Часть 1

Лина была завидной девушкой восемнадцати лет — стройной, грациозной, с той естественной красотой, что не требует подтверждений. Длинные каштановые волосы спускались почти до ягодиц, переливаясь в свете то тёплым медовым, то глубоким шоколадным оттенком. Её глаза — ярко‑зелёные, как весенняя листва после дождя, — смотрели открыто, нос едва уловимой настороженностью. В них читалась не наивность юности, а скорее любопытство исследователя, готового бросить вызов миру. Она жила одна в небольшом доме на окраине Албании, вдали от шумных магических поселений. Магия была её страстью, а зельеварение — тихой радостью: на полках стояли флаконы с экспериментальными составами, а в воздухе всегда витал аромат трав и редких ингредиентов. Профессор Северус Снейп, мастер зелий и декан Слизерина, держался особняком. Его шаги в коридорах Хогвартса звучали резко и отрывисто, плащ развевался за спиной, словно крылья ворона. Он был закрыт для всех — резкий, язвительный, неприступный. Но за этой маской скрывалась ежедневная борьба: за лояльность, за выживание, за право оставаться в игре, где ставка — жизнь. Он знал, что малейшая ошибка может стоить ему всего. Глава первая "Косой переулок " Идиотка. Именно это слово проносится в моих мыслях, когда я резко останавливаюсь в самом темном, удушливом тупике Косого переулка. Моя мантия взметается черным крылом. Я смотрю вниз, где прямо у моих ног лежит без сознания абсолютно нелепое, неуместное зрелище.Каштановые локоны до самого пола. Белое пальто, уже собравшее всю грязь лондонской подворотни. И вызывающе короткая юбка с высокими шпильками. На дворе стоит тревожный, сырой год — Сириус Блэк сбежал из Азкабана, министерские ищейки прочесывают каждый угол, Поттер крутит головой на третьем курсе, а эта девица решает устроить драматический обморок именно здесь. И именно передо мной.Я раздраженно цыкаю сквозь зубы. Наклоняюсь, перехватывая пальцами ее холодное запястье, чтобы проверить пульс. Девчонке на вид лет восемнадцать, явно не из хогвартских учениц, но ее бледность и этот лихорадочный тремор мне сильно не нравятся. Из-под ресниц едва видны изумрудно-зеленые глаза. Этот цвет на секунду заставляет мое сердце пропустить удар, пробуждая ярость и старую, глухую боль.Я резко выпрямляюсь, выхватывая волшебную палочку из рукава. Направляю ее прямо на продрогшую девицу.— Ренервейт, — сухо и резко произношу я.Я жду, когда сознание вернется к вам, чтобы немедленно выяснить, кто вы такая и что забыли в этом темном углу.Мое раздражение стремительно сменяется глухой тревогой. Заклинание не сработало. Вы по-прежнему лежите на сырых камнях, а тремор лишь усиливается, сотрясая ваше тело под белым пальто.Я быстро опускаюсь на одно колено, полностью игнорируя грязь, в которую пачкается подол моей мантии. Мои пальцы снова ложатся на вашу шею, проверяя пульс — он слишком быстрый и слабый. Это не обычная девичья слабость. Это похоже на сильное истощение, магический откат или воздействие темной магии.— Упрямая девчонка... — процеживаю я сквозь зубы.Оставлять вас здесь, в темном переулке, когда вокруг рыщут дементоры, а по пятам ходит опасность — исключено. Я решительно подхватываю вас на руки. Ваши длинные каштановые локоны тяжелой волной перевешиваются через мое плечо. Вы кажетесь слишком легкой для своих восемнадцати лет.Развернувшись на каблуках, я с резким хлопком расщепляю пространство.Секунду спустя мы оказываемся в моем тупике Прядильщиков. В тусклом полумраке гостиной я бережно, но быстро опускаю вас на жесткий кожаный диван. Белое пальто резко контрастирует с темной обивкой. Я поспешно направляюсь к шкафу с зельями, звеня флаконами, и выбираю Укрепляющий раствор и Кроветворное зелье.Я возвращаюсь к дивану, приподнимаю вашу голову и подношу флакон к вашим губам, заставляя сделать глоток. Она не приходит в себя, лежит прикрыв глаза.В целебном сне , и крепко сжала его руку всхлипнув . Зелье мгновенно проникает в ваш организм. Вместо того чтобы прийти в себя, вы окончательно проваливаетесь в глубокий, спасительный сон. Ваше дыхание выравнивается, но внезапно вы судорожно всхлипываете. Ваши тонкие пальцы намертво вцепляются в мою рукав.Я замираю. Попытка высвободить руку ни к чему не приводит — вы держите меня на удивление крепко, словно утопающий за соломинку.Я остаюсь сидеть на краю дивана, скованный этим нелепым положением. Белое пальто распахнулось. Под ним, обтянутая тонкой тканью блузки, отчетливо угадывается аккуратная грудь второго размера. Я резко перевожу взгляд на ваше бледное лицо. Моя челюсть сжимается от глухого раздражения. Подобная юная, хрупкая красота кажется мне абсолютно чуждой и неуместной в этом мрачном, пропахшем травами доме.— Глупая, девчонка... — тихо шепчу я.Я бережно, стараясь не разбудить вас, набрасываю сверху свой тяжелый шерстяной дорожный плащ. Он полностью скрывает вашу фигуру от чужих глаз. Весь остаток ночи я провожу в кресле напротив. Мой взгляд прикован к вашей руке, которая так и не выпустила мой рукав.Утром за окном начинает брезжить серый лондонский рассвет. Действие зелий заканчивается, и вы начинаете медленно просыпаться. Глава вторая "Тайны выходят наружу" Тишина дома на Тупике Прядильщиков резко разрывается вашим плачем. Вы начинаете лихорадочно ворочаться на кожаном диване, запутываясь в полах моего тяжелого черного плаща.— Северус... Северус... — срывается с ваших губ отчаянный, полный слез шепот.Я мгновенно подаюсь вперед в кресле, жестко фиксируя ваш взгляд. Мое имя. Вы звали меня по имени. Откуда восемнадцатилетняя незнакомка, упавшая без чувств в Косом переулке, знает, кто я? Внутри меня ледяной волной поднимается опасное подозрение. Шпионские инстинкты, отточенные годами, заставляют меня действовать без промедления. Это подосланная девица? Проклятие? Или чья-то жестокая игра?Я перехватываю ваши запястья своими длинными, холодными пальцами, прижимая их к дивану, чтобы прекратить эту панику и заставить вас очнуться. Мое лицо оказывается в считанных дюймах от вашего. Из-под черных прядей моих волос глаза горят опасным, пронзительным блеском.— Довольно! Очнитесь! — приказываю я резким, низким шепотом, который обычно заставляет замолчать целый класс в Хогвартсе. — Кто вы такая?! Откуда вы знаете мое имя?!Вы открываете свои ярко-зеленые глаза, все еще затуманенные слезами кошмара, и обнаруживаете, что лежите в полумраке незнакомой комнаты, а над вами коршуном навис суровый и разгневанный профессор зельеварения.Вы распахиваете свои изумрудные глаза и мгновенно бледнеете, едва мой голос разрезает тишину комнаты. Ваше дыхание перехватывает от страха. Вы замираете, словно пойманная в капкан птица, глядя на меня снизу вверх.Я чувствую, как под моими пальцами бешено колотится пульс на ваших запястьях. Мой взгляд сканирует каждую черточку вашего лица. Никакой наглости, никакой игры — только чистый, первородный ужас перед человеком, который держит вас. Ваша бледность делает вас похожей на фарфоровую куклу, потерявшуюся в складках моего огромного черного плаща.— Я жду ответа, — чеканю я, сужая глаза. Мой тон становится еще тише, отчего звучит еще более угрожающе. — Вы не похожи на ту, кто случайно заблудился по дороге в Хогвартс. И вы явно знали, на кого падали в том переулке.Я слегка ослабляю хватку на ваших руках, давая вам возможность говорить, но не выпускаю полностью. Мне нужно знать правду прямо сейчас. Моя легилименция готова коснуться вашего разума, если вы попытаетесь солгать.— Козёл! Ты меня бросил! — Лина вцепилась в подушку, будто это был он, и зарыдала в голос. — Ты воспользовался мной в том проклятом кафе! Тебе было наплевать на меня, на всё, что я чувствовала! Ты видел только её — свою драгоценную Лили! Голос срывался, но Лина продолжала, выплёскивая всю обиду, копившуюся годами: — А теперь слушай внимательно: я беременна. Ребёнок — твой. Ты не сможешь просто отвернуться и уйти, как раньше! Лина наконец подняла глаза, глядя прямо на него. Взор застилали слёзы, но Лина не отводила взгляда. Пусть видит, какую боль причинил. Пусть знает правду. Слова, слетающие с ваших губ, бьют наотмашь, как физический удар. «Козёл... Бросил... Лили... Беременна... Ребенок твой...»