Глава 9. После

Первые дни после того, как Снейп пришёл в себя, были самыми трудными — труднее даже, чем ожидание. Тогда, когда он лежал без сознания, Элис хотя бы могла говорить. Могла держать его за руку. Могла надеяться, что он слышит её слова и, может быть, где-то в глубине своего забытья принимает их. Теперь он был в сознании — и это, как ни странно, делало всё сложнее. Он вернулся в Паучий тупик через неделю после битвы. Мадам Помфри протестовала, настаивала на постельном режиме, грозила привязать его к койке заклинаниями, если он попытается встать раньше времени. Но Снейп, даже ослабленный, даже с незажившей раной на шее, даже с ядом, который всё ещё давал о себе знать приступами слабости и головокружения, оставался Снейпом. Он просто поднялся, оделся и аппарировал, не спросив ни у кого разрешения. Элис, узнав об этом, не удивилась — она уже достаточно хорошо его знала, чтобы понимать: беспомощность для него страшнее любой раны. Дом встретил их тишиной. Той самой, знакомой, настороженной тишиной, которая всегда царила в Паучьем тупике, но теперь к ней примешивалось что-то новое. Война закончилась, и дом словно тоже выдохнул — стены больше не дрожали от защитных чар, окна не вздрагивали от далёких заклятий, воздух не был пропитан ожиданием беды. Но вместе с войной ушла и необходимость быть здесь вместе, и это создавало новое напряжение — хрупкое, невысказанное, повисшее между ними, как не зажжённая свеча. Элис осталась. Не потому, что он просил — он не просил. Не потому, что ей было некуда идти — война закончилась, дом её семьи уцелел, она могла бы вернуться. Она осталась, потому что он был ранен, потому что не мог сам обрабатывать рану на шее, потому что его руки ещё дрожали по утрам, и потому что она не знала, как уйти от человека, которому дважды спасала жизнь — и который, кажется, всё ещё не понимал, зачем ей это нужно. Процедура стала ежедневным ритуалом. Каждое утро, после завтрака — который он ел мало и неохотно, скорее из чувства долга перед собственным телом, чем из аппетита, — она приходила к нему в гостиную с чистой тканью, тёплой водой и флаконом заживляющего зелья, которое оставила Помфри. Он сидел в кресле у камина, прямой, как натянутая струна, и расстёгивал ворот рубашки ровно настолько, чтобы обнажить рану. Ни дюймом больше. Ни на секунду дольше необходимого. Рана была страшной. Нагайна оставила рваный след, который начинался у основания шеи и уходил к плечу — неровный, воспалённый по краям, с тёмной коростой, которая только начинала затягиваться. Элис каждый раз внутренне сжималась, видя этот след, но научилась не показывать своих чувств. Он не терпел жалости. Он не терпел сочувствия. Он терпел только деловитость — холодную, профессиональную, лишённую эмоций. Поэтому она работала молча, осторожно промокая рану тканью, нанося зелье, закрепляя повязку. Их пальцы иногда соприкасались. Случайно — когда она поправляла край бинта или когда он неловко поворачивал голову. В эти мгновения между ними словно пробегал электрический разряд — короткий, почти болезненный, — но ни один из них не подавал вида. Он отводил взгляд. Она продолжала работать. И каждый раз, закончив перевязку, она уходила в свою комнату, а он оставался в гостиной, глядя в огонь и думая о чём-то, чем никогда с ней не делился. Прошла неделя. Потом вторая. Рана затягивалась. Дрожь в руках почти прошла. Снейп начал выходить из дома — сначала ненадолго, в аптеку за ингредиентами, потом дольше, по делам, о которых он не рассказывал. Элис не спрашивала. Она знала, что скоро, очень скоро он скажет ей то, что должен сказать. Она чувствовала это в его взглядах — тяжёлых, задерживающихся на ней на секунду дольше, чем