут-Централа, а кому-то другому. Кому-то, кто стоял на пороге чего-то, что изменит всё. Кэмерон наклонила голову. Вбок. Тот жест — тот самый жест — мягкий, странный, нечеловеческий и одновременно самый человечный жест, который Сара когда-либо видела. — Это сложный вопрос, — сказала Кэмерон. И в её карих глазах — в глазах девушки из сна, в глазах чего-то, для чего у мира ещё не было слова — Сара увидела отражение своего собственного лица. И пустота внутри — та пустота, которую она носила годами, как рану, которая не заживает — на секунду, на одну-единственную секунду — заполнилась.