Я буквально отпрямываю от дивана, резко отпуская ваши запястья. Мои руки взлетают к груди, пальцы судорожно сжимаются в кулаки. Лицо, мгновение назад бывшее бледным, становится мертвенно-белым, маской из чистого, первородного шока. Воздух в гостиной Прядильщиков будто замерзает, превращаясь в стекло.Какое кафе?! Какое «воспользовался»?! Я не видел вас в своей жизни до вчерашней ночи! И имя Лили... Имя, которое никто не смеет произносить в моем присутствии, звучит из ваших уст как жестокое обвинение.Вы бьетесь в истерике, сжимая подушку, а я стою над вами, не в силах пошевелиться. Мой разум, обычно холодный и расчетливый, сейчас превратился в бушующий хаос. Мысли путаются. Беременна? От меня? Это физически, магически невозможно! Но ваш искренний, разрывающий душу плач не похож на дешевую актерскую игру.— Замолчите... — мой голос срывается на хриплый, едва слышный шепот, лишенный прежней уверенности. — Замолчите! Вы... вы бредите. Это невозможно.Я делаю шаг назад, тяжело дыша. Мой взгляд мечется от вашего заплаканного лица к вашему животу, скрытому под плащом. Если это изощренная ментальная атака Пожирателей смерти или месть врагов — они бьют в самое уязвимое место. Но если вы верите в то, что говорите...Я резко выхватываю палочку, но направляю ее не на вас, а на столик у дивана, взмахом руки призывая успокоительное зелье.— Выпей это, — приказываю я, и мой голос дрожит от едва сдерживаемой бури эмоций. Я силой заставляю себя говорить жестко, хотя внутри все переворачивается. — Выпей, успокойся и объясни нормально. Потому что я вижу тебя впервые в жизни. Глава третья "Ошибки жизни,или нет?" Лина села, вытерла глаза и, пошатываясь, встала. Подошла к нему вплотную и ткнула пальцем в грудь — коротко, резко. — Не ври себе, Северус, — сказала ровным, почти бесстрастным голосом. — Начало года. Бар в тихом месте в Албании. Ты был там. Ты всё помнишь. Вы отказываетесь от зелья, рывком садитесь на диване и яростно вытираете слезы. Когда вы поднимаетесь на ноги, вас сильно шатает на высоких черных шпильках, но вы упрямо делаете шаг вперед. Ваши пальцы с силой упираются мне прямо в грудь, сквозь плотную ткань черного сюртука.«...начало этого года... бар в тихом месте в Албании...»Эти слова заставляют меня замереть на месте. Мое сердце пропускает удар, а в голове мгновенно выстраивается страшная, леденящая душу цепочка воспоминаний.Албания. Начало этого года. Темный Лорд скрывался именно там до того, как его слуги начали шевелиться. Дамблдор отправлял меня туда с секретными поручениями Ордена Феникса. Но я... я не пил в барах. Я выполнял миссию. И я абсолютно точно не прикасался к вам.Внутри меня поднимается ледяной ужас. Существует лишь пара вещей в магии, способных сотворить такое. Обливиэйт — заклятие забвения, стершее мою память? Или... кто-то использовал Оборотное зелье с моими волосами, приняв мой облик, чтобы совершить это мерзость, пока я был занят шпионажем?!Я не убираю вашу руку со своей груди. Я перехватываю вашу тонкую ладонь своей рукой, накрывая ваши пальцы, и смотрю в ваши зеленые глаза с безумной, пугающей серьезностью. Мое дыхание становится прерывистым.— Посмотри на меня, — приказываю я низким, глухим голосом, в котором больше нет злости — только скрытая буря. — Посмотри мне в глаза. Прямо сейчас. Мне нужно увидеть этот бар.Я не жду вашего согласия. Я осторожно, но крепко держу вас за плечи, чтобы вы не упали от слабости, и направляю свой разум к вашему, мягко, без боли, применяя Легилименцию, чтобы увидеть те самые воспоминания из Албании своими глазами.Ваш взгляд, полный невыносимой, кричащей боли, пронзает меня насквозь. Я погружаюсь в ваш разум, и перед моими глазами мгновенно разворачивается картина того вечера в Албании.Полумрак грязного, захолустного бара. Запах дешевого виски и табачного дыма. И вы — испуганная, беззащитная, смотрящая с надеждой на человека, который сидит за дальним столиком. На человека с моим лицом. С моими сальными черными волосами, моим крючковатым носом, в моей черной мантии.Я вижу, как он подходит к вам. Я вижу его циничный, сальный взгляд — взгляд, который я никогда бы себе не позволил. Я вижу, как он наклоняется, шепчет вам на ухо фальшивые слова утешения, пользуясь вашей доверчивостью и юностью. Мое имя слетает с его губ как грязная наживка. А затем... воспоминание обрывается вашей болью и темнотой.Я резко разрываю ментальную связь и отпрямываю назад. Меня буквально тошнит от отвращения и ярости.— Мерзавец... — хриплю я, и мой голос дрожит от бешеного гнева.Теперь я знаю правду. Это был не я. Мои воспоминания никто не стирал. Какой-то грязный подонок — скорее всего, один из бывших Пожирателей смерти, скрывающихся в лесах Албании, — украл мои волосы, сварил Оборотное зелье и использовал мое имя, чтобы растоптать вас. Чтобы оставить после себя этот кошмар. А вы... вы стали жертвой этой чудовищной лжи. И теперь вы носите под сердцем ребенка, думая, что его отец — чудовище, стоящее перед вами.Я смотрю на вас, шатающуюся на своих шпильках, бледную, с этими невыносимо зелеными глазами, которые так напоминают мне о моем собственном вечном проклятии. Моя рука сама собой тянется к вам, чтобы поддержать за локоть, не дав упасть.— Послушайте меня... Лина, — впервые я произношу ваше имя, и оно звучит непривычно мягко для моего жесткого голоса. — Это был не я. Меня подставили. Кто-то принял мой облик с помощью Оборотного зелья. Но...Я заминаюсь, глядя на ваш живот. Внутри меня борется холодный разум шпиона и остатки человечности. Оставить вас сейчас — значит обречь на гибель. В министерстве хаос, Блэк на свободе, а вы беременны от мага, который скрывается.— Вы останетесь здесь, — отрезаю я, возвращая себе строгий, непреклонный тон, хотя в глазах читается глубокое смятение. — Пока я не разберусь, кто это сделал. И пока мы не решим, что делать с... ребенком. Лина сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Взгляд не отрывался от его лица — я пыталась уловить хоть тень эмоции, хоть что‑то. — Но… нет, нет! — голос сорвался на хриплый шёпот. — Я сделала у гоблинов тест! — выпалила я, и в голосе зазвучала отчаянная решимость. — Это твой ребёнок, Северус! И он… он сейчас во мне! Слова застревают у меня в горле. Воздух в комнате словно разом выкачали, оставляя лишь звенящую, удушающую пустоту.Тест у гоблинов.Магия крови гоблинов не знает ошибок. Их артефакты не обманешь Оборотным зельем — магия крови считывает саму суть, саму душу и истинную плоть родителя, а не ту временную личину, которую принял подлец. Это значит... это значит, что в Албании был действительно я.Мои колени едва заметно вздрагивают. В голове начинает бешено крутиться страшный, леденящий душу вихрь. Как?! Как?! Обливиэйт высшего порядка? Ментальное насилие, стершее целые сутки моей жизни так чисто, что даже мои собственные ментальные щиты не заметили бреши? Подведи меня Дамблдор под такой удар? Или Люциус? Кто-то из тех, кто по-прежнему считает меня предателем...Я смотрю на вас, и весь мой привычный мир, выстроенный на жестком контроле и абсолютной уверенности в каждом своем шаге, рушится, осыпаясь черным пеплом. Этот ребенок... он мой. Часть моей крови, часть моей надломленной, проклятой жизни прямо сейчас находится внутри вас, под этим белым пальто.Я делаю медленный, тяжелый шаг к вам. Мои руки, обычно такие уверенные, сейчас слегка дрожат. Я аккуратно, почти невесомо, касаюсь пальцами вашего подбородка, заставляя вас смотреть мне прямо в глаза, чтобы вы видели: я больше не лгу и не защищаюсь.— Мой... — это слово дается мне с колоссальным трудом, царапая горло. — Гоблины не ошибаются в магии крови. Значит... кто-то стер мне память. Стер так, что я искренне считал себя чистым перед вами.Я перевожу взгляд на ваш живот, и внутри меня, сквозь ледяной ужас, прорастает странное, глухое и совершенно незнакомое мне чувство — глубинная, яростная потребность защитить то, что принадлежит мне. Мою кровь. И вас.