следовало бы. В том, как он иногда открывал рот, чтобы что-то сказать, и тут же закрывал его. В том, как его плечи напрягались, когда она входила в комнату. Она не знала, что именно он скажет. Но она боялась этого. Весь мир говорил о Северусе Снейпе. После того как Гарри Поттер дал свидетельские показания перед Визенгамотом, после того как воспоминания Снейпа были извлечены, просмотрены и заверены, после того как стало известно всё — от детства в Кокворте до последних минут перед битвой, — магическое сообщество раскололось надвое. Одни называли его героем. Вторые — предателем, которому просто повезло оказаться на стороне победителей. Третьи — а таких было большинство — не знали, что думать, и потому предпочитали не думать вовсе. Газеты пестрели заголовками. «Двойная жизнь Северуса Снейпа: герой или чудовище?» — вопрошал «Ежедневный пророк». «Тайная любовь профессора: история, которая потрясла магический мир» — вторил «Ведьмополит». Журналисты раскопали всё: его бедное детство, его отца-магла, его вступление в ряды Пожирателей, его переход на сторону Дамблдора. И, конечно, Лили. Лили Эванс. Лили Поттер. Женщина, которую он любил всю жизнь и которая стала причиной всего — его падения, его искупления, его двадцати лет шпионажа и одиночества. Элис читала эти статьи по утрам, пока он ещё спал — или делал вид, что спал. Она читала о женщине, которую никогда не знала, но чей призрак стоял между ними с самого начала. О её рыжих волосах. О её зелёных глазах. О том, как Снейп умолял Волдеморта сохранить ей жизнь. О том, как он пришёл к Дамблдору с раскаянием, которое перекроило всю его судьбу. О том, как он годами защищал её сына — мальчика, который носил её глаза и ненавидел его с первого дня в Хогвартсе. Элис не ревновала. Она действительно не ревновала — это было бы всё равно что ревновать к солнцу, которое светило задолго до её рождения. Но где-то внутри неё росло понимание, холодное и ясное, как осеннее утро: она была не первой. Она была не главной. Она была случайной — пешкой, которую сунули ему в руки, чтобы держать его на привязи. И если когда-то, той ночью полгода назад, ей показалось, что между ними возникло что-то настоящее, — это могло быть лишь иллюзией. Могло быть просто человеческой потребностью в тепле, которую он удовлетворил и забыл. Ведь он ни разу не сказал ей ничего, что можно было бы принять за признание. Ни разу не прикоснулся к ней после той ночи. Ни разу не посмотрел на неё так, как смотрел — она теперь знала — на ту рыжеволосую девочку из своего детства. Она была его женой по приказу, матерью его будущего ребёнка по необходимости, временной попутчицей, которая задержалась дольше, чем планировалось. И теперь, когда война закончилась, у него не было причин её удерживать. Элис сидела у окна, положив руку на живот — уже большой, семимесячный, тяжёлый, — и думала обо всём этом. За окном шёл дождь. Капли стучали по стеклу, стекали вниз мутными дорожками. В доме было тихо — Снейп ушёл куда-то по делам, и она осталась одна. В такие минуты одиночество ощущалось особенно остро. Она думала о том, что скоро родится ребёнок. Его ребёнок. Их ребёнок. Маленький человек, который не просил, чтобы его зачинали по приказу Тёмного Лорда, не просил, чтобы его родители были связаны магическим контрактом, не просил, чтобы его отец любил другую женщину. Он просто будет жить. И ей придётся научиться быть матерью — одной или с ним, она ещё не знала. Иногда ей казалось, что она уже всё решила. Что если он захочет, чтобы она ушла, — она уйдёт. Что она не станет цепляться за человека, которому безразлична. Но потом она представляла, как будет собирать вещи, как в последний раз закроет дверь Паучьего