Часть 1

Он любил жизнь. Жадно, почти болезненно. Наслаждался ею так, словно боялся однажды потерять всё сразу. В нём не было ничего выдающегося: ни баснословного богатства, ни головокружительной карьеры. Обычный офисный работник — один из тех, кого сейчас пренебрежительно называют офисным планктоном. И всё же люди тянулись к нему с необъяснимой лёгкостью. Стоило ему появиться в комнате — и внимание невольно переключалось на него. Так произошло и со мной. Мы познакомились в те времена, когда я ещё была аспиранткой и практически жила в Колд-Спринг-Харборе, помогая Карлу с его исследованиями. Я была молода, амбициозна и отчаянно хотела набраться опыта. Поэтому, увидев открытую вакансию помощницы самого уважаемого врача Нью-Йорка, едва поверила, что судьба может преподнести мне такой подарок. Не раздумывая ни секунды, я вызвала такси и уже через десять минут стояла у дверей лаборатории, крепко сжимая в руках своё скромное резюме. Я прекрасно понимала, что едва ли стану первой в списке кандидатов, но не могла позволить себе даже не попытаться. Через несколько дней на мою почту пришло письмо с пометкой «Колд-Спринг-Харбор». Меня приняли. Помню, как несколько минут я просто смотрела в экран, не в силах поверить собственным глазам. Я — помощница доктора Мэдоу. Карла Мэдоу. Человека, чьи научные статьи я перечитывала ночами. Тогда мне казалось, что жизнь наконец повернулась ко мне лицом. Эйфория длилась недолго. Очень скоро выяснилось, что доктор Мэдоу — человек, с которым невозможно работать. Резкий, вспыльчивый, жестокий в своих требованиях, он превращал каждый рабочий день в испытание. Атмосфера в лаборатории становилась всё тяжелее, а вместе с ней множились и слухи. Говорили, что доктор уже много лет употребляет запрещённые вещества, но руководство предпочитало закрывать на это глаза. Слишком громким было его имя. Слишком многое держалось на нём. Последние недели стали настоящим кошмаром. Мэдоу приходил на работу в состоянии, которое невозможно было назвать нормальным. Покрасневшие глаза, дрожащие руки, болезненная синюшность кожи — всё говорило само за себя. Иногда он запирался в кабинете на несколько часов, а иногда срывался на сотрудниках без всякой причины. Большая часть работы постепенно легла на мои плечи. Я почти не уходила из лаборатории, проводя исследования в одиночку, пока остальные делали вид, что всё ещё находится под контролем. Но долго так продолжаться не могло. Спустя неделю последний спонсор официально отказался от финансирования, и руководство наконец набралось смелости уволить Мэдоу. Разумеется, виноватой он считал меня. По его мнению, именно я — молодая и слишком амбициозная аспирантка — решила избавиться от старого профессора, заключив сделку с руководством ради его места. Он смотрел на меня с такой ненавистью, словно я собственными руками разрушила всю его жизнь. Меня это мало волновало. Куда страшнее было другое — наша лаборатория осталась без финансирования. Я до сих пор помню то собрание, на котором руководство объявило о закрытии проекта. В груди всё болезненно сжалось. Мы с командой зашли слишком далеко, чтобы остановиться именно сейчас. Исследование было практически прорывом. Возможно, в наших руках действительно находился шанс спасти миллионы людей, обречённых бороться с раком. Но после скандала с Мэдоу никто больше не хотел иметь с нами ничего общего. Мы пытались найти нового инвестора всеми возможными способами. Отправляли письма, проводили встречи, готовили отчёты — безрезультатно. А потом, спустя месяц, произошло то, что иначе как чудом назвать было невозможно. В город приехал иностранный предприниматель, заинтересовавшийся нашей лабораторией. И уже через несколько дней стало известно, что он выкупает проект вместе со всем исследовательским отделом. Никто из нас до последнего не знал, кто именно стоит за сделкой. Пока однажды утром он не появился лично. Когда дверь конференц-зала открылась, разговоры мгновенно стихли. Внутрь вошёл высокий мужчина в идеально сидящем чёрном костюме. От него веяло холодной уверенностью, деньгами и властью — той властью, которая не нуждается в демонстрации. Дорогие часы Hublot поблёскивали на запястье, а начищенные до блеска туфли почти бесшумно скользили по полу. Оливер Ларсен. Старший сын Уоррена Ларсена — человека, чьё имя знал весь мир. Нескольких минут в его присутствии хватило, чтобы каждый в комнате начал чувствовать себя неуютно. Оливер почти ничего не рассказывал о себе и говорил коротко, спокойно, без лишних эмоций. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы стало ясно: перед нами человек, привыкший контролировать абсолютно всё. Он мельком взглянул на сотрудников, обменялся парой фраз с руководством и попросил передать ему личные дела всех работников лаборатории вместе с полными отчётами исследования. После чего развернулся и так же молча покинул здание. А у меня почему-то возникло странное чувство, будто настоящие проблемы начались именно в тот момент, когда Оливер Ларсен переступил порог нашей лаборатории.