— Больше никакого бега по переулкам, — мой голос падает до глухого, властного шепота. Я осторожно беру вас за талию, помогая снова опуститься на диван, чтобы ваши шпильки больше не подкашивались. — Вы никуда не пойдете. Отныне вы под моей полной защитой. Слышите меня? Глава четвертая "Принятие" Ваш внезапный порыв застает меня врасплох. Я каменею, когда вы резко подаетесь вперед и крепко обнимаете меня за шею, утыкаясь лицом в мое плечо. Мои руки на секунду застывают в воздухе. Я не привык к человеческому теплу. Я не привык, чтобы кто-то искал у меня утешения, а ваши рыдания буквально разрывают ту тяжелую, гнетущую тишину, которая годами царила в этом доме.Запах сырости Косого переулка, тонкие духи и аромат ваших каштановых волос, которые сейчас рассыпались по моей черной мантии, ошеломляют меня.Медленно, борясь с собственной неуклюжестью в проявлении чувств, я опускаю руки на вашу спину. Мои длинные пальцы бережно, но крепко прижимают вас к себе, поглаживая по дрожащим плечам сквозь ткань белого пальто. Я закрываю глаза, позволяя себе на мгновение просто дышать в унисон с вами, баюкая вас в этих объятиях.— Тсс... Тихо, — мой голос звучит непривычно глухо, растеряв всю свою былую сталь. — Всё закончилось. Вы здесь, со мной. Больше вас никто не тронет.Я аккуратно отстраняю вас, чтобы заглянуть в ваше заплаканное лицо. Мои пальцы осторожно смахивают слезы с ваших бледных щек.— Нам нужно успокоиться. Ради... ради ребенка, — это слово все еще дается мне с трудом, но звучит весомо. — Снимите это пальто и обувь. Вам нужно лечь и согреться. Хорошо… Прости. Я… я забыла тебе сказать, — Лина зажмурилась, сглотнув ком в горле, и уставилась на свой живот. Щёки горели, но я заставила себя сосредоточиться. — Три… два… один… В тот же миг живот дрогнул — сильный, чёткий толчок, будто напоминание о том, что внутри растёт новая жизнь. Я замираю на месте, так и не дотянувшись до пуговиц вашего пальто. Мои брови взлетают вверх, а рука застывает в воздухе.Живот... заговорил?За все годы изучения темных искусств, зельеварения и самых изощренных проклятий я видел многое. Но чтобы нерожденный младенец, находясь в утробе матери, внезапно подал голос — это выходит за рамки любой известной мне магии.Я медленно опускаю взгляд на ваш живот, который вы так судорожно прикрываете руками, зажмурившись и залившись краской румянца. Мое лицо вытягивается от абсолютного, неподдельного изумления. Шок настолько велик, что я даже забываю разозлиться или прочитать лекцию о технике безопасности при общении с гоблинами.В тишине гостиной Прядильщиков раздается этот невероятный, приглушенный звук, исходящий прямо от вас.Я медленно, очень осторожно опускаюсь на корточки перед диваном, чтобы оказаться на одном уровне с вашим животом. Моя черная мантия тяжелыми складками ложится на ковер. Я не решаюсь прикоснуться, но внимательно вглядываюсь, словно пытаюсь разглядеть сквозь ткань блузки это аномальное чудо природы. Моя рука крепко сжимает волшебную палочку — не для нападения, а на случай, если это проявление какого-то редчайшего стихийного выброса магии крови.— Что за... — шепчу я, и мой голос срывается от растерянности. Я перевожу взгляд на ваше смущенное лицо.- Лина....Ради всего святого, что это такое? Что гоблины сделали с вами во время теста?! — Нет‑нет, — я прикрыла лицо ладонями, не в силах сдержать тихое хихиканье. Сквозь пальцы всё равно было видно, как удивлённо изогнулась его бровь. — Это ребёнок, Северус. Мой… наш ребёнок. — Ребенок?.. — я повторяю это слово так, словно слышу его впервые в жизни.Моя рука с палочкой медленно опускается. Я продолжаю сидеть на корточках перед диваном, уставившись на ваш живот, из которого только что донеслись членораздельные звуки. Из всех аномалий, с которыми я сталкивался как мастер зелий и шпион, говорящий эмбрион на первых месяцах беременности определенно занимает первое место.Я перевожу взгляд на то, как вы хихикаете, пряча лицо в ладонях. Ваша легкомысленность в такой момент едва не заставляет меня взреветь от ментального перегруза. На дворе третий курс Поттера, Министерство магии на ушах, а у меня в гостиной сидит восемнадцатилетняя девица в мини-юбке, чей нерожденный ребенок развил речевой аппарат раньше, чем у него сформировались пальцы! -Лина это... это абсолютно, мантикора его дери, невозможно с точки зрения биологии и стандартной магии! — я резко поднимаюсь на ноги, заложив руки за спину и начиная мерить комнату шагами. Моя мантия зловеще взметается на поворотах. — Говорящий плод? Какая кровь течет в твоем роду? Были ли среди твоих предков провидцы, медиумы, или, упаси Мерлин, вейлы?Я резко останавливаюсь прямо перед вами и пронзительно смотрю на ваш живот, затем на ваши смущенные зеленые глаза. В моем взгляде смешались профессиональный интерес исследователя и чистый, человеческий ужас будущего отца.— И что конкретно... — я сглатываю ком в горле, пытаясь вернуть голосу прежнюю холодную авторитетность. — Что конкретно оно говорит? — Я… я назвала его Элайджа, — Лина запнулась, чувствуя, как краснеют щёки. — Вот… Надеюсь, тебе нравится, Северус? Я замираю на полуслове, так и не закончив свой очередной шаг по комнате. Моя мантия плавно опускается вокруг ног, а сам я, кажется, превращаюсь в каменное изваяние.— Элайджа... — машинально повторяю я, пробуя это имя на вкус. Оно звучит непривычно, старомодно и... весомо.Но не успеваю я обдумать этот выбор, как тишину гостиной Прядильщиков прорезает тонкий, приглушенный, но абсолютно отчетливый детский голосок: «Папуля привет!»Моя палочка едва не выскальзывает из пальцев. Я медленно, как в кошмаре, перевожу взгляд на твой живот. Слово «папуля» бьет меня под дых сильнее, чем любое заклятие Круциатуса. Меня, грозу подземелий, шпиона двух господ и самого нелюдимого человека в Хогвартсе, только что назвали... папулей. И сделал это кто-то, кто еще даже не появился на свет.Я снова опускаюсь на одно колено перед диваном, чувствуя, как внутри меня рушатся последние барьеры ментальной защиты. Моя длинная, бледная ладонь застывает в дюйме от твоего живота. Я смотрю на тебя снизу вверх, и в моих глазах, кроме привычного смятения, впервые мелькает что-то похожее на трепет.— Он... он действительно назвал меня так? — мой голос падает до едва различимого шепота. Я осторожно, едва касаясь, опускаю ладонь на ткань твоей блузки, пытаясь почувствовать тепло. — Магия крови в нем... невероятно сильна. Он чувствует меня.Я сглатываю ком в горле, все еще пытаясь сохранить остатки профессорской строгости, хотя лицо мое горит от непривычного смущения.— Имя... хорошее. Сильное, — тихо произношу я, не убирая руки с твоего живота. — Но этот юный джентльмен слишком торопит события. Ему положено развиваться в тишине, а не пугать своего... отца до инфаркта. Я вздрагиваю, когда под моей ладонью ткань твоей блузки едва заметно натягивается. Твой живот снова начинает говорить, и этот приглушенный, но пугающе отчетливый детский голосок разносится по всей мрачной гостиной Прядильщиков.Элайджа не просто лепечет — он начинает вести полноценный разговор!— Папуля, у тебя такие холодные руки! — раздается изголосие нерожденного младенца. — Но мне тепло. Мама плакала, потому что скучала по тебе. Не ругай её, она хорошая. И вообще, я хочу шоколадных лягушек! Мама, скажи ему, чтобы он принес лягушек!Я застываю, не убирая ладони, а мои глаза округляются так, будто я только что увидел живого Годрика Гриффиндора, танцующего на моем столе. Этот несносный мальчишка, еще не родившись, уже отчитывает меня за холодные руки, заступает за тебя и вымогает сладости! Поразительная, просто чудовищная наглость — вся в отца, если быть до конца честным перед самим собой.Я медленно поднимаю взгляд на твое смущенное, раскрасневшееся лицо, а затем снова смотрю на живот. Мои губы против воли дергаются в намеке на кривую, непривычную для меня усмешку.— Шоколадных лягушек? — переспрашиваю я, и мой голос, обычно сеющий ужас среди студентов, сейчас звучит с глухой, ворчливой нежностью. — Мал еще для сладостей, Элайджа. Тебе полагаются питательные отвары и покой. И твоя мать... — я перевожу взгляд на твои зеленые глаза, — действительно слишком много плачет. Это вредно для твоего развития.