1

Темный переулок на минуту осветил тусклый свет фонаря городового, но Татьяна ловко увернулась от света и замерла у скользкой стены. Роса, выпавшая в предрассветные часы, была отнюдь некстати. Позади нее слышалось хриплое, почти утробное дыхание, словно больной туберкулезом на последней стадии притаился тут же рядом. - Вы можете так не хрипеть хотя бы полминуты? - Дашкевич пытался держаться ровно, насколько это было возможно при его ранениях. - Вы поступили опрометчиво, закрыв меня собой, я могу за себя постоять... - Горчакова продолжала свои нравоучения шепотом, но граф не подавал виду, пытаясь сохранить лицо даже в столь смертельной опасности. - Перестаньте, Татьяна Алексеевна, я отнюдь не пытался спасти вам жизнь, просто поскользнулся на скользкой мостовой. После дождя такое могло случиться с каждым... Тем более в темное... - Он закашлялся сильно, порывисто, словно болен был давно, и тут же прикрыл рот белоснежным платком, на котором выступили алые пятна. "Кровь пошла горлом", - подумала Татьяна и с грустью посмотрела на Дашкевича. - Перестаньте так смотреть на меня, ваш взгляд убьет меня быстрей, чем все серебряные пули, выпущенные разом. Нужно скорей добраться до поместья и извлечь ее, серебро причиняет мне адскую боль, но она ничто по сравнению с вашей неуместной жалостью. - О, вот как, Дмитрий Александрович, может, тогда и моя поддержка вам не обязательна? Раз вы в полном порядке, а ваш кашель можно списать на легкую простуду от экстракта серебра!? - Ее шепот в любой момент мог стать громче и даже перерасти в крик, а шум был сейчас лишним. Их все еще искали, они все еще были в опасности, скрываясь в темных переулках, пытаясь добраться до поместья, до квартиры, что стала конспирологической, до любого безопасного уголка в этом проклятом городе, где можно выдохнуть спокойно и обработать раны. Когда небо начало сереть, им все же удалось выбраться, хотя успех в этом можно было полностью присвоить Татьяне. Граф рухнул бы еще в коридоре, если бы не поддержка Горчаковой, но он продержался для приличия ровно столько, сколько было необходимо, и, присев на диван, позволил наконец себе дать слабину, слегка скривившись, пока Татьяна скидывала плащ, сюртук, распахивая жилетку и рубаху, промокшую от крови. Раны выглядели скверно, признаться, даже обрабатывая их, Татьяна знала, что пули еще и обработали ядом, а значит, процент выжить после такого ранения у упырей сокращался почти вдвое. Яд был особенным, раз уж они столкнулись с такой диковинкой, как охотники на нечисть в стенах столицы. Извлекая пули, она позвала двух горничных и, не предупредив, полоснула обеих девушек по рукам, и хоть прислуга была в курсе, кто были постояльцами квартиры и какие услуги им необходимо предоставлять, для обеих поступок Горчаковой был неожиданностью. Она не просила и не требовала, просто завела обеих в комнату и, полоснув канцелярским ножом для приличия по ладоням, сцеживая кровь обеих в бокалы, затем протянула их графу. Дашкевич принял кубок и жадно пил, словно его много дней мучила жажда, он выглядел уставшим, его клонило в сон. Но он боролся с ним до последнего. - Если я не проснусь, вам станет от этого легче? - вдруг задал он вопрос и посмотрел прямо в глаза. - Ну что вы, Дмитрий Александрович, разве я не говорила ранее, что простила вас? - Татьяна выглядела обеспокоенной настолько, насколько позволяло приличие, но не больше. А возможно, она просто в данный момент скрывала свои чувства слишком хорошо, хотя... Нет, она так не могла, всегда показывала недовольство, била словами похлеще пощечин настоящих. Это делало ее живой, и за это Дашкевич ее уважал, не любил, хоть важно до Сосновцев это можно было назвать увлечением и даже больше, но не после. - Боюсь, Дружина потеряет ценный кадр, и кто будет заступаться перед бароном за меня, если вы умрете? Я просто не могу этого допустить, мир без вас тянет менее... - Она не договорила, опустила глаза на свои руки, затем потерла край манжета, поправила складки на платье. Дашкевич уже знал: не скажет, не закончит, просто потому в этом была вся прелесть пытки, что так часто она любила ему устраивать, скрывая за злобой и колкостью свои истинные чувства. - Вы правы, хоронить меня рано, но все же если бы сейчас меня не стало, вы бы жалели об этом? Скажите хоть раз то, что думаете, Татьяна Алексеевна, или даже сейчас... - Не смейте разговаривать, берегите силы, они вам понадобятся, мы все еще не победили, не забывайте, мы все еще в опасности, отдыхайте, Дмитрий Александрович... - Она поднялась слишком резко, развернулась и направилась к выходу из комнаты, оставив Дашкевича одного. Перевязкой займутся слуги, они этому обучены. Она достала две пули (одна из плеча, другая застряла в боку). Пришлось потрудиться, чтобы извлечь вторую, но больше Татьяну поразило молчание, лишь хриплое дыхание стало слишком частым... Пока ковырялась в его внутренностях, пытаясь добраться до кусочка металла, что словно заново мешал регенерации. Она сжала их в ладони, обе обожгли кожу, обе покрыты коричневой коркой крови ее друга. Защитника в каком-то веке, просто человека, на которого можно положиться. Она вышла на охоту за теми, кто охотился на них. Она знала, что идти без поддержки — идти глупо, сродни самоубийству, но не