тупика, как будет растить ребёнка одна, — и что-то внутри неё сжималось в болезненный, невыносимый комок. Она не хотела уходить. В этом была вся правда. Она не хотела уходить от него — холодного, язвительного, отстранённого, невыносимого. От человека, который ни разу не сказал ей доброго слова, но трижды спасал ей жизнь. Который ни разу не прикоснулся к ней с нежностью после той ночи, но сидел рядом, пока она обрабатывала его раны. Который любил другую женщину, но остался с ней. Или всё-таки не остался?.. Роды начались на три недели раньше срока. Элис проснулась посреди ночи от резкой, простреливающей боли внизу живота. Сначала она подумала, что это снова ложные схватки — они случались и раньше, пугали, заставляли замирать в ожидании, но проходили. На этот раз боль не прошла. Она накатила снова через несколько минут — сильнее, резче, скручивающая тело в тугой узел. Элис закричала. Она не хотела кричать — она привыкла терпеть, привыкла справляться сама. Но тело не спрашивало разрешения. Крик вырвался сам — громкий, испуганный, полный боли. Дверь распахнулась почти мгновенно. Снейп — в одной рубашке, с палочкой в руке, бледный как полотно — стоял на пороге. Его глаза метались по комнате в поисках опасности, и потребовалась секунда, чтобы он понял: врага нет. Есть только она — скорчившаяся на кровати, с побелевшими пальцами, вцепившимися в простыню. — Началось, — выдохнула она. — Кажется… кажется, началось. Он не стал задавать глупых вопросов. Не стал спрашивать, уверена ли она, не может ли это подождать до утра, не нужно ли позвать кого-то ещё. Он просто действовал. За долю секунды он оказался рядом, поднял её с кровати — осторожно, но твёрдо, — и повёл к камину. — Больница Святого Мунго, — бросил он, швыряя в огонь летучий порох. — Родильное отделение. — Вы… со мной? — спросила она, задыхаясь между схватками. Он посмотрел на неё так, словно она сморозила глупость. — А вы полагаете, я отпущу вас одну? Она не ответила. Не могла. Боль возвращалась каждые несколько минут, и мир сужался до одного-единственного ощущения — тело рвалось изнутри, и с этим ничего нельзя было поделать. В Мунго их ждали. Целители сновали вокруг, укладывали её на кровать, колдовали диагностические заклинания, говорили что-то быстрое и профессиональное. Элис не слушала. Она держалась за руку Снейпа — держалась так крепко, что её ногти оставляли следы на его ладони, — и повторяла про себя одно и то же: «Только бы с ребёнком всё было хорошо. Только бы с ребёнком…» Снейп стоял рядом. Он не говорил утешительных слов — он вообще ничего не говорил. Но он был здесь. Его ладонь — жёсткая, сухая, с длинными пальцами — ни разу не дрогнула в её хватке. Когда она кричала, он стискивал зубы. Когда она шептала что-то бессвязное, он чуть наклонялся ближе, словно пытаясь разобрать слова. Один раз — когда боль стала совсем невыносимой, — он второй рукой отвёл волосы с её лба, жест был таким мимолётным, что она почти не заметила. Почти. Роды длились несколько часов. К рассвету, когда первые лучи солнца пробились сквозь зачарованные окна больницы, мир взорвался криком — но на этот раз не её. Криком новорождённого, тонким, требовательным, полным жизни. — Мальчик, — сказала целительница, поднимая крошечное, сморщенное, красное существо. — Здоровый мальчик. Элис заплакала. Она не стеснялась этих слёз — они пришли сами, без спроса, горячие и лёгкие одновременно. Она плакала от облегчения, от боли, от радости, от всего сразу. — Дайте его мне, — прошептала она. Целительница положила младенца ей на грудь. Он был крошечным — меньше, чем она ожидала, но яростно живым. Он тут же зашевелился, зачмокал, зажмурился от яркого света. У него были тёмные