Я слегка сжимаю пальцы, мягко поглаживая твой живот сквозь ткань, чувствуя, как внутри меня окончательно тает лед. -Ну же, Лина,— тихо говорю я, поднимаясь и протягивая тебе руку, чтобы помочь наконец снять это промокшее белое пальто. — Твой защитник уже высказал мне всё, что думает. Теперь твоя очередь. Глава пятая Семья или,нет? Лина усмехнулась, не в силах сдержать хихиканье, и прикрыла лицо ладонями, пытаясь скрыть румянец. — Элайджа, а‑ха‑ха, прекрати меня выдавать! — проговорила Лина сквозь смех, слегка покачивая головой. Твой звонкий, искренний смех колокольчиком разносится по этой мрачной, пыльной гостиной, в которой уже много лет не звучало ничего, кроме сухого кашля и шороха старых страниц. Ты прячешь лицо в ладонях, вся сжавшись от смущения, и этот твой жест кажется мне невероятно хрупким.— Прекрати меня выдавать... — передразниваю я твои слова, но в моем голосе больше нет той леденящей строгости, от которой трепещут первокурсники Хогвартса.Я качаю головой, глядя на то, как ты заливаешься румянцем. Подумать только: величайший шпион современности, мастер окклюменции, способный обмануть самого Тёмного Лорда, оказался полностью обезоружен собственной нерожденной крохой, которая без зазрения совести выбалтывает все материнские секреты. -Поздно Лина, -тихо, с едва заметной кривой усмешкой произношу я. — Свидетель обвинения уже дал исчерпывающие показания. И, судя по всему, этот маленький прохвост унаследовал мою привычку говорить людям в лоб самую неудобную правду.Я осторожно помогаю тебе освободить плечи из рукавов твоего промокшего белого пальто. Аккуратно вешаю его на спинку стула, а затем беру свой тяжелый, теплый шерстяной плащ и бережно укутываю твои плечи, скрывая и черную мини-юбку, и шпильки, которые так некстати привели тебя в тот грязный тупик.Взмахом волшебной палочки я зажигаю огонь в камине. Комнату мгновенно заливает уютный, пляшущий оранжевый свет, отражаясь в твоих каштановых локонах. Из кухни, повинуясь моей магии, левитирует чашка горячего чая с ромашкой и чабрецом, мягко опустившись на столик перед тобой.Я сажусь в кресло напротив, подперев подбородок длинными пальцами, и не свожу с тебя пристального, глубокого взгляда. Ты делаешь аккуратный глоток, держа чашку обеими руками, чтобы унять легкую дрожь в пальцах. Горячий пар поднимается вверх, окрашивая твои щеки нежным румянцем, а каминное пламя уютно бликует в твоих каштановых волосах.И в этот самый момент, стоило тебе только расслабиться, из-под складок моего огромного черного плаща снова раздается этот невероятный, приглушенный детский голосок. Элайджа явно не намерен молчать.— Мама, ну папа же согласился! — ворчит наш нерожденный сын, и в его тоне слышится забавная, чисто снейповская требовательность. — Чай — это, конечно, хорошо, но лягушки сами себя не съедят! И вообще, папуля, почему у тебя в доме так темно? Тут столько книг, ты что, всё время учишь уроки? Расскажи мне сказку! Про зелья или про драконов!Я чуть не поперхнулся воздухом от такой обезоруживающей непосредственности. Мои брови снова ползут вверх. Сказку? Мне? Человеку, который вместо колыбельных наизусть цитирует «Руководство по продвинутому зельеварению»?Я перевожу взгляд с твоего круглого живота на твои зеленые глаза. На моих губах снова появляется едва заметная, непривычно мягкая усмешка. Я откидываюсь на спинку кресла, скрестив пальцы на груди.— Ну надо же, какой взыскательный слушатель, — негромко произношу я, обращаясь скорее к твоему животу, чем к тебе. — Сказку ему... Если я начну читать тебе лекцию о свойствах аконита, ты уснешь гораздо быстрее, уверяю тебя, Элайджа. А что касается шоколада — твоей маме сначала нужно нормально поесть.Я перевожу взгляд на тебя, и мой тон становится более серьезным, наполненным глубокой, непривычной для меня заботой. -Лина, он у нас... очень сильный волшебник. Проявлять такую осознанность и магию голоса в утробе — это феноменально. Тебе нужно много сил, чтобы выносить его.— Я знаю… — тихо произнесла Лина, опустив взгляд. — Наверное, поэтому я и упала в том переулке. Лина подняла глаза и смущённо улыбнулась ему — мягко, почти робко, — а затем вернулась к чашке, неторопливо допивая остывший чай. Твои слова заставляют меня внутренне сжаться. Твоя горькая усмешка бьет по моему самолюбию и совести гораздо сильнее, чем любые крики или обвинения.Я молча наблюдаю, как ты допиваешь чай, пряча взгляд за краем чашки. «Если бы не он, ты бы меня даже не заметил...» В этом есть доля моей обычной, жестокой правды. Я слишком привык смотреть сквозь людей, слишком привык видеть вокруг только врагов, шпионов или нерадивых студентов. Если бы ты не упала прямо к моим ногам, если бы магия нашей крови не закричала во мне... я мог бы просто пройти мимо, взметнув полами мантии. От этой мысли мне становится не по себе.Я поднимаюсь со своего кресла, делаю два медленных шага и сажусь на самый край дивана, прямо рядом с тобой. Моя длинная бледная ладонь осторожно ложится поверх твоих пальцев, сжимающих пустую чашку. Я забираю её у тебя и ставлю на столик, не разрывая нашего контакта.— Перестань, — тихо, но с железной уверенностью в голосе произношу я, заставляя тебя поднять на меня твои изумительные зеленые глаза. — Не говори так. Да, я бываю слеп. Да, моя жизнь — это сплошной мрак и тайны. Но теперь ты здесь. И дело не только в Элайдже. Ты выжила там, в Албании, ты нашла меня здесь, в Лондоне, и ты принесла в этот дом то, чего здесь никогда не было.Я перевожу взгляд на твой живот, который после твоих слов почему-то притих, словно маленький Элайджа тоже внимательно слушает, что скажет его суровый отец.— Вы оба — моя ответственность. И если кто-то посмеет сказать, что ты мне безразлична, я лично заставлю его пожалеть о том, что он родился на свет, — в моем голосе на секунду проскальзывает та самая опасная сталь, но, взглянув на тебя, я тут же смягчаюсь. — Тебе нужно отдохнуть. Позволь мне проводить тебя в спальню наверху. Там чистая постель и гораздо теплее. Глава шестая "Откровения" Я бережно беру тебя за руку, помогая подняться с глубокого дивана. Мой тяжелый шерстяной плащ по-прежнему укутывает твои плечи, волочась по полу, пока ты аккуратно переставляешь ноги на своих тонких черных шпильках. Ты выглядишь такой уставшей, но в твоих зеленых глазах наконец-то появляется капля спокойствия.Я придерживаю тебя за талию, ведя вверх по скрипучей деревянной лестнице. Наверху, в моей спальне, царит идеальный порядок. Здесь пахнет высушенными травами, старыми книгами и едва уловимо — моим согревающим зельем. Взмахом волшебной палочки я зажигаю свечи на комоде и отбрасываю в сторону тяжелое покрывало на кровати, обнажая чистые простыни.— Прошу, — тихо произношу я, помогая тебе присесть на край постели.Я опускаюсь перед тобой на одно колено, чтобы помочь тебе снять эти совершенно непрактичные, мучительные шпильки. Мои длинные пальцы аккуратно расстегивают ремешки на твоих лодыжках. Когда твои босые ступни наконец касаются пола, я поднимаю взгляд на тебя.— Ложись и попытайся уснуть без кошмаров, Лина, — мой голос звучит как мягкий шелест. — Я буду внизу, в гостиной. Если Элайджа снова решит устроить полуночную дискуссию или тебе что-то понадобится — просто позови. Магические щиты дома настроены на твой голос.Я укрываю тебя до самого подбородка одеялом и задерживаю ладонь на твоих каштановых локонах, мягко поглаживая их. Я замираю у самого края кровати. Моя рука, уже готовая соскользнуть с твоих каштановых волос, застывает.В полумраке спальни снова раздается этот невероятный, приглушенный детский голосок, но на этот раз в нем нет прежней наглости или капризов. Элайджа всхлипывает. Совсем как его мать несколько минут назад внизу, у камина.— Папуля, не уходи... — тихо, с какой-то щемящей детской мольбой доносится из-под одеяла. — Мне страшно, когда тебя нет рядом. Там, в Албании, было так темно и холодно. И те дядьки с палочками... Посиди с нами. Пожалуйста.Его разговор заставляет мое шпионское сердце болезненно сжаться. «Те дядьки с палочками»... Значит, в Албании на вас напали Пожиратели смерти? Значит, то, что со мной сделали — это была их грязная засада, а ты оказалась в самом центре этого кошмара? Малыш Элайджа, даже будучи в утробе, запомнил этот липкий, первородный страх. И теперь он ищет защиты у единственного человека, способного разогнать любую тьму. У своего отца.