Забытье во имя Любви

Холодной выдалась зима, мрачной. Солнце будто скрылось насовсем, но то лишь голодный Волк Фенрир поглотил его. Томится светило в волчьем брюхе, пока в мире бесчинствует зима. Потому стужа и кружила колючие снежинки в кадрили, морозила паутинку хрупкого дыхания в хрусталь — бесстыжая зима была, до злости жгучей ледяной. Лишь в редкие полнолуния снежное полотно маленьким небом под ногами стелилось, сотнями звёзд сияя под взглядом грустной Луны. Дева небесная, бесстыдно и робко одновременно она заглядывала в узкие окна. Любопытная в одиночестве своём, за людскими историями следила, выглядывая то, что от чужого взора упрятано за тяжёлыми шторами. Завывания ветров на вой волков голодных были больше похожи. Рвались стаи сквозняков к окнам — варвары, они всё норовили ворваться в тепло, об стёкла бились и кулаками стучали. Дребезжало под напором тонкое стекло, но держало удар. Наутро поражённые ветра уходили, скрипя сугробами и на свежую память о себе оставляя причудливые узоры на прозрачной броне замка. То были послания. То был шифр, неясный набор из ветвистых крючков и жемчужных переливов. Но уж слишком юн человеческий род — дети Адама и Евы ещё спят, не постичь им всех вселенских тайн. Младенцы в колыбели звёздной, спят и не знают они, что им уготовлена особая судьба. Каждому отмерена роль в этом мире — три сестры неустанно плетут жизнь. Не зря песчинка на пляже тонет под солью морской, не зря огонь потрескивает, пожирая поленья. Не зря ветер вихрится в ураганах, не зря деревья осыпают листву осенью. Всему есть начало и конец. Всему есть причина, и у всего своя история и предназначение. Встречи не случайны, история циклична: падут короли, рухнут крепости. Свергнётся корона. Прольётся кровь. ~~~ Балом правит Сатана, а миром правят маски. В цитадели добродетели закована Королевна. Осанку ровно держи, подбородок гордый не опускай, не дай дух сломить злым взглядам-кинжалам. В угольных тенях под глазами залёг долг послушания, хрупкость плеч несёт тяжесть обетов. Томится своеволие в темнице грудной клетки, ведь нет места ему в жизни Королевны. Этих заповедей и жизни она себе не выбирала, но вкрадчивым шёпотом они мучают её днями и ночами: «Осторожна будь». «Никому не верь». «Будь готова быть преданной и умереть от рук близкого». «Будь готова предать и убить своей рукой близкого». Шаг вправо, шаг влево — капканы и кандалы прячутся в ажурных платьях и лацканах благородных господ, так и жаждут захлопнуться на запястьях, на щиколотках, вынуждая оступиться. Льстецы и подлецы, кровопийцы все вокруг, так кому же тогда верить? Сердце живое трепыхается ещё под тяжёлым шёлком платьев, не удержат его стальные прутья корсетов. На кончиках тонких пальцев холод ютится, в голове мысли сбились в тревожный клубок. Королевна самовольно укололась веретеном: пускай проклятый замок уснет, лишь бы ей самой ощутить каплю живой боли. Веретено это — её спасение. Он её спасение. Человек, что маски носит на службу, а без них пред ней так раним. Безумец он, безумна и она, унося Шута в свои сны насильно. Бушует на дне глаз лукавых пожар и насмешка. Шут, как смеет он над Королевной своей же глумиться? Что позволяет себе этот негодяй? Что позволяет себе сердце сумасбродное, от одного его взгляда ускоряясь зайцем перепуганным? Взор его — тёмный колодец, мысли — колодезная холодная вода. И летит, летит в бездну эту Королевна, и барахтается в омуте. Шут этот кто? Откуда взялся, какого рода он? Почему в муку перемолол спокойствие девичье? Кто же ты такой, Шут? Вуалью тёмной страницы твоей истории прикрыты, и букв не разобрать. Кто же ты такой… ~~~~ В ту ночь Луне не спалось. Украдкой бледная дева из-за ветвей когтистых голых выглянула, припадая к стеклу. Кто-то спешил по мрамору коридоров в сумраке полуночи. Шаги тихие, в мягкий бархат укутанные. Будто кошка кралась за мышкой пугливой, будто тихо морская волна лизнула песчаный берег. Будто девица легкомысленная на тайную встречу к возлюбленному спешит. Будто бы Королевна и есть та самая девица легкомысленная… Не красит позолота короны шёлк тёмных волос в этой ночи, нет отблесков камней драгоценных в тени коридоров. Она без брони, она простая смертная, что сердцу своему больше не хозяйка. А за колонной, там, где ниша ведёт к заброшенной библиотеке, её ждут. Ночной гость весь извёлся в липком ожидании, измучился. — Моя Светлость? Ты действительно пришла… Голос охрип от долгого молчания, отдаёт усталым удивлением. Шут замялся даже. Мнёт колпак свой шутовской, взъерошил вихры пятёрней, пока горло царапает едкое волнение. Дёрнулся кадык под тусклым светом свечи — Шут дошутился, доигрался. Не такого финала он ожидал. Чего угодно ведь предрекал: головы его на плаху, изгнания, но не перепуганной своими чувствами Королевны, что кусает пред ним губы. Королевна. Журавль в небе, та, что не по зубам ему, сколько к ней, к звезде заветной, через тернии не иди. — А ты не рад? Могу и уйти. Холод в голосе правительницы наследной — привычка неискоренимая. Грудь под тисками кружевной каймы вздымается часто-часто. Как же страшно не совладать с собой и в тисках объятий задушить человека с сотней масок и одновременно без единой перед ней же. Волнение и страх накрыли обоих по-разному: мурашки расцеловали бледную кожу Королевны, не гнутся колени у Шута. Ватными руками в складках бархатного плаща он ищет холодную девичью ладонь. Ладонь монарха, его Королевы. К руке её с поцелуем бы почтенным припасть, но поцелуи шутовские приличий в себе не несут. Паралич чувств опутал верёвками крепость мужского тела. Марионеткой послушной оседает Шут на холодный мрамор. На колени перед Королевной своей. Пред той, кому он будет предан до конца своей жизни. Той, кем он будет предан.