попытаться она не могла. "Ради Саши, ради Филиппа", - о последнем было горько вспоминать вдвойне, ведь он пострадал по ее вине, и Дашкевич не простит ей его смерти, возможно, попытка графа защитить ее от пуль была вовсе не попыткой спасти, а чтобы она приняла смерть от его руки, слишком медленную, по-особенному зловещую. Но сейчас думать об этом было рано, а может, и поздно. Все уже случилось, разбитую на множество осколков кружку нельзя склеить, как разбитое сердце нельзя исцелить до конца. А потому Татьяне приходилось идти вперед и надеяться на случай. Ночь поисков ничего не дала. Татьяна вернулась на квартиру ни с чем, но графа застала спящим или дремлющим на диване, укрытым его плащом. Бледность была слишком сильной, а испарина, проступившая на лбу и под рубахой, так небрежно распахнутой на груди, обнажая ужасные шрамы, говорила отнюдь не об улучшении его состояния. - Перестаньте так сильно разглядывать то, причиной чему пусть и косвенно являетесь вы, я еще не умер, как видите, но если надумаю, обязательно не стану упоминать вас в своем завещании... - Если вы можете говорить, то костлявой точно еще не удастся вас забрать, - острить перед лицом опасности и постели тяжелораненого было глупостью, детской прической, подумал Татьяна, но удержать от пары острых фраз не смогла. Дашкевич открыл глаза. - Докладывайте. - Боюсь вас разочаровать, после нападения на нас наши неприятели скрылись. Или ваши клыки все же успели порвать пару глоток, несмотря на серебряные пули в их пистолетах. Или же они затаились, надеются, что вы умрете сами от полученных ранений. - Или же им просто мы стали неинтересны, вы это хотите сказать? - Дашкевич приподнялся на своем импровизированном ложе. - Или же они не стали признавать провал своей миссии и доложили своим нанимателям, что мы оба уже ликвидированы. - Татьяна усмехнулась, пытаясь изобразить сарказм мимикой лица, но данная ситуация к юмору не располагала, потому она быстро поблекла, когда рана на боку графа снова окрасилась в цвет крови, заставил Горчакову сделать пару вынужденных шагов в сторону графа. - Вам не стоит двигаться, - на что Дашкевич хмыкнул, но все же откинулся обратно на подушки, позволил Татьяне поправить их в изголовье. - Вы все еще подозреваете Дружину и барона? - спросил он со всей серьезностью, на которую был сейчас способен. - А вы, как обычно, пытаетесь их обелить, поверив больше в случай, чем в вероятность и возможность. - Мы оба знаем, что барон не хотел бы видеть меня после случившегося в дружине, предпочел бы видеть мертвой, чем живой, отравляющей его существование. - Да, это правда, но вероятность того, что это был именно он, мы доказать не сможем, вы понимаете это? - Если только не поймаем одного из нападающих живьем и не заставим говорить при свидетелях на заседании комитета. - А вы думаете, оно будет? - Савин поможет нам, я написала ему, - Дашкевич нахмурился... - Вы поступили опрометчиво, втягивать его в это дело и просить заступничества. - Он единственный, кому я еще дорога, - и тут же осеклась, встретившись взглядом с графом. Его ответ читался по глазам, но от него стало лишь больней, и Татьяну это злило. Она встала со своего места слишком резко, не позволив эмоциям выплеснуться на него, сразу сдерживая порыв, понимая, что не права... Что сболтнула глупость. - Возможно, вы правы, но все же я бы не стал писать ему, - Отдыхайте, Дмитрий Александрович, копите силы. Возможно, вскоре нам придется сменить место проживания. Если за нами следили, то, возможно, вычислить этот адрес им не составит труда. - Хотите мести, но я прошу вас... Она отвернулась и хотела уже уйти, когда услышала напоследок: - Будь осторожна, Таня, прошу, не умирайте... Когда спустя пару дней она все же настигла обидчиков, им пришлось туго, одного она загрызла насмерть, его крик не успел сорваться, когда мощные упыриные клыки сомкнулись на горле, почти вырывая гортань, Татьяна не знала точно и не могла объяснить для себя, за кого больше мстила, за смерть Филиппа или же за ранение графа. Тому стало легче, но после того разговора он впал в беспамятство, в котором провел больше двух недель, из которых Татьяна почти трое суток провела у его постели. Она все же надеялась, что он поправится, затем направилась в храм и поставила свечу. Вспомнила, как Тихон ставил свечу для нее в поместье в надежде, что она вернется. Она ставила свечу в надежде на выздоровление.       Яд не смог убить графа, но поправлять здоровье ему пришлось еще долго, и под ворчание Татьяны он потихоньку отходил в ее поместье в Ориенбауме. (Почему она не повезла его к нему, так и осталось для Дмитрия Александровича загадкой, которую Горчакова не стала открывать.) Но вскоре, вернувшись на службу, им обоим еще предстояло выдержать заседание Комитета, где барону были предъявлены обвинения по сфабрикованным уликам, превышение должностных полномочий и попытка убийства двух ценных сотрудников Дружины. Конечно, до смертной казни не дошло, но барон лишился части своих привилегий. И это был ее маленький праздник. Маленькая победа над большим злом. Она отпраздновала, пусть и в гордом одиночестве, ведь Дашкевич отправился к себе, где его ждала его певичка и замечательная кошка с еще более капризным характером, чем иногда бывал у Татьяны.