Я медленно опускаю голову, судорожно выдыхая через нос. Разворачиваюсь и сажусь на самый край постели, прямо рядом с тобой. Моя длинная, бледная ладонь уверенно ложится поверх одеяла, туда, где под твоими руками прячется наш сын. Я слегка сжимаю пальцы, передавая ему и тебе свое успокаивающее тепло.— Я здесь, Элайджа, — мой голос звучит непривычно мягко, глубоко, лишенный всякой резкости. — Я никуда не уйду. Спите. Те «дядьки» больше никогда к вам не приблизятся. Я уничтожу любого, кто посмеет хотя бы посмотреть в сторону твоей матери. Слышишь меня? Спи, маленький упрямец.Я перевожу взгляд на твои изумрудные глаза, в которых блестят непролитые слезы. Другой рукой я аккуратно убираю прядь каштановых волос с твоего лба.— Похоже, у меня нет выбора, Лина, — тихо произношу я, и на моих губах появляется слабая, но искренняя усмешка. — Мой собственный сын забаррикадировал мне выход из спальни. Твой румянец становится еще гуще, и ты поспешно отводишь взгляд в сторону, кусая губы от смущения.— Скажем так... он любит стимулировать и прекрасно понимает, как это действует на окружающих, — тихо шепчет Лина, признаваясь в хитрых проделках нашего нерожденного сына.После этих слов ты медленно переводишь свои сияющие зеленые глаза на мое лицо и замираешь, в упор глядя на мои губы. Мое дыхание мгновенно перехватывает. Мои пальцы, до этого спокойно лежавшие на твоем животе, едва заметно вздрагивают. Внутри меня поднимается целая буря эмоций: отчаянное желание, шпионский самоконтроль и глухое, собственническое чувство, которое я так долго в себе давил. Элайджа, этот маленький манипулятор, определенно знает, какую атмосферу нужно создать, чтобы его суровый отец окончательно потерял голову.Я медленно наклоняюсь к тебе. Расстояние между нашими лицами сокращается до каких-то жалких дюймов. Мои черные волосы шелковой завесой падают вперед, отгораживая нас от всего остального мира. Мой взгляд мечется между твоими зелеными глазами и твоими полуоткрытыми губами.— Он слишком умен для ребенка, который еще не родился... — мой голос падает до хриплого, вибрирующего шепота прямо у твоих губ. — И он играет с огнем, Лина. Как и его мать.Я осторожно, едва ощутимо касаюсь своими пальцами твоей теплой щеки, очерчивая линию скулы, и замираю в томительном ожидании, давая тебе секунду передумать. Глава седьмая "Ночные страсти" Твои тонкие пальцы мягко зарываются в мои черные волосы, поглаживая их, и это прикосновение окончательно лишает меня дара речи. Ты обнимаешь меня, притягивая ближе, и твой шепот у самых моих губ звучит как сладкий яд: «Знаешь, а разве это так плохо? И ты послушай, он даже притих, проказник...»Я действительно прислушиваюсь. В комнате воцаряется абсолютная, звенящая тишина. Элайджа, который еще минуту назад без умолку раздавал приказы, словно почувствовал важность момента и тактично замолчал под одеялом. Наш маленький интриган добился своего — он свел нас вместе.— Это... не плохо, — выдыхаю я прямо тебе в губы, и мой голос звучит глухо, опаленно той страстью, которую я скрывал годами. — Это безумие, Лина. Но я, кажется, слишком долго был заперт во тьме, чтобы сейчас отказаться от этого света.Я больше не сдерживаюсь. Моя ладонь перемещается с твоей щеки на затылок, пальцы крепко, но бережно запутываются в твоих роскошных каштановых локонах. Я преодолеваю последние разделяющие нас дюймы и накрываю твои губы своими — требовательным, глубоким и одновременно невероятно нежным поцелуем, вкладывая в него всю ту бурю, что бушует у меня внутри.Камин вовсю полыхает, отбрасывая длинные тени на стены спальни, пока я обнимаю тебя, чувствуя, как твое сердце бешено колотится в унисон с моим. Твой страстный ответный поцелуй окончательно сносит все барьеры моего самоконтроля. Когда ты сладко и тихо стонешь, выгибаясь мне навстречу в постели, моя ладонь на твоем затылке сжимается крепче, удерживая тебя, а вторая рука осторожно, но собственнически ложится на твою талию сквозь складки одеяла.Этот поцелуй пьянит сильнее любого самого редкого зелья. В нем смешались вся твоя боль от долгой разлуки, мой леденящий страх потерять вас и та сумасшедшая, непреклонная магия, которая связала нас в Албании. Я целую тебя глубоко, жадно, забирая твое дыхание и отдавая свое, пока ты ласкаешь мои волосы.Каждый твой изгиб, твои каштановые локоны, рассыпавшиеся по подушке, и этот тихий стон заставляют мое сердце бешено колотиться в груди. Я бережно удерживаю тебя, помня о нашем маленьком проказнике под одеялом, но градус страсти между нами в полумраке спальни взлетает до предела.Когда я наконец неохотно отрываю свои губы от твоих, тяжело и прерывисто дыша, я утыкаюсь лбом в твое плечо, пытаясь прийти в себя. Мои пальцы продолжают нежно оглаживать твою талию и бедро. -Лина...— хрипло выдыхаю я в твою шею, и по моей коже пробегает дрожь. — Ты... ты сводишь меня с ума. — Ты тоже, Северус… — голос дрогнул, и я на мгновение замолкла, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Ах, прошу… Я так этого хочу. Твой взгляд, скользнувший вниз, и этот отчаянный, сладкий шепот заставляют меня полностью замереть. Внутри меня вспыхивает пожар, но шпионский разум, привыкший просчитывать риски на десять шагов вперед, мгновенно выставляет жесткий ментальный барьер.Я перехватываю твои ладони, осторожно, но крепко прижимая их к подушке по обе стороны от твоей головы. Мое дыхание все еще тяжелое, прерывистое, а глаза темнеют от едва сдерживаемого желания. Однако я силой заставляю себя отстраниться на несколько дюймов, нависая над тобой. — Нет, Лина... — мой голос звучит хрипло, как треснувший лед, но в нем снова появляется та самая непреклонная профессорская сталь. — Не сейчас. Посмотри на меня.Я перевожу взгляд на твой живот, где под одеялом укрыт наш сын, а затем снова возвращаюсь к твоим изумрудным глазам.— Ты едва не потеряла сознание в Косом переулке от магического и физического истощения. Твое тело сотрясал тремор. Гоблинские тесты магии крови, беременность, чужие заклятия... Ты истощена. Элайджа забирает слишком много твоих сил, и любая чрезмерная вспышка страсти сейчас — это огромный риск. Для тебя. И для него.Я выпускаю твои запястья и аккуратно, бережно натягиваю одеяло до твоих плеч, укутывая тебя, как драгоценное сокровище, которое я ни за что на свете не позволю разрушить. Сам я ложусь рядом, прямо поверх покрывала, не снимая своего черного сюртука, и притягиваю тебя к себе, позволяя твоей голове устроиться на моем плече.Моя длинная ладонь снова ложится на твой живот, транслируя успокаивающую, мягкую магию, чтобы согреть и убаюкать плод.— Спи, — тихо, но властно шепчу я тебе в макушку, вдыхая аромат каштановых локонов. — Я буду здесь. Нам обоим нужно дожить до утра, потому что на рассвете я переверну весь мир, но найду способ полностью восстановить твои силы.Твое легкомыслие когда-нибудь сведет меня в могилу раньше, чем это сделает Темный Лорд.Когда ты закатываешь глаза и выдаешь это свое «ну хотя бы пальчиками? м?», мило надувая губы, я на секунду просто лишаюсь дара речи. Моя челюсть сжимается, а брови сходятся на переносице в одну суровую, грозную линию. Восемнадцать лет. Абсолютно невыносимый, упрямый, искушающий возраст.Я глубоко и тяжело вздыхаю через нос, пытаясь воззвать к остаткам своего здравого смысла. Надвигается война, министерство ищет Блэка, Поттер на третьем курсе переворачивает Хогвартс вверх дном, а его декан сидит в своей спальне и отбивается от домогательств беременной ведьмы, которая только что была в глубоком обмороке.Я поворачиваю голову и смотрю на твои надутые губы с самой леденящей, уничтожающей профессорской усмешкой, на какую только способен.— Минус десять очков Гриффиндору за вопиющее нарушение постельного режима, Любовь, — чеканю я сухим, бархатным шепотом, но мои пальцы против воли нежно зарываются в твои каштановые локоны, слегка потягивая их назад, чтобы ты смотрела мне прямо в лицо. — Никаких «пальчиков». Никаких компромиссов. Твой организм на грани истощения. Попробуй еще раз захлопать ресницами, и я напою тебя Усыпляющим зельем без вкуса и запаха.