волосики — совсем как у отца. И когда он на секунду приоткрыл глаза, Элис увидела — они были тёмными. Не зелёными. Не как у Лили. Как у него. Как у Северуса. Она повернула голову. Снейп стоял рядом, всё ещё держа её за руку, и смотрел на младенца с выражением, которое она не могла разгадать. Потрясение? Страх? Благоговение? Всё сразу и что-то ещё, чему она не знала названия. — Посмотрите на него, — сказала она тихо. — Он ваш. Снейп не ответил. Но когда целительница предложила ему взять ребёнка, он — после короткой, почти незаметной заминки — протянул руки. И в этом жесте, таком осторожном, таком неуверенном для человека, который всегда всё делал точно и резко, было больше чувств, чем во всех словах, которые он не умел говорить. Он держал сына. Их сына. И молчал. Но Элис видела, как дрожат его руки. Видела, как он смотрит на крошечное лицо — изучая, запоминая, словно пытаясь навсегда запечатлеть этот момент. Видела, как что-то в его глазах — та самая ледяная стена, которую она пыталась пробить месяцами, — даёт трещину. — Как мы его назовём? — спросила она. Снейп поднял голову. Их взгляды встретились. — Это ваш выбор, — сказал он. — Нет. Наш. Он помолчал. Потом очень тихо, почти неразборчиво, произнёс: — Тобиас. Элис моргнула. — Имя вашего отца? — Нет, — он чуть покачал головой. — Имя, которое я хотел бы дать сыну. Не в честь отца. Просто… имя. Она улыбнулась — устало, счастливо, сквозь всё ещё текущие слёзы. — Тобиас Снейп. Мне нравится. Он кивнул — коротко, как всегда, но угол его губ, кажется, дрогнул. Почти улыбка. Почти. А потом начался суд. Процесс над Пожирателями смерти растянулся на несколько недель и стал самым громким событием в магическом мире за последние десятилетия. Судили всех — от высокопоставленных слуг Волдеморта вроде Люциуса Малфоя до мелких пособников, которые снабжали Пожирателей информацией. Снейпа вызвали одним из первых. Элис не присутствовала на заседаниях — она оставалась дома с Тобиасом, который требовал кормления каждые три часа и не желал спать по ночам. Но она знала, что происходит, — Тонкс приносила новости, а «Ежедневный пророк» не упускал ни одной детали. Гарри Поттер выступил главным свидетелем защиты. Он говорил перед полным составом Визенгамота — юный, уставший, с ещё не зажившим шрамом на щеке, — и его слова звучали так, словно он сам до сих пор не верил в то, что говорит. — Профессор Снейп был на нашей стороне с самого начала, — сказал он. — Он защищал меня — не потому, что любил, а потому, что обещал это моей матери. Он рисковал жизнью каждый день, работая против Волдеморта. Он убил Дамблдора по его же приказу, чтобы спасти Драко Малфоя и сохранить своё прикрытие. Без него мы бы не победили. Зал гудел. Кто-то выкрикивал оскорбления. Кто-то требовал для Снейпа орден Мерлина. Истина, как всегда, оказалась сложнее, чем хотелось бы обеим сторонам. В итоге Визенгамот вынес решение: Северус Снейп признан невиновным в пособничестве Тёмному Лорду. Его действия квалифицированы как работа двойного агента, санкционированная Альбусом Дамблдором. Он освобождён от ответственности, но и не награждён — его репутация оставлена на суд общественности. Общественность судила строго. Герой или предатель? Спаситель или убийца? Человек, который двадцать лет водил за нос Волдеморта, или тот, кто стоял и смотрел, как умирают невинные? Газеты спорили, обыватели шептались, бывшие студенты Хогвартса писали гневные или благодарные письма. Истина, которую раскрыл Поттер, не сделала Снейпа всеобщим любимцем. Она просто заменила одну ненависть другой — более сложной, более противоречивой. Элис знала, как он это переживает. Знала по его лицу — ещё более замкнутому, чем обычно. По его плечам — ещё более напряжённым. По тому, как он всё реже выходил из дома, а если выходил — возвращался мрачнее тучи. Он не жаловался. Он вообще никогда не жаловался. Но она видела. И всё равно надеялась, что теперь, когда война закончилась, когда его имя оправдано, когда у них есть сын, — что-то изменится. Что он наконец позволит себе быть не просто двойным агентом, не просто бывшим профессором, не просто человеком с израненным прошлым. Что он позволит себе быть мужем. Отцом. Может быть, даже счастливым. Но шли дни. Недели. Месяц. Ничего не менялось. Он помогал с Тобиасом — когда она просила. Он следил, чтобы в доме было всё необходимое. Он проверял защитные чары, хотя война закончилась. Он был рядом. И одновременно — бесконечно далеко. Элис больше не могла этого выносить. Каждый день она просыпалась с надеждой, что сегодня он посмотрит на неё иначе. Каждый вечер ложилась спать с пониманием, что надежда была напрасной. Она устала от этой пытки — быть рядом с человеком, который, кажется, её не замечает. Который, возможно, вообще не хотел её присутствия. Который, наверное, считал дни до того момента, когда сможет наконец освободиться от неё. Она была уверена: он её не любит. Не любил. И не полюбит никогда. Потому что его сердце — она знала, весь мир знал — принадлежало другой. И однажды вечером это наконец прорвалось. Они сидели в гостиной — она кормила Тобиаса, он читал какую-то книгу у камина. Тишина была привычной, почти уютной, но внутри Элис всё кипело. Она ждала. Чего — она и сама не знала. Может быть, слова. Может быть, взгляда. Может быть, хоть какого-то знака, что она здесь не лишняя. — Элис, — произнёс он вдруг, не отрывая глаз от книги. Она вздрогнула. Он редко называл её по имени. — Да? Он закрыл книгу и отложил её в сторону. Потом встал, подошёл к окну — как всегда делал в моменты, когда предстоял сложный разговор, — и, не оборачиваясь, сказал: — Война закончена. Моё имя более или менее очищено. Брачный контракт, навязанный Волдемортом, может быть аннулирован. Я уже консультировался с юристами. Элис замерла. Тобиас, почувствовав её напряжение, захныкал, но она машинально покачала его, успокаивая. — Что вы хотите сказать? — спросила она, хотя уже понимала. — Вы свободны, — сказал Снейп. — Брак будет расторгнут. Я позабочусь о том, чтобы вы получили полную финансовую поддержку — дом, содержание, всё необходимое для вас и для Тобиаса. Вы сможете жить где захотите, с кем захотите. Вы больше не связаны со мной ни магически, ни юридически, ни… — он запнулся на мгновение, — ни как-либо ещё. Элис смотрела на его прямую, неподвижную спину и чувствовала, как внутри неё что-то медленно, неумолимо рушится. Она ждала этого разговора. Она знала, что он состоится. Но когда это наконец произошло, когда он произнёс эти слова своим обычным сухим, деловым тоном, без тени сомнения или сожаления, — это оказалось больнее, чем она могла себе представить. — Вы этого хотите? — спросила она тихо. Он не ответил сразу. Его плечи едва заметно напряглись. — Дело не в том, чего я хочу. Дело в том, что правильно. Вас выдали за меня насильно. Вас заставили жить здесь, делить со мной дом, рожать ребёнка. Это было чудовищно, и я не могу сделать вид, будто ничего не было. Теперь у вас есть выбор. Настоящий выбор. — А если я не хочу уходить? Он обернулся. Его лицо было холодным, собранным — той самой маской, которую она научилась ненавидеть. — Не говорите глупостей. — Это не глупость. Я говорю серьёзно. — Вы серьёзно не понимаете, что это значит, — произнёс он, и в его голосе появилась та самая резкая, почти злая интонация, с которой он когда-то отчитывал нерадивых студентов. — Вы молоды. У вас впереди целая жизнь. Вы