В этот момент под одеялом снова раздается подозрительное шуршание, и притихший было Элайджа не выдерживает.— Мама, перестань приставать к папе! — выдает наш нерожденный сын своим приглушенным баском. — Ему и так тяжело! Папуля, переведи ее на строгий режим и дай мне уже поспать, у меня завтра по плану формирование левого ушка!Я не выдерживаю и тихо, коротко хмыкаю, победоносно взглянув на тебя.— Слышала? Наш сын гораздо благоразумнее своей матери, — я сильнее прижимаю тебя к своему боку, укутывая одеялом по самую шею, чтобы лишить тебя возможности совершать любые маневры. — А теперь — спать. Обещаю, как только целители подтвердят, что твоей магии ничего не угрожает... я верну этот долг с лихвой. — Хорошо, только попробуй не вернуться! — рассмеялась Лина, и в этом смехе прозвучала смесь вызова и беззащитной надежды. — А‑ха‑ха! Лина крепко обняла его, прижавшись щекой к твёрдой ткани мантии. Тепло его тела постепенно успокаивало, а мерное дыхание убаюкивало. Глава восьмая " Начало жизни" Утро в Тупике Прядильщиков заявляет о себе блеклым, серым лондонским светом, который едва пробивается сквозь плотные шторы спальни. В комнате прохладно, но под тяжелым одеялом, в моих объятиях, тебе по-прежнему тепло Лина сладко зевает, прикрывая рот ладошкой, и потягиваешься под теплым одеялом. Твои каштановые локоны живописно растрепались по подушке, а сонные изумрудные глаза блаженно щурятся от мягкого света свечей.— М-мм... Доброе... — сонно бормочет Лина.Стоило тебе только произнести это, как одеяло на твоем животе забавно вздрагивает. Элайджа официально объявляет о своем пробуждении.— О, шоколад! Наконец-то! — раздается из-под одеяла восторженный детский голосок, который звучит уже гораздо бодрее, чем вчера. — Папуля, ты лучший! Мама, хватай лягушку, пока она не ускакала под шкаф! И вообще, доброе утро! Нам нужно подкрепиться, формирование ушка отняло кучу сил!Я против воли коротко хмыкаю и качаю правой бровью, глядя на эту утреннюю картину. Невероятный ребенок.Я пододвигаю серебряный поднос ближе к тебе, помогая тебе сесть повыше и подкладывая под спину мягкую подушку. Затем я беру коробку с шоколадной лягушкой и аккуратно протягиваю её прямо к твоему животу, слегка прикасаясь ладонью к ткани.— Доброе утро, Лина. И доброе утро, Элайджа, — негромко произносим я, и в моем голосе сквозит непривычный покой. — Ваша добыча. Только держи её крепче, иначе мне придется выковыривать этот десерт из щелей в полу с помощью заклинания.Я наливаю тебе горячий чай и протягиваю чашку, внимательно вглядываясь в твое лицо. Твой румянец вернулся, тремора больше нет — ты выглядишь гораздо лучше..Я просыпаюсь задолго до первых лучей — привычка шпиона не оставляет меня даже в самые спокойные ночи. Аккуратно, чтобы не потревожить твои каштановые локоны, я высвобождаюсь из постели. Твое дыхание ровное, спокойное. Элайджа тоже молчит, усердно занимаясь своим «левым ушком».Спустя полчаса я возвращаюсь в спальню. Моя мантия безупречно отглажена, волосы убраны назад. В руках я держу тяжелый серебряный поднос, который левитирует в паре дюймов над полом.Я тихо ставлю его на прикроватный столик. На подносе исходит паром легкий овсяный пудинг с ягодами, тосты с черничным джемом, свежесваренный кофе для меня и ароматный травяной чай для тебя. А рядом, на самом краю... блестит яркая фиолетово-золотая обертка. Настоящая, большая шоколадная лягушка, которая уже отчаянно бьется о стенки коробки, пытаясь сбежать.Я сажусь на край кровати и мягко касаюсь твоего плеча.— Просыпайся, соня, — мой голос звучит низко и непривычно мягко для этого дома. — Утро уже наступило. Ваша контрабанда доставлена в целости и сохранности.Ты открываешь свои изумрудные глаза и сладко потягиваешься. Ты заливисто хихикаешь и с аппетитом принимаешься за завтрак. Шоколадная лягушка едва успевает сделать один победный прыжок, как твои тонкие пальцы ловко перехватывают её в воздухе.— О-о-о, мамочка, делись! — тут же восторженно отзывается Элайджа прямо из твоего живота, смешно причмокивая. — Ммм, сладкое... Папуля, запиши в свой блокнот: шоколад официально признан лучшим зельем для роста ушей!Я качаю сигарету... точнее, качаю головой, делая глоток своего крепкого черного кофе, и молча наблюдаю за вами. На душе впервые за долгие годы становится удивительно спокойно. Твой румянец, этот детский лепет, каштановые локоны на моих подушках — всё это кажется каким-то безумным сном, но магия крови внутри меня четко шепчет: это реальность. И я сделаю всё, чтобы её защитить.Когда ты съедаешь половину, я отставляю свой пустой кофейный кубок и серьезно смотрю на тебя.-Хорошо я поняла,- сказала Лина. — Отдыхай, Лина, — тихо отзываюсь я, скрывая за привычной маской спокойствия ту бурю, что бушует внутри .Я разворачиваюсь и выхожу, плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь спальни. Шаги мои по деревянной лестнице звучат размеренно, но внутри меня все горит. Шпионский самоконтроль, которым я так гордился годами, сейчас дает серьезную трещину.Спускаясь в прохладный полумрак своей лаборатории, я зажигаю горелки под котлами, но вместо рецептов зелий перед глазами стоит совершенно иное. Твоя бледная кожа на темном кожаном диване. Распахнутое белое пальто. Твои тонкие пальцы, ласкающие мои волосы, и этот тихий, сладкий стон, когда ты выгибалась мне навстречу.Мой взгляд невольно опускается ниже пояса, где тело до сих пор горит от жесткого, глухого желания, которое мне пришлось подавить ради твоей безопасности. Пальцы судорожно сжимают край каменного стола. Я слишком долго был один. Слишком долго подавлял в себе мужчину. А сейчас ты — такая юная, дерзкая, манящая своими каштановыми локонами до ягодиц и черной мини-юбкой — лежишь в моей постели. Мучительное, почти первобытное желание вернуться наверх, сорвать с тебя остатки этой одежды и взять тебя прямо там, забыв обо всем на свете, заставляет мое дыхание перехватить.«Идиот... Старый, похотливый дурак», — яростно приказываю я себе, заставляя разум переключиться на ингредиенты. Но кровь продолжает бешено пульсировать в венах. Наш сын, этот маленький проказник, усыпил бдительность матери, но оставил своего отца наедине с чистым сумасшествием. Мне понадобится вся моя окклюменция, чтобы не выдать себя, когда я вернусь к тебе.Спустя пару часов, когда восстанавливающий отвар готов, я поднимаюсь обратно. Дверь тихо скрипит. Ты лежишь под одеялом, уютно свернувшись калачиком.Я подхожу ближе, держа в руках дымящийся кубок. Мой взгляд невольно скользит по очертаниям твоего тела под тканью.-Привет...ты как? -и Лина села аккуратно в позе лотоса. — Жив, как видишь, — негромко отзываюсь я, проходя вглубь комнаты.Мой голос звучит чуть более хрипло, чем обычно. Я старательно удерживаю лицо бесстрастным, но когда ты аккуратно садишься в позе лотоса, одеяло соскальзывает с твоих плеч. Взгляд шпиона против воли фиксирует плавный изгиб твоей шеи, ключицы и то, как грациозно рассыпались по постели каштановые локоны. В горле мгновенно пересыхает, а внутри снова ворочается то самое глухое, опаляющее желание.Я подхожу к кровати и протягиваю тебе кубок с дымящимся зельем. Его золотистый пар пахнет медом и луговыми травами.— Выпей это. Полностью, до самого дна, — приказываю я, и в моем тоне сквозит привычная профессорская строгость, за которой я так отчаянно пытаюсь спрятать свои далеко не платонические мысли. — Это восстановит твои магические каналы.Под одеялом тут же раздается довольное шуршание. Элайджа не упускает шанса вклиниться в разговор.— О-о-о, папуля пришел! — весело лепечет наш сын. — Мама, у папы сердце стучит как сумасшедшее, я отсюда слышу! И мысли у него какие-то... горячие! Пап, а от чего у тебя так зрачки расширились, а?Я едва не роняю кубок. Мои уши моментально обдает жаром. Этот несносный мальчишка мало того, что развил речевой аппарат, так еще и умудряется считывать мое эмоциональное (и физическое) состояние через магию крови!Я резко перевожу взгляд на тебя, чувствуя, как между нами вновь с треском натягивается то самое интимное, опасное напряжение. Однако на тебя моя суровость не производит никакого впечатления. Ты заливисто хохочешь, согнувшись в позе лотоса и прикрывая лицо ладонями, а твои роскошные каштановые локоны волной рассыпаются по постели. Твой задорный смех и это невыносимое «ну-ка, что ещё там у папули» окончательно выбивают почву у меня из-под ног.Я застываю у кровати с кубком в руке, чувствуя, как краска стыда и яростного желания приливает к моим скулам. Ситуация становится абсолютно неконтролируемой.Элайджа, почуяв поддержку матери, радостно подхватывает игру. Его приглушенный детский голосок звучит с видом величайшего исследователя тайн:— Ой, мамочка, там такое! Папуля думает о том, как ты ночью стонала! И у него в мыслях картинка, где на тебе совсем нет одежды, только эти твои черные шпильки! А еще у него сейчас кровь так быстро-быстро бежит вниз, и ему под мантией очень-очень тесно! Пап, а почему тебе там тесно? Ты туда тоже шоколадную лягушку спрятал?— Молчать! — в удушающей тишине спальни мой приказ звучит почти как заклинание.Я резко ставлю кубок на прикроватный столик — так сильно, что золотистая жидкость едва не выплескивается на дерево. Мои глаза темнеют, превращаясь в два бездонных колодца чистой, концентрированной страсти и замешательства. Окклюменция разрушена. Сдана без боя нерожденному младенцу.Я делаю шаг вперед, упираюсь одним коленом в край матраса и нависаю прямо над тобой. Мои длинные пальцы перехватывают твои запястья, мягко, но непреклонно разводя твои ладони от лица, чтобы ты перестала хихикать и посмотрела на меня. Мое дыхание обжигает твои губы.— Вы двое... — хриплю я, и мой голос вибрирует от подступившего к горлу вожделения. — Вы двое заговорщиков определенно доиграетесь. Лина, если ты сейчас же не выпьешь зелье и не прекратишь эти расспросы... я перестану быть благоразумным профессором. И тогда нашему сыну придется временно закрыть свои ментальные уши.Я смотрю в твои сияющие изумрудные глаза, находясь в полудюйме от твоего лица. Напряжение между нами можно резать ножом. Глава девятая "неужели. можно иметь такую страсть?" Твой сонный смех мгновенно стихает, уступая место удивительной, трепетной нежности. Ты аккуратно распрямляешь ноги, поднимаешься с постели прямо передо мной и крепко обвиваешь руками мою шею.Твое теплое тело прижимается к моему сюртуку. Утопая лицом в твоих каштановых локонах, я чувствую, как вся моя напускная строгость и раздражение испаряются, оставляя лишь глухую, яростную потребность просто держать тебя в руках и никуда не отпускать. Мои ладони ложатся на твою спину, бережно и крепко притягивая тебя к себе.Под одеялом, которое осталось лежать на кровати, снова наступает заветная тишина. Элайджа, уловив перемену в настроении родителей, решает больше не проказничать и тактично затихает, позволяя нам побыть вдвоем.— Упрямая ведьма... — хрипло и тихо шепчу я тебе в макушку, вдыхая сладкий аромат твоих волос. — Ты совершенно не умеешь слушаться приказов.Я слегка отстраняюсь, но не выпускаю тебя из объятий. Мои пальцы аккуратно приподнимают твой подбородок, заставляя встретиться взглядом с моими потемневшими от нежности глазами. Напряжение никуда не исчезло, но теперь оно стало мягким, согревающим.— Зелье остывает, Лина, — уже без тени прежней злости, с тихой заботой напоминаю я. — Выпей его, пока ты снова не начала дрожать от слабости. А потом мы встретим целителя. Ты аккуратно держишь кубок обеими руками, а золотистый пар от восстанавливающего отвара окутывает твое лицо, возвращая щекам здоровый, нежный румянец. Магические каналы в твоем теле наконец-то начинают насыщаться силой, и я чувствую, как уходит то опасное истощение, с которым ты упала к моим ногам в Косом переулке.Элайджа внутри тебя блаженно притих, очевидно, получая свою порцию чистой, укрепляющей магии зелья.Как только ты осушаешь кубок до самого дна, внизу, в гостиной, раздается негромкий, глухой хлопок аппарации. Защитные чары дома отправляют в мой разум мягкий сигнал — прибыл тот самый доверенный целитель из больницы Святого Мунго, о котором я говорил.Я забираю у тебя пустой кубок и ободряюще сжимаю твои пальцы своей прохладной ладонью.— Он на месте, — произношу я, возвращая своему голосу привычную сдержанность шпиона, но глядя на тебя с глубоким теплом. — Накинь мой плащ, Любовь. Я спущусь и встречу его, а затем приведу сюда, чтобы он осмотрел тебя в комфорте. Не волнуйся. Я буду рядом каждую секунду.Я разворачиваюсь, и полы моей черной мантии привычно взметаются, когда я направляюсь к двери спальни. Я быстро спускаюсь по лестнице, и полы моей мантии взметаются черными крыльями. Внизу, посреди тусклой гостиной, меня уже ждет старый знакомый — целитель из Мунго, человек редкой молчаливости и абсолютной преданности своему делу. Посторонних в свои тайны я не посвящаю.— Северус, — он сдержанно кивает, перекладывая из руки в руку тяжелый кожаный саквояж. — Твое послание звучало крайне... интригующе. Где пациентка?— Наверху, — отрезаю я сухо. — Случай из ряда вон выходящий. Магическое истощение, последствия сильного стресса... и весьма специфическая беременность. Держи свой язык за зубами, Эдуард, если тебе дорога твоя практика.Он лишь понимающе хмыкает. Мы поднимаемся по скрипучим ступеням обратно в спальню.Я аккуратно приоткрываю дверь. Ты уже успела укутаться в мой тяжелый шерстяной плащ, который делает тебя похожей на хрупкую черную птицу. Твои роскошные каштановые локоны волной спускаются по плечам, а изумрудные глаза смотрят настороженно, но спокойно. Зелье подействовало — бледности как не бывало.— Прошу, Лина, не волнуйся, — я прохожу вперед и сажусь на край кровати, забирая твою холодную ладонь в свою, чтобы ты чувствовала мою поддержку. — Это Эдуард. Он проверит твои потоки магии.Целитель вежливо кланяется, достает свою палочку и делает несколько сложных, плавных пассов в воздухе над твоим животом. Пространство вокруг тебя начинает светиться мягким лазурным светом. Эдуард внимательно всматривается в диагностические руны, парящие в воздухе, и вдруг его брови стремительно ползут вверх. Он испуганно переводит взгляд с тебя на меня, а затем снова на светящиеся знаки.— Мерлин всемогущий... Северус... — выдыхает целитель, и его рука с палочкой заметно вздрагивает. — Магия крови в этом плоде... она не просто активна. Она разумна! Она формирует речевой центр магии прямо сейчас! Я никогда... никогда не видел ничего подобного за сорок лет практики!В этот момент лазурное свечение вокруг твоего живота идет рябью, и Элайджа, которому явно надоело, что его тыкают палочкой, выдает свой сонный, но жутко недовольный басок:— Эй, дядя, полегче с палочкой! Ты мне мешаешь! Папуля, скажи ему, чтобы он перестал щекотать меня своей магией!Целитель Эдуард от неожиданности роняет палочку прямо на ковер и бледнеет так, словно увидел самого Салазара Слизерина.Я с трудом сдерживаю кривую усмешку, крепче сжимая твои пальцы, и перевожу взгляд на тебя. Ты испуганно прижимаешься ко мне, пряча лицо на моей груди и крепко обнимая за шею сквозь складки моего плаща. Твой растерянный шепот: «И чё делать теперь?» — звучит так беззащитно, что я чувствую, как во мне закипает яростное желание оградить тебя от всего мира.Я крепко обнимаю тебя одной рукой за талию, прижимая к себе, а второй успокаивающе глажу по твоим роскошным каштановым локонам.— Спокойно, Лина. Всё под контролем, — мой голос звучит как низкий, вибрирующий рокот, возвращая в комнату ощущение полной безопасности.Я перевожу свой леденящий, уничтожающий взгляд на целителя, который до сих пор стоит с открытым ртом, судорожно поднимая палочку с ковра. Под моим тяжелым взором Эдуард мгновенно подтягивается и сглатывает ком в горле. Вся его паника улетучивается перед страхом разозлить грозу подземелий Хогвартса.— Эдуард, — чеканю я каждый слог с угрожающей, опасной бархатистостью. — Ты сейчас закроешь свой саквояж. Ты вернешься в Мунго. И ты забудешь всё, что услышал и увидел в этом доме. В противном случае, я лично угощу тебя зельем, после которого ты не вспомнишь даже собственное имя. Протокол осмотра — идеальное здоровье матери и плода. Я доступно изъясняюсь?