можете встретить человека, которого полюбите по-настоящему, а не по принуждению. Вы можете быть счастливы. Зачем вам оставаться здесь, со мной? — А если я хочу быть здесь? — Это не рационально. — Это не обязано быть рациональным! Тобиас заплакал. Элис замерла, прижимая его к груди, пытаясь успокоить, но её руки дрожали. Она смотрела на Снейпа — на его бледное, осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на плотно сжатые губы, — и чувствовала, как внутри закипают слёзы. Не горя и не боли. Ярости. — Вы думаете, что я держусь за вас из чувства долга, — сказала она, чеканя каждое слово. — Вы думаете, что я боюсь остаться одна с ребёнком. Вы думаете, что я не знаю, чего хочу. Но я знаю. Я знаю уже давно. И вы — вы тоже знаете. Вы просто боитесь. — Я не боюсь. — Боитесь. Вы боитесь, что кто-то может любить вас. По-настоящему. Не потому, что так приказал Волдеморт. Не потому, что вы герой. Не потому, что вы спасли мир. А просто так. Без причин. Он молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но что-то в глазах — та самая трещина, которую она видела в ночь их близости — снова мелькнуло и исчезло. — Это не имеет значения, — сказал он наконец. — Почему? — Потому что вы заслуживаете большего. — Это не вам решать. — Это именно мне решать, — отрезал он. — Потому что я знаю, кто я такой. Я знаю, что я сделал. Я знаю, скольким людям причинил боль — прямо или косвенно. И я не собираюсь делать вид, что заслуживаю счастья только потому, что Поттер сказал пару добрых слов в суде. — Значит, дело не во мне, — тихо произнесла Элис. — Дело в вас. Он не ответил. — Вы не хотите быть счастливым, — продолжала она. — Вы считаете, что не имеете на это права. Что Лили умерла, а вы — нет, и это ваша вина. Что вы должны страдать до конца жизни. Что это ваше наказание. — Прекратите, — его голос прозвучал глухо, предупреждающе. — Нет. Я не прекращу. Потому что вы ошибаетесь. Она встала, всё ещё держа Тобиаса на руках. Младенец уже успокоился, пригревшись у её груди, и теперь тихо посапывал, не подозревая о буре, которая разворачивалась вокруг. — Я здесь не из чувства долга, Северус. Я здесь не потому, что боюсь остаться одна. Я здесь не потому, что вы отец моего ребёнка — хотя вы отец, и это важно. Я здесь потому, что той ночью, полгода назад, вы позволили мне увидеть вас настоящего. И этого мне хватило. Он смотрел на неё, и в его лице боролись десятки эмоций — слишком много для человека, который привык подавлять всё. — Элис… — Нет, — перебила она. — Вы хотите дать мне свободу? Хорошо. Я принимаю вашу свободу. Я свободна выбирать. И я выбираю остаться. С вами. С Тобиасом. В этом доме. Не потому, что должна. А потому, что хочу. И если вы не можете принять это — это ваша проблема, не моя. Он молчал. Долго. Потом медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, сделал шаг к ней. Ещё один. Остановился в нескольких дюймах — так близко, что она чувствовала запах горьких трав и старого пергамента, который всегда окружал его. — Я не умею… — начал он и осёкся. — Что? — Я не умею быть тем, кого вы заслуживаете. Элис улыбнулась — грустно, нежно, устало. — Тогда научитесь. Время у нас есть. Она свободной рукой коснулась его щеки — осторожно, как всегда, словно он был сделан из стекла. Он не отстранился. И это, возможно, было самым большим шагом, который он сделал за всё их знакомство. — Я никуда не уйду, — сказала она тихо. — Слышите? Никуда. Он ничего не ответил. Но его рука — медленно, неуверенно — легла поверх её ладони. И они стояли так в тишине гостиной, втроём — Элис, Северус и Тобиас, — а за окном сгущались сумерки, и где-то далеко-далеко последние отголоски войны растворялись в мирном вечернем небе.