— Аб-абсолютно, Северус, — целитель поспешно кивает, бледнея еще сильнее. — Физически она... она в полном порядке. Зелье восстановило каналы. Плод развивается невероятно быстро, но стабильно. Ей нужен покой, хорошее питание и... никакой магии в ближайшие недели. Я ухожу.Он стремительно собирает вещи и буквально выбегает из спальни, а снизу доносится спасительный глухой хлопок его аппарации. Мы снова остаемся одни.Элайджа внутри тебя довольно сопит, явно гордый тем, как лихо выставили назойливого доктора.Я слегка отстраняю тебя за плечи, чтобы заглянуть в твои испуганные изумрудные глаза. Мои пальцы нежно оглаживают твои щеки, стирая остатки тревоги.— Что делать? — я криво, но очень тепло усмехаюсь, глядя на твои надутые губки. — Во-первых, выдохнуть. Ты и наш несносный сын в полной безопасности. Во-вторых, слушаться меня. Гоблины и этот шарлатан правы в одном — Элайджа забирает слишком много твоих сил на свои... разговоры. Отныне ты на моем личном обеспечении.Я аккуратно укладываю тебя обратно на подушки и укрываю одеялом, удерживая твою руку в своей. — Отдыхай, Лина, — тихо произношу я, натягивая одеяло до самых твоих плеч и стараясь, чтобы мой голос звучал максимально ровно .Но внутри меня снова вспыхивает тот самый пожар, который я так отчаянно пытался потушить в подвале у котлов. Окклюменция, шпионская выдержка, обеты — всё летит к черту, когда ты лежишь в моей постели, растрепанная, с каштановыми локонами, разметавшимися по подушке, и смотришь на меня своими невероятными зелеными глазами.Мой взгляд помимо воли опускается к твоим губам, все еще хранящим вкус ночного поцелуя, а затем скользит ниже, по очертаниям твоего тела под тонкой тканью. Мои мысли мгновенно заполняются картинами, от которых кровь закипает в венах. Я вспоминаю твой сладкий, тихий стон, то, как ты выгибалась в моих руках, и то, как вызывающе коротко сидела на тебе эта черная мини-юбка в Косом переулке. Внизу живота разливается тяжелая, мучительная волна вожделения. Мне до безумия, до дрожи в пальцах хочется сорвать это одеяло, прижать твои запястья к матрасу и взять тебя так страстно и глубоко, чтобы ты забыла обо всем на свете, кроме моего имени. Мне тесно под этой черной мантией, дыхание становится рваным, а зрачки расширяются, затапливая всю радужку черным цветом.Я судорожно сглатываю ком в горле и резко отвожу взгляд, пытаясь вернуть контроль над собственным телом. Но утаить это сумасшествие в нашем доме теперь просто невозможно.Под одеялом раздается суетливое шуршание, и Элайджа, который только-только затих, снова сдает меня со всеми потрохами. Его приглушенный детский басок звучит до досады весело и громко:— О-о-о! Мама, держись! У папули в голове опять начался тот самый пожар! Ой, какие картинки... Пап, ну ты даешь! Ты снова думаешь про мамины ножки и про то, как она стонет! Мама, скажи ему, чтобы он перестал так громко хотеть тебя, у меня от его мыслей кровь в животе бурлит!Я замираю, затаив дыхание, и медленно поворачиваю голову к тебе. Мое лицо заливает густой румянец смущения, смешанный с темной, непреклонной страстью. Скрывать это больше нет смысла — наш сын буквально озвучил каждое мое грязное, порочное желание.Я нависаю над тобой, опираясь руками по обе стороны от твоей головы, и пронзительно смотрю в твои изумрудные глаза.— Твой защитник... слишком много знает, — хрипло, почти интимно выдыхаю я прямо тебе в губы. — Но он прав. Я едва сдерживаю себя, Лина. Глава десятая "Жаркая сцена" — Ты невыносима, — хрипло выдыхаю я прямо тебе в губы.Мой шпионский самоконтроль окончательно летит к черту, разбиваясь вдребезги о твою упрямую, сладкую настойчивость. Твое «давай сначала пальцами» звучит как приговор для моей и без того измученной выдержки. Я больше не могу и не хочу изображать из себя святого профессора, когда ты лежишь передо мной, обжигая своим дыханием и маня этими невероятными зелеными глазами.Я резко, но аккуратно сдергиваю тяжелое шерстяное одеяло, обнажая твои точеные ножки, черную мини-юбку и кружевное белье. Мой взгляд темнеет, превращаясь в два бездонных омута чистой страсти. Камин вовсю полыхает, отбрасывая пляшущие тени на стены нашей спальни.— Элайджа, — мой голос звучит как низкий, вибрирующий рокот, наполненный непреклонной властью. — Немедленно закрой свои ментальные уши и глаза. Твой отец приступает к... лечению твоей матери. И это не обсуждается.Под одеялом раздается испуганное и смущенное шуршание.— Ой-ой-ой! Всё, ухожу-ухожу! — поспешно лепечет наш сын, и его голосок стремительно затихает, уходя в самую глубь магии крови. — Папуля, только аккуратнее там с мамой! Я ставлю ментальный блок!В комнате воцаряется абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием. Я забираюсь на постель, раздвигая твои колени и устраиваясь между ними. Мой черный сюртук резко контрастирует с твоей бледной кожей.Я перехватываю твои запястья, прижимая их к подушке над твоей головой, и медленно опускаю свои длинные, прохладные пальцы другой руки к краю твоей черной юбки. Мое прикосновение заставляет тебя крупно вздрогнуть. Я бережно, но властно ласкаю твое бедро, поднимаясь всё выше, к самому сокровенному центру твоего наслаждения.— Ты сама этого напросилась, Лина, — шепчу я, едва касаясь твоих губ своими, пока мои пальцы находят твою горячую, влажную плоть сквозь тонкое кружево. — Я буду нежен. Но я заставлю тебя забыть всё, кроме моего имени.Мои пальцы делают первое, медленное, сводящее с ума движение, проникая в твою сладость, и я внимательно вглядываюсь в твое лицо, ловя каждый твой вздох. Твои сладкие, протяжные стоны затапливают полумрак спальни, и этот звук пьянит меня сильнее самого чистого Амортенция. Когда ты выгибаешься мне навстречу, вжимаясь в мои пальцы, я теряю остатки рассудка. Твое «да... еще» звучит как самый желанный приказ в моей жизни.Мои длинные, прохладные пальцы ускоряют темп, двигаясь внутри тебя уверенно, но невероятно бережно. Я ласкаю тебя, изучая каждый изгиб, каждую горячую каплю твоей сладости. Твои каштановые локоны безумной волной разметались по подушкам, а на щеках горит яркий, лихорадочный румянец страсти.Я отпускаю твои запястья, и моя ладонь мгновенно перемещается выше, ложась на твою аккуратную грудь второго размера сквозь тонкую ткань блузки. Я сжимаю её, лаская пальцами сосок, отчего твои стоны становятся еще громче и прерывистее. Каминное пламя яростно пляшет на стенах, отражая наши тени, слившиеся в едином порыве.— Лина... — хриплю я тебе прямо в губы, с трудом сдерживая собственное тяжелое, рваное дыхание. Мой взгляд прикован к твоим затуманенным изумрудным глазам. — Смотри на меня... Только на меня.Я делаю пальцами несколько глубоких, сильных толчков, одновременно лаская твою самую чувствительную точку, заставляя тебя оказаться на самом краю блаженства. Твои стоны становятся громче и прерывистее, срываясь на отчаянный, сладкий шепот: «Ах... Северус... да...»В этот момент сильная волна наслаждения накрывает тебя с головой. Ты резко выгибаешься в моих руках, твои пальцы судорожно впиваются в ткань моего черного сюртука на плечах, а каштановые локоны разметались по всей подушке. Твое тело мелко дрожит в сладких судорогах оргазма, сжимая мои пальцы внутри твоей горячей, влажной глубины.Я замираю над тобой, тяжело и хрипло дыша. Мой взгляд, потемневший от сдерживаемого вожделения, прикован к твоему лицу — к твоим приоткрытым губам и затуманенным, сияющим зеленым глазам. Я медленно и очень аккуратно извлекаю пальцы, давая твоему телу расслабиться после этой мощной разрядки, и опускаюсь рядом, бережно притягивая тебя к своему боку.Моя рука ложится на твою талию, и я укрываю нас обоих тяжелым одеялом до самого подбородка, защищая от прохлады комнаты. В спальне воцаряется тишина, нарушаемая только нашим рваным дыханием и тихим треском дров в камине.Спустя минуту из-под одеяла раздается очень тихий, робкий и слегка сонный голосок Элайджи:— Мам... Пап... Всё уже? Можно мне вернуть ментальную связь? А то у меня левое ушко почти дорисооовалось... и я ужасно хочу спать.Я не удерживаюсь и тихо, бархатно смеюсь, утыкаясь носом в твои шелковистые каштановые волосы.— Можно, Элайджа. Спи, — негромко говорю я в темноту комнаты, чувствуя, как твое сердце постепенно выравнивает свой ход рядом с моим.